I wanna be you slave

Алевтина никогда не притязала на семейность и детей. Обделенной отсутствием мужа и ребёнка она себя не считала. В тот отрезок времени, когда школа ныряльщиков захлопнула перед ней свои двери, а Белдо и Гай даже не появились на горизонте, Аля свыкалась со жгущим её изнутри даром закладки и говорила с мамой. Гораздо чаще, чем при жизни. Мысленно взывая к покойной, Аля аргументировала своё одиночество тем, что не готова следовать её шаблону. Родить «для себя», чтобы переложить на ребёнка свои несбывшиеся мечты и требовать от него свершений — без неё, пожалуйста. Резко выброшенная из обособленной сферы существования шныров, с их лекциями и рукописями восемнадцатого века, нырками и еженедельными машрбросками на двадцать километров, Аля сумела адаптироваться. Собирая деньги на билет до родного Санкт-Петербурга, Аля ночевала у Лизаветы — приятельницы, выбывшей из ШНыра до первого нырка. Муж Лизы мотался по командировкам в Самару, а сама она готовилась к родам. Её большой белесый, похожий на яйцо, живот в бордовых прожилках, произвёл на Алевтину отталкивающее впечатление. Сама же Лизавета казалась счастливой и трещала без умолку о том, какой её Серёжа рукастый — сам собрал кроватку и модуль, какие шкафчики на кухне он будет делать, когда приедет из Самары, и как они ждали появления малыша. Ребёнок был долгожданный, нужный обоим родителям. Аля в тоске и смутных чувствах проводила параллели со своим отрочеством и детством — продлёнка и секция гимнастики, позволяющие маме работать допоздна и не беспокоиться, чем мается дочь. Пустая квартира и холодные котлеты, меланхоличное бормотание телевизора, эхо страшных голосов взрослых дядь в прокуренной парадной и смешки нюхающих клей подростков. По вечерам от мамы веяло тонкими дамскими сигаретами. Усталым голосом она объявляла «я принесла тебе кое-что» и за этой волшебной для Али фразой следовал подарок. Сладости, мягкая игрушка, энциклопедия с картинками, cd-плеер «Sony». Алевтина уехала после того, как Лиза родила мальчика — сливового, нечеловеческого совершенно, оттенка, ночами пищащего даже, а не плачущего. Лиза, уже не такая радостная, обхаживала Славушку и лепетала ему какие-то замечательные слова. Самый красивый, драгоценный, родной. Аля покинула Лизу и Сергея не из-за младенца, просто скопилась нужная сумма на билет и первые пару недель в Питере. Да и тяготила её близость к чужому счастью, не имеющему с её образом жизни никаких точек соприкосновения. Санкт-Петербург встретил её первым снегом в октябре, долгой затяжной простудой, переносимой на ногах, и полным отсутствием электричества в квартире. А чего она хотела — счёта не оплачивались последние года два. Все запасы финансов сожрало московское лечение мамы и последующие похороны. После переезда в родные пенаты для Алевтины наступило смутное бесперспективное, однообразное время. Она подрабатывала уборщицей в хосписе и на исторической кафедре. В хоспис её притянула способность взятой закладки — она могла облегчить страдания уходящих из этого мира. Алевтина сожалела, что не сумела облегчить страдания своей мамы, и считала своим долгом помочь хоть кому-то переносить тяготы. Память Алевтины чётко запечатлела первое правильное применение дара. Её ладони покалывало, как от статического электричества, пока Аля держала за руку не помнящую себя от старости бабулечку, оказавшуюся внезапно — судя по роду застарелых ранений, участницей 588 авиационного полка. Бабулечка называла её внученькой и удивлялась, что же к Але не ходят наперебой свататься женихи. Аля привязалась к пожилой женщине, которой было тяжело даже вставать с кровати, но она до последнего отказывалась ходить в туалет в судно, заявляя, что честь сильнее немощи. Историческую кафедру Алевтина выбрала, исходя из личного увлечения стариной. Педсостав и администрация поражались, по какой причине такая молоденькая красивая девушка моет полы. Она обмолвилась, что недоучилась, пока мама ещё была на этом свете. Сердобольные поварихи оставляли для Алевтины пирожки и котлеты с особым столовским — хлебным привкусом, которые она, заворачивая, несла домой, чтобы неспешно поесть дома, порой единственный раз за сутки. По вечерам, наведя порядок на всех этажах, Аля забиралась на широкий щербатый подоконник на втором лестничном пролёте и листала учебники по истории искусства, литературоведению и другим предметам ВУЗа. Свет уличного фонаря в достаточной мере попадал на странички книги и Аля могла наслаждаться чтением в тихом и пустом крыле института. В декабре — через пять месяцев после её изгнания из рядов небесных ныряльщиков, за этим чтением её застал припозднившийся доктор исторических наук и завкафедрой — Иван Иванович Арчибальдов, худенький беловолосый дедушка с хлестким характером.  — Девушка, ну что же вы творите! — Разведя руками, воскликнул он: — в темноте, под сквозняком! За неделю до сессии!!! Какой курс? Почему не появлялись на лекциях?! Узнав, что Аля всего-навсего уборщица, Иван Иванович начал её отчитывать.  — И тяга есть, раз не лень зрение портить, и голова светлая, так чего же не поступила?! Где вообще после школы моталась, по парням да дискотекам, поди? Аттестат школьный хоть имеется? Господи помилуй, только не рыдай! Терпеть не могу женских слёз. Придёт на зачёт — юбка короткая, голова пустая и начинает давить на жалость, глаза на мокром месте. Пошли чаевничать, опоздавшая. Придумаем для тебя чего-нить. Выслушав Алевтину за чаем с пышками, Иван Иванович зачислил её на первый курс. Преподаватель надавал ей учебников, сказав подготовиться за две недели к зачёту — испытание являлось своего рода проходным экзаменом, успеет Аля или нет. Послаблений чудной девушке Иван Иванович решил не давать. То, что для студентов разжевывалось педсоставом по полгода, Аля изучила за полторы недели. К концу учебного года Иван Иванович ставил её в пример лоботрясам-старшекурсникам и приглашал к себе в гости. Дом Ивана Ивановича больше напоминал музей, чем жилище. Он показывал ей исторические документы и серебряные украшения — броши с вензелями и серьги девятнадцатого века, давал почитать книги из огромной личной библиотеки — Достоевского, «Тихий Дон», «Лето Господне», «Камера Обскура». Детей и внуков у Ивана Ивановича не имелось, зато нашёлся нахальный внучатый племянник, появляющийся у двоюродного деда только ради того, чтобы попросить подкинуть денег. Иван Иванович постоянно ругался с племянником, грозился, что оставит того без наследства, а потом капал себе резко пахнущие сердечные капли. «Отвык я от подобных дрязг, отвык» — говорил он Але. От жалости к Ивану Ивановичу что-то внутри у неё замирало и наполнялось сожалением. Алевтина беспокоилась о состоянии наставника и участвовала в его жизни: ходила на лекции, посещала музейные вечера, по-прежнему брала почитать книги. На третий год учёбы и обыденной жизни в Питере Алевтину начали одолевать страшные боли. Они приходили по ночам: судорогами сведенных икр, острыми когтями впившимися в позвоночник, стреляя в шее и ушах, негнущимися пальцами, бессонницей и мигренями. Ей мерещилось дурное. Упокоенные пациенты хосписа; обгоревший, запутавшийся в электропроводах, пег; светловолосый Клавдий, её верный товарищ по ШНыру, сгинувший без вести за месяц до того, как она взяла закладку, весь окровавленный, избитый и умирающий от кровопотери, сжимающий сияющий синевой камешек. Реже — мама, немая и укоризненная, зажимающая дамскую сигарету пересохшими губами. Тогда же впервые она увидела Гая. Он стоял в темноте, у изголовья кровати с панцирной сеткой и смотрел на неё. Аля кусала наволочку, не находя в себе мужества выдерживать распирающее копошащееся гнилостное чувство внутри рёбер. — Коварная закладка… Ты должна не только отнимать боль, но и использовать накопленное. Иначе оно тебя сожрёт изнутри. — Сообщил ей внезапный гость.  — Кто Вы? — Повторяет Аля, сглатывая согласные, пока не остаётся только протяжное «о-ы». Темнота не отвечает. Ни в первый раз, ни в другие. Аля дурнеет: кожа на лице и руках становится обветренной и шелушится чешуйками, волосы, прежде рассыпающиеся копной кудрей, превратились в невзрачную мышино-блеклую мочалку, в уголках глаз поселяются в одночасье мелкие морщины. Боль приходила каждую ночь, но с ней приходил и он — темноволосый, гибкий, вкрадчивый. Кладущий холодные пальцы ей на лоб. Алевтине не ясно, являлись ли те появления Гая видениями, галлюцинациями или же это происходило наяву. Спросить об этом теперь она не решается. В процессе написания и защиты диплома Аля ощущала себя на сто лет — дряхлой, разбитой. Ноющая боль поселилась в каждом суставе, мозг едва соображал — большую часть повседневных дел она выполняла только под тройной дозой обезболивающего. После защиты Иван Иванович позвал её в булочную, отпраздновать. Он сетовал на нерадивого племянника, переехавшего к нему жить и у Алевтины возникла идея, похожая на реверсивную версию «Преступления и наказания». Ещё полгода она колебалась, смутно представляя что станет с племянником от такой концентрации