I wanna be you slave

Вторую сессию — бондаж через одежду, Алевтина планировала провести на Патриарших прудах, но не учла один крошечный нюанс. С первых дней сентября погода переменилась с сицилийской жары на мрачно-дождливую.  — Людное место, будний день, ранний час… Что могло пойти не так? — Саркастически отзывается Клавдий. Он играется с прыгуном, глядя через зелёное стеклышко на экран смартфона. Таким образом можно узреть настоящую мысль человека, написавшего «Сто лет не виделись! Есть свободный денёк?» или «Ваша встреча перенесена на 20.09 в 18.00». При желании у пруда можно найти множество укромных мест для обвязывания Клайва. Прохожих практически нет — всему виной мелкая морось и пронизывающий влажный холод. — Не мог предупредить, что тут такая холодрыга? — Негодует Аля. Последнюю неделю она безвылазно находилась на базе, разбираясь с архивами боевых ведьм. В отличии от шныров, едва ли записывающих фамилии новобранцев, в их организации ведётся строгий подсчёт. Гай требовал составить списки всех живых гадалок и прорицательниц по мере убывания их сил. Нынче Аля пыталась согреться, обхватив себя руками. Не изменяя своему стилю, она облачилась в чёрное боди с глубочайшим треугольным вырезом на груди без лифа. В спортивной сумке ничего, кроме девайсов для сессии, не уместилось. — Хотя бы в джинсах. — Фамильярно бурчит Клавдий и элегантным жестом накидывает ей на плечи пиджак, оставшись в плотной водолазке цвета кофе с молоком. — Без панибратства, прошу тебя. — А то что? Помнешь мне плечи? Сделаешь минет? — Клавдий облизнул губы: — заставь себя слушаться. Алевтина фыркает. Действительно, с чего она взяла, что Клавдий способен воспринимать мягкость не как проявление слабости? — Скажу прямо. Хотя ты и протеже Гая, но слепить из тебя Госпожу не получится. Аля вскидывает брови в немом вопросе, а Клавдий распаляется, продолжая: — Саб должен видеть в доминате власть. Иначе какие бы ты наказания не применяла, подчинить себе чужую волю не выйдет. — Дисциплина в аббревиатуре БДСМ тебе о чем-нибудь говорит? — Он ведь нарывается. Заставляет применять к нему жёсткие методы. Алевтина замирает на пешеходной дорожке, останавливая Клавдия. Блондин давит на неё — ростом, размерами, нависающей позой. На неё. Берсерков одним движением расшвыривающую, если Гаю потребуется. — Клавдий, а я ведь знаю твою девиацию. — Задумчиво тянет Аля: — ты мазохист-провокатор. Пускай ответственность за твои страдания лежат на ком-то ещё, пока ты притворяешься жертвой. Клавдий издаёт краткий смешок.  — Я? Жертва?! — Злится он. Провокация сработала. Ладонь Али опускается в наружный карман спортивной сумки, пока Клавдий возмущается тем, что она сочла его жертвой. В следующую минуту Клавдий испытывает острое жжение в заломленной кисти левой руки. Холодный металл царапает кожу запястья. Его руки оказались скованы за спиной наручниками с милым названием «Нежность 1» в пару молниеносных перемещений Алевтины. Она словно протанцевала вокруг него и вернулась на прежнее место. — Хочешь выпутаться? Заколдовать их? Снять? — Нараспев произнесла Аля. Клавдий помотал головой. Наручники. Идеальный подход. Лишив его возможности двигать руками, Аля блокирует не только свободу его движений, но и большую часть магических маневров. — Готов мне повиноваться? — Её голос звучит холодно, царственно. Клавдий преклоняет колено, глазами скользя по фигуре в своём пиджаке. Золотые цепочки на ключицах и шее спускаются в ложбинку груди. Покрывшие деликатную кожу мурашки — свидетельство её безупречной отзывчивости. Прижаться губами к налитым соскам через ткань, стоя на коленях. Прямо тут, в сквере. Руки скованы, но и без них можно прижаться к Алевтине, согревать и тереться… Мягкая податливая упругость её тела в слиянии с его — натренированным, взбудораженным, налитым кровью… Повиноваться её приказам, усиливающим желание… Собственный опекун Клавдия усиливал его распаленное воображение. В ту пору, когда его ровесники лапали девчонок за ляжки в промозглых осенних парках, предварительно угостив пассию дешёвеньким кофе, Клавдий нырял на двушку. Вместо свиданий и быстрого студенческого тискания он предпочитал ездить в библиотеку и добирать пропущенные знания. Школу, кроме приходской, где его научили читать на старорусском, Клавдий не посещал. Но за несколько лет в ШНыре он умудрился экстерном сдать все экзамены и поступить на заочное в университет Дружбы Народов.  — Готов служить своей Госпоже. — Клавдий целует её в бирюзовые венки на запястье, носом ведёт по коже. — Стану, кем прикажете. Рыцарем, защитником. Пажом. Рабом. — Патетично заявляет он. Аля берёт его за золотистые волосы и оттягивает за них, заставляя поднять лицо. Её слух цепляется за пажа. Судя по добавочным пунктам контракта, Клавдий тяготеет к пажизму. — Не унижайся слишком сильно. Тебе это не идёт. Встань. Пока Клавдий распрямляется, Аля проводит руками по его бицепсам и грудным мышцам, задумываясь. Клавдий силен не только из-за закладки, но и физически мало чем уступает гиельим наездникам, обгоняя по форме средних берсерков. Ещё и с аналитическим типом мышления. Гай ценит «универсальных солдат» — берсерков с магическими дарами, финансистов, годных к бою. Зачем же он отдал лучшего ей? Но вслух она произносит иное:  — Слишком холодно. Пошли что ли в кафе, кофе с коньяком пить? — Д-да, а то я уже задубел. — Заметно. — Аля переводит взгляд вниз, к паху Клавдия и улыбается: — наручники снять? — Стоит, пока нам не стали задавать неудобные вопросы. Кафе находится за пятнадцать минут — маленькое, свежеоткрытое, обставленное белой икеевской мебелью. На проводах раскачиваются стилизованные оранжевые лампочки Ильича. Клавдий пригибается, огибает светильники и усаживает Алю за угловой диван. Сонная официантка приносит им кофе, ликёр и пледы и записывает заказ — пасту с морепродуктами и солёные вафли с сырным кремом и лососем. Клавдий ухаживает за Алей— расправляет на коленях плед, щедро сдабривает её раф «Бейлизом». Он оглядывается и, быстро приклонив колено, целует её запястье.  — Придвигайся, — предлагает Аля, оттаяв. На смену роковой женщине, что в парке поставила его на колени, приходит весёлая кудрявая девчонка, порозовевшая от алкоголя в кофе. Клавдий берет чашечку кофе, оттопыривая мизинец и безымянный палец — чисто аристократ девятнадцатого столетия. — Тсс. Гляди. Шныры. — Шепчет Клавдий и оттопыреным мизинцем указывает на такой же угловой диван у входа. Двое — паренёк в камуфляжной куртке и рыжая веснушчатая девчонка лет двадцати спорили, что заказать. — Фри! И какао! — Настаивала девушка. — Картошка в горшочке. Она дешевле и в ней точно будет мясо.— Сдержанно, но начиная сердится, заявил парень: — а какао я тебе сам сварю. Алевтина, не лишённая критического мышления, хотела уточнить, с чего Клайв взял, что эти студенты — шныры, пока не прислушалась. — Ага, на примусе. На сгущенке и дождевой воде. — Я её фильтровал! И кипятил! — Знаю я твоё фильтровал! Носок с камнями, носок с песком и платок с активированным углем. — Ладно, я возьму тебе твоё какао. Девушка торжествующе вздернула к потолку и без того курносый нос. Когда к ним подошла официантка, парень с насупленным видом заказал какао — с зефирками, конечно же, и фри. И ничего больше. — Похоже, с деньгами у них совсем туго. — У Клавдия зачесалась совесть. — Предлагаешь, подойти к ним, сказать — «ребятки, вам привет от финансового форта» и предложить отобедать за наш счёт? — Отозвалась Аля. — Давай втихую закажем то, чего они хотели, им на стол. — Метод истинного шныра. Бросить в кого-то пирожком и убежать. Или оставлять напротив заброшенных складов и горелых домов баночки с супом и вареньем. Когда официантка принесла им вафли и пасту, Клавдий попросил девушку принести подросткам суп, жаркое и пироженки с крутящейся стойки. Стойка удачно прикрывала их стол, из-за чего единственные посетители кафе не замечали друг друга. Шныры даже не пытались маскироваться и притворяться обычными студентами. Рыжая, активно жестикулируя, рассказывала о том, как они на днях ходили в рейд к писателям. Ослик Фантом по-прежнему тянул свою лямку заказной музы для перебравшихся в Копытово гениев.  — Представляешь, я его глажу, забыв о том, что Фантом… Фантом! Ты ведь понимаешь? — Угу. — Парень провожал грустными глазами исчезающую картошку фри. — И меня так накрыло! Помнишь того, застенчивого, с красными глазами, который про кладбища пишет? — Елизаров. Он ещё песни поёт. — Я ему все обои мелко так исписала. Где могла дотянуться! Он идёт теперь на кухню пить чай, и читает о моем Маркизе. Идёт обратно — снова Маркиз. — Бедный писатель… Я искренне надеюсь, у него найдутся деньги на новые обои. — Фыркнул Клавдий. — А я надеюсь, что этот маркиз не Де Сад. — Алевтина тяжело вздохнула. Понятно дело, парень выслушивает рыжую чисто из-за влюблённости. Потому и ставит её какао выше своего полноценного обеда. Почему шныров так тянет встречаться и образовывать семьи с товарищами-погодками? Нет бы, присмотреться к людям вокруг, найти кого-то за территорией школы ныряльщиков. Врача, полицейского, пожарного — раз уж охота добро причинять. Ветеринара, домашнюю девочку с пирожками или умную язвительную студентку юрфака. Чтобы