I wanna be you slave

Ты говоришь, что небо — это стена, Я говорю, что небо — это окно. Ты говоришь, что небо — это вода, Ты говоришь, что ныряла и видела дно.

***

Ты говоришь, что нет любви, Есть только пряник и плеть. Я говорю, что цветы цветут Потому, что не верят в смерть. Ты говоришь, что не хочешь быть Никому никогда рабой, Я говорю — значит будет рабом Тот, кто будет с тобой. НАУТИЛУС — «Небо и трава» Клавдия переполняет убеждённость, что Гай задумал разыграть через него и Алю гамбит Ксанатоса. Он никак не может сообразить, как любое развитие событий станет полезным боссу. Подвох очевиден, но именно здесь таится изощренность плана Гая — чем заметнее ловушка, тем больше соблазн обхитрить босса. Гай этого и добивается, иначе бы пресекал деловые схемы среди финансистов и бериков, связь с некоторыми шнырами и сложновыдуманные схемы Дионисия Тиграновича. Какую именно цель босс преследует в этот раз? Алевтина и он также далеки от шныров, как и сам Гай; если ему мешает Белдо — убрать его не представляет трудности самому боссу, без перехлеста власти. Столетия жизни приучили Гая к дотошному изучению противников и соперников: он пригревал тех, кого считал потенциально опасным. Кодекс ныряльщиков был окончательно выверен не раньше сороковых годов двадцатого века, после войны. Ведьмари обходились без единого устава. Слишком много вариантов, как ты разовьешь свой потенциал. Клавдий предполагает, что шныры столь часто срезаются именно из-за ампутированных возможностей: семья, карьера, реализация своих мечт, улучшение навыков, получение образования, путешествия — забудь! У тебя есть нырки. Стоит только потерять возможность нырять из-за болезни сердца, артрита, кровотечений, перепадов давления будь добр отправиться в утиль. Или добро пожаловать к ведьмарям. У эталонного ведьмаря тоже редко встречаются семьи, слабости и привязанности. Ничего, кроме работы и застарелой обиды на мир, в котором им не досталось велосипеда, игрушки или внимания, отданного младшему брату, и попытки заткнуть эту подгнившую дыру в сердце «бэнтли», арбалетами ручной сборки или медленным самоуничтожением. Эльб поддержит тело в жизнеспособном состоянии, а большего и не требуется. Будь послушной марионеткой, возьми монетку, можешь даже кричать, что ты никому не служишь. Но мы-то знаем правду, да? Клавдию сдаётся, он далеко не первый, кто сидит в тёмном углу на полу и жалеет себя. Первым был Мокша Гай. Обиженный мальчишка не старше двадцати лет, поверивший в чудо и готовый отдать жизнь за друга. Друга ли? Отвергнутый не только самим Митяем, но и его чистым, прекрасным миром… Создания из болота почуяли его обиду, завладели умом и нащупали самое сокровенное — желание оказаться достойным двушки. Достойным Митяя, ещё при жизни знавшим ответы на те вопросы, что терзали всех сомневающихся шныров. Клавдий запускает пальцы в светлые волосы, локти упираются в колени. Перед глазами — юный Мокша Гай. Восторг в звонком голосе, чёрные кудри и пронзительная синева глаз заставляет девушек шептаться и отводить взгляды, в желании угодить Митяю сколько наивности и доверия… Цинизм и скептицизм есть ни что иное, как растраченные наивность и вера. Смартфон на журнальном столике вибрирует, напоминая Клавдию — пора. Собирайся. Клавдий ползёт к ванной комнате, сбрасывает халат и носки. Лишь включив душ, он позволяет себе истерически расхохотаться. Холодная вода льётся ему на спину, а он продолжает захлебываться смехом. Что, если у Гая в кой-то веки нет никаких глубинных целей и он попросту развлекается? Прочитал о Гае Цезаре Калигуле и его оргиях и решил, что раз тоже зовётся Гаем, то стоит попробовать устроить на своей базе нечто подобное.