страданий. Неоднократно Аля прокручивала в теории те действия, которые считала верными и всякий раз ужасалась. Кем она станет, когда боль уйдёт? Но переносить мучения от забранной, отнятой у немощных ноши, она больше не могла. Боль, поселившаяся в её теле, месяцами убаюкиваемая таблетками, ушла не сразу после первого прикосновения Али к кожаной куртке племянника. Он собирался на очередную вписку и не заметил, как Аля, всовывая руку в рукав пальто, задела его по предплечью. В её представлении накопленная боль проходила через её ладони разрядом дефибриллятора, а на деле дар лишь покалывал кончики пальцев. Между ней и племянником создался мост. Несколько раз в отсутствии Ивана Ивановича Аля забегала передать тому книги и, отдавая их, как бы ненароком задевала руки племянника. «На, купи себе антистатик, вечно током бьёшься!» — бросил ей племянник три сотни рублей, не подозревая, что впитал в себя страдания больше двух десятков пожилых людей с застарелыми травмами, запущенным артритом и хроническими болезнями. Он умер через месяц с последнего визита Алевтины, промучавшись весь этот месяц от симптомов множества недиагностируемых заболеваний. Естественно, Иван Иванович попросил Алю присутствовать на похоронах и помочь ему с поминками. На этих похоронах Иван Иванович познакомил Алевтину с Дионисием Тиграновичем — добрым другом его семьи. Изящный Дионисий Тигранович взял её за ладонь, чтобы прочесть судьбу, как он сам выразился и запричитал:  — О, mon ami, да у вас же дар! Vous êtes charmante et talentueuse, знаете, я давно уже ищу одарённых молодых людей, связанных с одной известной в узких кругах… Хе-хе, школой. Вы что-нибудь знаете о ныряльщиках? Аля отпрянула, выдергивая ладонь из цепких лапок Белдо. Не сбиваясь с утешающей интонации, он сообщил ей, что знает о ней всё подчистую. Дионисий добавил, что он никогда никого не принуждает, однако, быть с ним заодно и работать на него куда выгоднее, чем всю жизнь снимать мигрени старушкам и травить хамов в метро. Похоже, он следил за ней — остатки боли Аля сливала через неприятных однокурсников, зачастую, хлопая их по плечу в вагоне метро. Им не грозило ничего страшного, кроме болей на погоду в области поясницы или коленей. Она начала разбираться, сколько чужих болячек может копить в себе, а какие надо срочно выводить. В ШНыре её и других обучающихся предупреждали о Белдо. В отличии от берсерков, Белдо и его маги действовали тихой сапой, подменяя у обывателей понятия. Школы раскрытия личностного потенциала, кабинеты ведических психологов, курсы раскрытия женственности и другие шизотерические лекции постепенно просачивались во все медиа страны и постепенно далёкие от ныряльщиков и ведьмарей люди привыкли к тому что первым делом следует бежать к тарологу, а не к батюшке, если вокруг творится неладное. Аля сомневалась и колебалась, скармливая себя теперь не только впитанной боли, но и страхам. Мог ли кто-нибудь связать воедино загадочные смерти племянника её ректора и эксбициониста, умершего от болевого шока в парке. Насколько шныры добрые, раз дары закладок имеют такие побочные свойства? Через три месяца она появилась на съёмках шоу Дионисия Тиграновича о паранормальном и неизведанном. Она снова оказалась в Москве, переполненной такой повседневной и бытовой магией, маскирующейся под экстрасенсорику. Внезапно, под всеобщие аплодисменты зрителей в телестудии, Дионисий Тигранович вывел в зал Клавдия. Алевтину пронзил его чуть насмешливый прищуренный взгляд, истрактованный как «ага, ты тоже здесь» и внезапно, глядя на высоченного блондина она испытала прилив злости. Нарядился тут в белое, смотрит на всех свысока, хорошо устроился! Небось, он-то не мыл полы, не доедал за студентами объедки и не мёрз по несколько месяцев без отопления! Значит, Клавдий прислужник… Этого… Нелепого попугая Белдо?! Она верила в несгибаемость и непогрешимость остальных шныров, в то, что Клавдий бы не сломался, а нашёл в себе силы жить дальше. Пускай и без нырков. Через месяц-другой Алевтина разберётся, как устроена его векторная магия, способная подчинить себе направление и силу любого предмета, а в тот день, когда они снимали вступительный эпизод шоу «Битва колдунов» Аля мысленно прокручивала время на несколько месяцев назад, до смерти племянника Ивана Ивановича, и вливала все те мучения в Клавдия. Она так и не разгадала, в какой момент Белдо наложил на них заклятия. Возможно даже, что при первой личной встрече. Заранее, так сказать. «Соперничество» само по себе заставляло их из