I wanna be you slave

Клавдия не трогает за душу многоголосье хора, выводящее осанну под приземистыми сводами церквушки. От дымки тлеющего ладана у него начинают ныть виски и слезиться глаза. В слезы же покаяния Клавдий верит не более, чем в спасение через страдание. Клавдий рыдает от захлестывающих его чувств, когда слышит протяжное, заунывное женское пение под гитару, когда от одежды и волос тянет костром, губы горьки от водки, а ступни в берцах саднят от натоптанных за день мозолей. Завершив песню, девушка ловким жестом поправит гитару на ремне и примет от него алюминиевую кружку. В кружке — студеная водка и томатный сок, оставляющий на посуде разводы с прожилками. Клавдий жадно обгладывает подкопчённого на огне окуня, пытаясь насытиться. Берсерки улюлюкают, хохочут и хлещут водку, подпаивают пацана, оказавшегося на их территории. Кто он для них — мальчишка, польстившийся на закладку? Перебежчик. Пушечное мясо. Отряд бериков подобрал его несколько дней назад. Полудохлый, в бреду и лихорадке, он валялся среди топи, в двух сотнях метров от серого в яблоках мерина, приметно раскинувшего крылья — Светозара, старикана всея ШНыра. Коня уже тронуло разложение — под пропоротой торчащими ветвями елей шкурой кипела неостановимая на болотах деятельность насекомых и их личинок. А вот юнец, измазанный илом, потом и кровью, облепленный комарами и мошкой, вовсю цеплялся за жизнь. Да так, что, брыкаясь, предпринял попытку удушить лидера отряда — опытного берсерка Серапиона, когда тот наклонился проверить седельную сумку на предмет трофеев. Топорники перетащили его в свой временный лагерь и начали сбивать температуру жаропонижающим, вколов лошадиную дозу анальгина. Очухался Клавдий через три дня, испуганный и покрытый застывшей липкой плёнкой пота, испарины и грязи. Рот покрылся сухой, запекшейся коркой треснувшей кожи, уголки губ кровят, горло саднит так, словно его изнутри поскребли наждачкой, голос звучит глухо, сипло. Серапион не требует с него складного рассказа — кто он, откуда, почему слился с закладкой, как оказался в лесах Подмосковья вблизи Волги. Медно-рыжий, приземистый, широкий в кости, с окладистой бородой, матёрый Серапион присматривается к юноше. Вычисляет, куда руководство зачислит парня. Не по его доле он, не бывать Клавдию рядовым воякой. На загорелом скуластом лице Серапиона читается всё, что он думает о Клавдии: слабак, не боец — задень болтом на тренировке, так этот светловосый загнется в корчах. При этом мальчишка кра-аа-сивый. Именно так, с растянутой «а-аа». Катька — редкая девка среди костяка боевого форта, всё приходила к нему, пока тот в горячке метался, клала смоченную водой марлю на лицо, поила таким образом, беспокоилась. Берсечки встречаются редко и обычно это несчастные бабы — могучие, ладные, в то же время не способные вести оседлую жизнь. Зато верные до последнего вздоха. А кто, в прочем, из них способен на эту самую, оседлую жизнь?.. Сидя в ипровизированном лазарете, Серапион тайком смотрит на заламинированное фото жены. Бывшей. Блондинка с тёмными корнями и обведенными карандашом губами посылает ему воздушный поцелуй. Стерва. Променяла его на безусого мальчишку на «БМВ», без замененного на титановый сустава в колене. Пусть хоть с ним ей повезёт. Пусть повезёт, пусть у неё будет та жизнь, о которой она талдычила ему — колечки, духи и море два раза в год, карьера певицы. Он как-нибудь сам по себе протянет. Ребятушки из отряда не дадут загнуться. Если Катька, как дура, не влюбится в этого, светловолого, глядишь, у самого Серапиона с ней что-нибудь сложится. Серапион присбирает на кулиску тент палатки, впуская в неё косые лучи заходящего солнца. Клавдий садится в спальнике. Длинные золотистые волосы парня оттеняют вполне уже мужественное лицо. Да и сам парень крепкий — выкарабкался из небытия после нескольких суток в трясине. Взгляд одичалый, как у лучших из них. Глаза узкие — разрез хищный — зелёные с ярким отблеском, будто гнилушка в топи. Да-ааа, девки за таким влачится будут, стоит ему на них зыркнуть — думает топорник. Вслух Серапион интересуется, сколько нырков совершил Клавдий.  — Сто восемьдесят девять… девяносто с этим. — Юноша понуро сводит брови, вспоминая угробленного пега. Он уверял себя, что отошлет Святозара назад, к ныряльщикам, что всё обойдётся. Но для него и для Светозара этот нырок стал последним. Клавдий точно не может определить, когда ему опаскудил ШНыр — он долго раскачивался, не отказываясь ни от плановых, ни от случайных нырков, ни от возможности патрулировать Московские шумные проспекты и парки. Но с каждым полётом на двушку, с каждым днем ему становилось всё паршивее. В голове поселилась крамольная мыслишка: почему другим даром, ниспосланным с небес, достаётся то, ради чего они мучаются и терпят лишения? И почему при этом шнырам запрещено помогать тем, кого они знают, за чьим угасанием наблюдают лично — матери той же Алевтины, например. Последние три месяца Клавдий вынашивал в мозгах запасной план: взять закладку, попасть на аудиенцию к Гаю. Он стал изучать списки присвоенных закладок с целью вывести некую закономерность. Красные в основном убирали физические недостатки; если они и приносили способности, то редко когда те выходили за рамки обыденной силы, выносливости, скорости. Синие оказывали влияние на психику — убирали эмоциональные блоки, заставляли поверить в себя. Наиболее частыми побочными дарами закладок синего спектра являлись проницательность и лёгкая форма телепатии. Сидящим в одной комнате людям начинали приходить схожие мысли в голову, однако, сделав на этом упор, дар можно было и развить. Закладка, наделившая Клавдия способностью «векторной магии» предназначалась умному, но неуверенному в своих начинаниях архитектору и представляла из себя полыхающий синевой листочек плюща внутри янтаря. Поднявшись на ноги, Клавдий под конвоем Серапиона и ещё одного берика по имени Давид, спускается к воде. Река стылая, по-осеннему холодная, а ты едва на ногах стоишь — предупреждают Клавдия топорники, но тот с разбега входит в воду, срывает с себя грязную байковую рубашку и смеётся. Зря что ли терпел девять лет закаливания от бабки? Он купается с воплями, плещется в сводящей холодом мышцы Волге и орёт «Живой! Живой я!!!». Берсерки принимают его. Кто-то делится термобельем, второй отдаёт запасные брюки, Серапион приносит Клавдию широкий свитер грубой вязки и шерстяные носки и предлагает выпить. От водки Клавдия моментально развозит. В ШНыре ныряльщикам редко удавалось перехватить пива или приторно-химозные коктейли, оставляющие на языке цветной налёт и кисловатый привкус. — Он еще крепко спал, когда слабая дрожь Мелькнула в груди. С неба вылился дождь. Он еще крепко спал, когда утро взошло… — нестройно тянут мужские голоса. До пьяного, оттого и сентиментального Клавдия со смыслом песни доходит и другой, необратимый факт. Он перестал быть ныряльщиком, спасающим и направляющим человеческие жизни. Теперь он — никто. Посмешище для рядовых топорников. Вместо того, чтобы скулить и жалеть себя, Клавдий принимается за любую работу. Серапион, проникшийся уважением к Клавдию, продвигает его, ставя в пример новичкам, привлечённым псиосом и большими деньгами. Сказать, что Клавдий много и упорно тренируется всё равно, что спрашивать у гонщика, быстро ли он катается. За год Клавдий выслуживается перед Мясником Тиллем до спецзаданий. Кое-чем приходилось жертвовать. С длинными волосами следовало расстаться — Клавдий сам себя обкарнал машинкой под один сантиметр и долго привыкал к нелепому отражению с беззащитной белой кожей под колкой щетиной. Оставшись худощавым, Клавдий заматерел, стал крепким и сухим, как гробовая доска. Магический дар он использовал в разборках как оптический прицел, но по чистой случайности попал неограненённым алмазом прямо в цепкие лапки Дионисия Тиграновича Белдо. Белдо, давно