***

Гай приходит сам, не интересуясь, вовремя ли он. Вальяжно рассевшись в велюровом кресле, Гай смотрит будто бы не на саму Алевтину, а на её трюмо. Резная мебель, особенно не заводская, имитирующая «старину», а начала двадцатого века или ручной работы могла о многом рассказать Гаю. Например, о том, что дедушка Алевтины занимался резьбой по дереву и зарабатывал на жизнь, продавая свою мебель. Гай замечает и порозовевшие белки глаз, и нервные изломанные движения расчёски, и то, как Алевтина смотрит на него в отражении. Смятение, желание понять его истинные мотивы, боязнь быть отверженной, влечение, недосказанность, так много человеческих чувств в едином водовороте. Встав позади неё, Гай принимается отделять локоны один от другого. Кудрявые волосы не терпят многократных движений щёткой — они лишь пушатся от этого. У Алевтины волосы длинные, до талии — Гай погружает в них руки до локтя. Костяшками пальцев, белой каемкой ногтей он касается шёлкового халата на спине Али. Руки Гая обвивают её, привлекают к себе. — Коснись меня. — Требует Гай, отгибая рукав бадлона. Аля изумлена. Запрет на прикосновения к Мастеру прописан в контракте. Гай исключал сексуальную связь и не собирался обнажаться во время их сессий. Кончики её пальцев едва скользят по его предплечью. Ресницы Гая подрагивают, он качает головой. Принимает решение.  — Помоги мне раздеться. — Голос у Гая резко садится, ни намёка на привычный перезвон серебряных колокольчиков. От волнения Аля не знает, что и думать. Промежутки между ударами сердца становятся все более резкими, во рту пересыхает, язык прилипает к нёбу. Аля просит Гая поднять руки. Ремень позвякивает пряжкой — она расстегнула его, чтобы ухватиться за низ водолазки. Гай худосочный, даже хрупкий — мышцы практически отсутствуют, гладкая кожа лишена родинок, шрамов, неровностей. Гай тянется к пояску шелкового халата.  — Ты можешь использовать стоп-слово. Помни об этом. — Напоминает Гай. На его губах — мелкие трещинки, как зимой, в самый лютый мороз. Гай целуется нежно, даже робко. Без языка. Боится сделать неприятно? Он прерывает поцелуй, когда Аля пытается разжать его губы своим языком. Гай на вкус… Острый, чуть щиплет рот, как от анестетика.  — Аля… Я ядовитый. — Гай смотрит ей в светло-карие глаза и сообщает это так, как будто говорит о резусе крови: — из-за симбиоза… Во мне половина от эльба, все биологические жидкости близки к их токсичной слизи. В лучшем случае — разовая интоксикация. В худшем… — Мне не страшно. — Обрывает объяснение Аля: — Я… Да. Ты знаешь. — Гай не настаивает на произнесении «люблю тебя». Аля прикидывает в уме, связана ли ядовитость проникшего в тело Гая эльба с тем, что он не способен к зачатию. — Сильнее всего отравлена кровь, может быть… Все обойдётся. — Рассеянно бормочет Гай. Алевтина обнимает его, гладит по смуглым, с оливковым отливом, плечам. — Поэтому ты не даёшь себя трогать? — Алевтина не обманывает себя, само бытие ведьмарем убивает. Разница лишь в преследуемых целях. Для кого-то это псиос, деньги, власть, месть миру… Для неё же — быть с Гаем. Узнать все, что он знает. Принять все, что он готов отдать. Вместо ответа, Гай берет её ладонь в свою и направляет под джинсы. Трепещущий Гай с полуприкрытыми полузакатанными глазами представляет из себя извращенное зрелище. От возбуждения Гай перестаёт ежесекундно меняться в лице: черты приобретают правильные пропорции, как у греческой статуи. Он откидывается в кресло, Аля помогает ему избавиться от одежды. Гай одаривает её красноречивым взглядом, когда она зависает над ним сверху, высвобождаясь из халатика. Аля готова «вести», будучи сверху.  — Нет. — Мягко остановил её Гай: — контроль останется у меня. Он подаётся вперёд, целует её под грудь, берет за запястье и усаживает к себе на колени. Одним кульбитом они меняют положение в пространстве. Аля полулежит в кресле, Гай над ней, дразнит, не торопится — он поглаживает её половые губы, клитор своим органом, но не входит, сохраняя тот самый барьер. Лицо в окружении кудрей сосредоточенное, недвижимое. — Гай… — Зовёт его Аля, ладонью проводит по его лицу. Гай входит и стонет в голос, совершает обратное движение и входит снова до предела. Он совершает пробные, размеренные движения. Гай редко чувствует себя настолько живым. Желания, переполняющие его такие яркие, острые и простые: целоваться, кричать от переполняющих эмоций, найти точку опоры и приноровиться к ритму собственного тела и дойти до изнеможения. Они сплетаются, как змеи: её правая рука вскинута и Гай держит ладонь Али в своей, ноготочки левой царапают плечи Гая, левая нога, согнутая в колене, закинута ему на талию, а правая оказалась между ног самого Гая. Гай наполняет новым значением само понятие экстаза. Её Гай, ни с кем не делимый. После душа им пора собираться на мероприятие, где за Алевтиной официально закрепится статус госпожи для Клавдия. Гай снова деловит, спокоен и ведёт себя загадочно. Он ценит её верность, но ему нужно, чтобы сессии — полноценные, с сексуальным контактом с Клайвом проводила она. Где здесь логика? Аля прыскает мистом себе лицо, протирает его тоником, вспоминая пальцы Гая в своих волосах, чувственные поцелуи, его движения и то, как она растаяла в неге, потерялась в пространстве и времени. Всего лишь час назад её главное желание сбылось: она принадлежала Гаю, а он хотел быть с ней и ни на секунду не расставаться. Гай помогает ей собраться: застегивает винтажное чёрное платье с золотыми цепями на талии и груди; надевает на неё тяжёлое и холодное колье — так называемый «золотой ошейник». Аля испытывает лёгкое головокружение — не то Гай и впрямь ядовит, не то буквально вскружил ей голову. Она воспроизводит снова и снова окаменевшее, ставшее чётким, человеческим лицо Мокши Гая с ярко-синими глазами. Может, есть ещё способ для него быть человеком? Или точка невозврата пересечена уже несколько столетий назад.