кожи вон лезть, чтобы стать лучше, а «Одержимость» сделала вражду смыслом существования. Засыпая, идя в лучший фитнес-зал Москвы, обедая во время кратких перерывов между шоу и тренировками особых способностей, они хотели только одного — уничтожить противника. Клавдий швырял в неё арбалетные болты, силой разума задавая им направление, а она с помощью псиоса создавала щиты; она доставляла ему кручёную боль с психологическим насилием одним взглядом — теперь тактильный контакт мог понадобится лишь для создания доверия. Аля тренировалась в метании ножей, а Клайв в то же время взялся за нехитрое искусство боя на топорах. Гай научил её управлять и маневрировать на гиеле, отказав в полетах Клавдию из-за его роста, что также укрепило ярость Клавдия, тоскующего по полётам. Гай… Гай! Вот кто воистину изменил её жизнь и показал ей, чего она на самом деле жаждет. То, чего она никогда не получала ни от влюбленных юношей, ни от полётов на пеге, ни от двушки. Разумеется, Алевтина не попала в распоряжение Гая совершенно невинной и неискушенной в любовных делах. На втором курсе к ним, историкам, перевёлся студент-художник. Он носил свои вьющиеся чёрные волосы ниспадающими на лоб, много курил и частенько обращался к незнакомым девушкам не иначе как «Барышня, позвольте вас нарисовать!». Алю покорило не это, а то, как художник — звали его Костя, в семнадцатиградусный мороз бегал на пары в лёгкой ветровочке, заверяя, что ему совсем не холодно. Она увидела в таком поведении родные, шныровские отголоски. Костик угощал её кофе из термоса на крыше общежития, куда они залазили смотреть на вечерний весенний Питер, а она позвала его в свою квартиру на шарлотку с продолжением. «Продолжение» представляло из себя возню на тахте нагишом. Костя восхищался Алей, пытаясь обласкать её языком, а она, прикрыв глаза, думала о другом темнокудром мужчине из своих видений. Кто он, откуда, почему появляется в те ночи, когда боль становится невыносимой? Они встречались около двух месяцев и за этот период Алевтина так и не разобралась, какие чувства она питала к Косте. Симпатия — да, ощущение сходства — нет, они оказались довольно-таки сильно разнящимися во взглядах и интересах. Влечение? Увы, но тоже мимо. Аля могла неделями обходиться без неловкого секса и томных взглядов Кости. Скорее, интерес. В ту пору всех вокруг волновал секс, первая влюблённость. Поход в кино с парнем считался среди однокурсниц важнее, чем подготовка к зачёту. Интерес Али исчерпал себя, а Костя нашёл себе новую пассию — огненно-рыжую Лилю, фотографирующую их курс на плёночный фотоаппарат. У Али камень с души свалился, когда Костя заявил, что хочет предложить Лиле встречаться, но боится ранить чувства Алевтины. «Мы ведь больше не пара?» — уточнил он через полтора месяца, как они в последний раз ходили вместе в музей. Гай подарил ей мириады новых ощущений и дал понять, что требуется Алевтине. В их первую сессию Гай знакомил её с верёвкой и рассказывал, какие бывают виды практик. Флагелляция, напугавшая её своим названием, на практике оказалась всего лишь бичеванием. Гай исполнял с ней только то, что Аля стремилась попробовать, постепенно расширяя границы допустимого. Кто-то бы счёл её игрушкой в руках опытного кукловода, но порой Аля ощущала себя подтаявшей свечой, податливо стекая в руки Мастера. Гай никогда не опускался перед ней до банальной похоти или вымещения злобы и бережно относился к её состоянию. И вот теперь, через столько лет, Гай поощряет её близостью с собой, меняет привычный статус нижней на «свитча», руководствуясь возможностью приручить двушку. Пусть жар загребают чужие, ещё нерождённые руки, итоговый результат всё равно достанется ему. …Лежа на софе, рядом с сопящим ей в плечо Клавдием, Аля обдумывает и бережно перебирает в уме осколки собственного прошлого. Порой заостренные, оставляющие глубокие зарубки в памяти или же со скругленными углами — эти осколки составляют её суть. Ей подворачивается странная, такая чужая, после обучения у Белдо, мысль: в ШНыре, в непосредственной близи Клавдия она максимально приблизилась к своему счастью. Не слишком похожему на то, что есть у Лизы и Сергея, не как у Кости и Лили, зато, Клавдий понимал её с полуслова. Являясь таким же мятежным и неприкаянным, он рвался в бой, рвался спасать всех сирых и убогих, а когда ему ставили преграды, он с лёгкостью их обходил. Аля приобнимает широкое плечо Клавдия, стараясь не тревожить шрамы на его спине, и прикрывает глаза. Наконец-то этот невыносимо длинный день окончен.