уже разочарованный в своих боевых ведьмах, принялся обхаживать Клавдия. Быстро сообразив, что Белдо по какой-то причине вынужден искать защиту, Клавдий соглашается перейти в его форт. Дионсий Тигранович решает спрятать свой козырь у всех на виду — представив Клавдия в телевизионном шоу, как очередного медиума из глуши. Параллельно он возится с каким-то мальчиком, Женей, настоятельно рекомендует его маме отдать его учится играть на скрипке, а не в футбол. Дионисий стал облагораживать воспитанника, прививая Клавдию галантные манеры. «Пожалуй, отрасти ты волосы, мы бы скрыли это лицо дикаря» — цокает Белдо, изучая физиономию Клайва. Клавдий смеётся раскатистым басом — одним сбрей патлы, а то как баба, другому отрасти. «Рейтинги говорят, что обыватели устали от шаманов и светлых целителей! Никакого сибирского спиритизма, никаких альбиносов во втором поколении. Давай сделаем из тебя аристократа. Обнищавшего, само собой.» — уверяет его Белдо, принося на вешалке три костюма пастельных оттенков. Поначалу настроенный скептически, Клавдий быстро вошёл в привычку и вскоре даже в бытовой жизни стал стремиться к изыскам, красивой обертке и помпезности. Рафинированный и воздушный, как безе, Дионисий Тигранович отточил образ Клавдия, сделав его утонченным и хладнокровным. Со стыдом и неприязнью к себе Клавдий напоминает, как спустя четыре года с той поры, когда Серапион вытащил его из топи, он впервые пересёкся с Алевтиной. Клайв не вдавался в подробности её дальнейшей судьбы. По его мнению, у Али могли найтись причины держаться за ШНыр. Она души не чаяла в пегах, стояла на хорошем счету у Кавалерии, изучала историю ныряльщиков, многие знания почерпнув напрямую из первошнырской летописи, к ней привязался норовистый чёрный Цезарь, отец безбашенного Зверя. Клавдий интуивно почуял, что в Але что-то оборвалось и открыло дорогу недоверию, замкнутости и нервозности. Ему захотелось обхватить Алевтину, подняв над полом, заключить в ловушку тёплых и крепких объятий. Она бы прижалась щекой к его груди, когда поняла, что он всё ещё тот, кого она знала. Но Аля отреагировала на него, как на врага народа. Разве что в лицо не шипела «предатель». Белдо сковал их какими-то чарами и Клайв долго боролся с растущей неприязнью к Алевтине. Даже эльбам не удавалось порой пересилить настоящую влюблённость, а у него тогда даже опекуна не водилось. Он потерял самообладание, когда Аля без заминки согласилась пытать его. Белдо и четыре берсерка притащили его в сырой промозглый подвал и приковали кандалами, жгущими запястья и лодыжки. Металл с двушки — догадался Клавдий, — потому Белдо и не прикасаться к нему. Боится подпалить связь с болотом. Аля вошла в подвал, цокая каблучками. Чёрное пальто, крошечные капельки дождя в кухрях распадаются на микроскопические радуги в свете галогенных ламп. Сдержанно кивнула Дионисию, стараясь огибать взглядом Клавдия. Боль вошла в его голову тысячей тупых игл, из носа хлынул водопад крови, заливая бежевые брюки в области промежности. Клавдий взором выдернул из рук опешевшего топорника клевец и разбил кандалы, бросившись в настоящий, не тренировочный бой. Зелёные глаза полыхали огнём злобы, направленной в тот миг на Алю. Она испуганно обмякла, когда он в два прыжка настиг её и, не глядя, остановила кровотечение, проведя по его скуле двумя пальцами. Отворачиваясь, не сумев удержать то последнее светлое чувство, Клавдий в сердцах швырнул в неё секиру. Созданный Алей в последний миг щит, питаемый нерастраченным псиосом, превратил оружие в труху. Клавдий простил её, но не себя. Не способен он простить себя за те поступки, которые совершал на протяжении многих лет! Есть ли у него шанс восстановить доверие или же… Гай передал его Алевтине, как наскучившую игрушку. Что, кроме двушки, способно заставить Гая трепетать и чувствовать?! Древний… Даже не вампир, паразит! Опекун Клавдия пытается заглушить его негодование, но тщетно. В