иметь извне голос разума, некий якорь, привязывающий к этому миру. Подобные незрелые романы лишь культивируются старшими шнырами и одобряются педсоставом. В отличии от связей с противоположной стороной. Девушками ШНыра уже много лет подряд пересказывалась история талантливой ныряльщицы и ведьмаря-мага. Ещё за сорок лет до её рождения он уже обладал собственной толпой поклонниц, но встретив её, ласточкой ныряющую в небо, влюбился сам. Он задаривал её подарками. Ждал поутру с дефицитными букетами роз, лишь бы она удостоила его взгляда. Разумеется, она его презирала, а розы раздавала всем желающим. Маг не пытался склонить её на свою сторону, зато готов был принять её — усталую, озлобленную, лишенную надежд. А потом она разбилась. — Он был старше её, она была хороша, в её маленьком теле гостила душа… — Озарение, что этим магом мог быть Белдо, посетило Алевтину только сейчас. Официантка, принесшая шнырам жаркое и суп, начала что-то плести про то, что студенты у них клиенты дня и вообще, сегодня у кафе юбилей, полгода с дня открытия.  — А через полмесяца у них тут будут тусоваться практически все средние и младшие шныры, инкубаторы, блудные венды и патрулирующие город берики. — Хмыкнул Клавдий.  — Почему бы и нет? Парень тут же накинулся на жаркое, а девчонка, морща курносый нос-кнопку, вдруг произнесла:  — Сашка, как можно быть таким доверчивым?! Тут по-любому где-то ведьмари сидят в засаде.  — Ага. И покупают нам пожрать. Отвлекают внимание от того, как Гай и Белдо на Болотной площади запускают эльбов в наш мир. — Запускают. Как воздушные шарики в небо. — Клавдий подавился коротким смешком.  — Ну, может, они знали моего папу… — Сникла Рина, всматриваясь. По Клавдию и Але она едва мазнула взглядом.  — Там какая-то парочка, но они не сильно тянут на берика и ведьму. Ни амулетов, ни топора. Клавдий закатил глаза. Амулеты, пестрые жилеточки, благовония, тюрбаны, тёмные очки — всего лишь антураж.  — Не злись только. — Аля слегка щипает Клавдия за бок и нащупывает под водолазкой ещё один слой.  — Ты в термобелье?! Гад! — Искренне возмущается Аля, замерзшая даже в пиджаке. Клавдий попытался увильнуть от неё, но внезапно Аля оказалась прямо перед ним, лицом к лицу, упирающая руки в бедра. Инициатором поцелуя выступила Алевтина. Её ладони обвились вокруг его лица, шеи, пальцы собирали и сжимали жёсткие, колючие, светлые волосы, так не похожие на скользящие завитки кудрей Гая. Всё неправильно, всё не так. Её увлечение этим дурным блондином, на котором места живого нет — побочный остаток заклятия. — А я тебе о чём? Обычные влюбленные! — Воскликнул Сашка, наблюдая за тем, как кудрявая женщина выбегает на улицу.  — Знаешь, о чём я подумал? — Клавдий находит её у пруда, дав побыть наедине ровно столько, сколько требовалось. Её колотит, губы дрожат, ноги немеют и наливаются свинцовой тяжестью.  — О чём? — Без эмоций спрашивает Алевтина. — Шнырами от хорошей жизни не становятся. Составить бы какую-никакую аналитику за последние пятьдесят лет. У половины семья неполная, другие или живут в нечеловеческих условиях впятером в однушке с бабушкой-инвалидом, или сами какие-то неполноценные, или отец-алкоголик, которого мать всю жизнь «спасает». Жалко мне всех этих детишек. У нас же, у них на всех один гештальт! «Меня полюбят, если я сделаю что-нибудь хорошее». Столько ожиданий, столько чувства вины и нет права на ошибку! Захочешь исправить себя, такого юродивого, неправильного — значит, точно неправильный! И это, Митяя вашего раздери, в пятнадцать-шестнадцать лет! Когда ты не способен плохое в себе искоренить, но и хорошего не видишь. Иди, помоги другим, не будь эгоистом! Я ведь пытался! Пытался быть справедливым и добрым… — Клавдий, тише. Иди сюда. — Аля обнимает его, утешает. Не выпивает его боль, а даёт выговориться. Природная эмпатия подсказывает, что такое не убирается пассами и дарами закладок, а навеки застревает в глубине сердца. Оставляет отпечаток без шансов его стереть. — У меня ведь… Шансов никаких выбраться… не призови меня золотая пчела. — Откуда выбраться? — Из секты той. От бабки своей, шизанутой на всю голову. Считаешь, мазохист и прусь по истязаниям? Не-а, я к такому с детства привык. А там понеслось… Меня отпускает лишь тогда, когда прям максимально поганое. Вот, думаешь, откуда я читать на старорусском умею? Так я до пятнадцати лишь псалтирь и всякие жития дораскольные читал. Помнишь, мы с тобой первошныровские летописи изучали? — Клавдий… Ты… Что с тобой случилось? Что ты пережил? — Аля ощущает, как на глаза у неё наворачиваются слезы. — Пережил уже. Не надо про это.