моменты гнева Клавдий упрямо игнорирует все отвлекающие уловки эльба. Клавдий без сна лежит на краю софы. Он приучил себя просыпаться без будильника, примерно в пять утра, ещё когда якшался с бериками. Но сегодня не тот случай — он проснулся среди ночи, встревоженный снами о мёртвом арбалетчике, Серапионе и Алевтине, сидящей в темноте на широком подоконнике в незнакомом ему здании. Распластавшись на спине, Клавдий старается не двигаться, не тревожить Алю. Мягкие длинные кудри струятся по подлокотнику, его красной футболке, скрывают её лицо. Сквозь сон, Аля тянет на себя полосатый, под зебру, плед. Клавдий деликатно отодвигается, поддёгивает резинку спортивных брюк, скребёт ногтями щетину. Займу чем-нибудь тело, а там, глядишь, и духом воспряну — решает он. Кардиотренировка и тягание штанги сжирают два часа. Ночной караул сменяется утренним, когда он идёт в душ. Спустя полчаса, гладко выбритый, с мокрыми зачесанными назад волосами, благоухающий одеколоном Клавдий отправляется на кухню. Знать бы ещё что его новоиспеченная Госпожа предпочитает на завтрак. С БДСМ культурой он ознакомился пять лет назад — не через Гая, а через небольшой клуб на окраине Москвы, куда его в качестве спутника привела очередная временная пассия. С дамами Клавдий поступал вежливо и обходительно. Если через два-три месяца ему не удавалось влюбиться — чего так и не произошло, он заканчивал отношения, преподнося роскошный прощальный презент. Лишь Камилле удалось привязать его к себе кратковременным контрактом нижнего. Он пробыл её рабом полгода, однако, Камилле нуждалась в более послушном мальчике для битья, чего Клавдий в последствии стремился избегать. Решив заморочиться над завтраком, он смешивает тесто на вафли, рубит в кашицу авокадо, намазавает получившуюся кашицу на тосты, кладёт сверху бекон. Вафли — стопкой на прямоугольное лазурное блюдо, добавить маскарпоне, украсить веточкой мяты, клубникой и голубикой, блюдо на поднос. На поднос ставится кофейник со свежесваренным кофе, сливочник, сахарница, шоколадный и коричный сиропы и приборы, обернутые в льняную салфетку. Он возвращается к комнате Алевтины с подносом в руках, толкает дверь магией и ставит поднос на журнальный столик. Зрачками он впитывает образ сонной, взлохмаченной Али без макияжа, тянущей вверх руки после сна. Глупость, но он бы хотел видеть её такой каждый день до конца жизни. Мягкой, домашней. Своей. Мысли скачут, путаются, эльб не справляется с этим потоком и уходит на второй план. Серапион женился на Кате через два года и завёл с ней крепкую семью, когда ему было под пятьдесят. Быть может, если он будет рядом, готовый придти на помощь, разобраться с мелкими проблемками, отозваться и выслушать, Аля… Клавдий выжидает в углу комнаты, держа перед собой поднос. Вскочил спозаранку, сервировал ей завтрак, как в глупых романтических телешоу с гнусавым переводом поверх испанской озвучки, которые крутили по телику в её детстве. Алевтину так и подмывает растянуть утреннюю рутину, чтобы его поддразнить. Проверяя электронную почту, она пьёт уже вторую чашку кофе, а Клавдий наизготове держит кофейник, готовый подлить напиток. — Ты уже позавтракал? — Уточняет Аля, кромсая вилкой вафлю: — присоединяйся. — Госпожа приказывает? — Усмехается Клавдий. — Нет, я по-нормальному предлагаю. Садись. Клавдий присаживается на край софы, берет себе тост с беконом.  — Есть какие-нибудь планы на день?  — Никаких идей. Разве что снова взять прыгун и в Питер махнуть. А какие предложения? — Аля ещё не до концу переварила вчерашние потрясения и предпочла бы целый день провести с книгой и бокалом коньяка, погруженная в свои мысли. В крайнем случае — оказаться в родном городе, побродить по Васильевскому, съездить на метро до местного гипермаркета косметики за пенкой для умывания, притворясь безмятежной. Клавдий выразительно, просяще посмотрел на неё. — Сессия, значит. — Аля облизнулась и поднесла к губам ягоду.