I wanna be you slave

Толкователь встречает её, как старого друга: в одной руке заварочный чайник, во второй — нелепая, чуть оплавившаяся от жара прихватка, пахнущая китайщиной. — Проходи, будем шарлотку пробовать. — Ни грамма удивления на лице Василия не промелькнуло. Алевтина заваливается к Толкователю в ночь, в дождь — опустошенная, в очередной раз чувствующая, как мир выворачивается наизнанку. Гай регулярно поручал Але архивировать бумажные документы и только ему известно, нарочно или по непреодолимому стечению обстоятельств Але подвернулась папка со всеми упоминаниями Митяя Желтоглазого вне ШНыра. Тех оказалось немало и часть из них повергла Алю в шок. — Я решил, дождь понизит вероятность, а она лишь возросла. Всё так хреново? — Тон у Толкователя недовольный. Каково ему — знать наперёд, с какой частотой люди сходят с правильного пути? Заранее высчитывать возможности и шансы, знать наперёд все риски? Судя по скучающему лицу Василия, быть прорицателем от математических расчётов равно влачить унылое существование. — Ты всегда готовишь к приходу людей? — Аля снимает с волос краб, жамкает, отжимая, кудри. Василий разворачивается в прихожей, приносит полотенце из ванной. Кроссовки и носки промокли и Алевтина босиком идёт в маленькую кухню. — Типа того. Люди приходят, когда я пытаюсь готовить. — Ты ведь не способен считывать родовое древо, да? — Повторюсь. Я не маг, я знаю только линии вероятностей и могу их озвучивать. — Выставив вверх указательный палец, сообщил Василий. — Клавдий — потомок Митяя Желтоглазого. — Убитым тоном оглашает Аля. Гай знал, кем является «самый сильный шныр своего поколения». Преподаватель шныровской истории и теории, Натан Львович уверял их, что с периодичностью в поколение появляется один-три сильных ныряльщика, но даже те едва дотягивают до порогового уровня первейших. Клавдий с первого испытания перепрыгнул всех на голову. Не слился с закладкой от больной спины — та предназначалась мужчине-горбуну с перекрученными позвонками, и втянул в нашу реальность вторую, синюю закладку в виде можжевеловой ветки с ягодами. Первый нырок Клавдия курировал Меркурий и даже он только покачал головой: силён парень, силён. — Ах да Гай, ах да… Да он просто гений! — Восхитился Василий, выставляя на стол шарлотку, присыпанную целым пакетиком сахарной пудры. — Подгорела. — Аля осматривает кусок со всех сторон, со смешком вспоминая, как её и ещё двух одноклассниц заставили печь пирог на трудах. В школе Аля ни с кем не сближалась из-за скромности, а не из-за высокомерия, но вступивших в пубертат девочек задевала красивая и недоступная Аля, приманивающая чужое внимание. Девчонки нарочито не добавили муку и вместо шарлотки получился сладкий омлет с яблоками. Алевтина слукавила, заявив, что сама недоглядела, а через неделю ей устроили «тёмную» прямо под окнами директорского кабинета. Завели разбирательство. Аля всё равно не сдала обидчиц. Возможно из-за этого нежелания стать доносчиком пчела и выбрала её. — А, у меня духовка такая. — Машет рукой Василий. Пирог вкусный, разве что корочку придётся оставить. Яблоки особенно хороши: хрустящие, не размокшие в вязкую жижу, с румяной корочкой. — Значит, Клавдий особенный в квадрате, ага. И Гай запланировал, что в особое время в двадцать первом веке появится на свет некое дитя, в будущем его аватар. Про смену тел и ритуал Дамбалы он ничего не упоминал? — Ритуал Дамбалы? — Напрягается Аля, морща лоб. — Расслабься, — хохотнул Василий: — это из фильма. Прежде, чем Аля успела поинтересоваться на тему кино, Василий принялся рассуждать вслух: — Скорее всего, у Гая в планах перепутать расстановку белого и чёрного. Что имеют шнырики сейчас? Два десятка недобитых детишек, одну Кавалерию, лишённую прав заходить за ограду, и парочку бестолковых преподавателей, верно? Численное и силовое преимущество у нас. Ты не задумывалась, каким образом ШНыр при разгильдяйской организации пережил несколько войн, голодомор, эпидемии, революцию и распад Союзов? — Судя по истории ШНыра, есть несколько эпизодов, когда ныряльщики даже объединялись с ведьмарями на время чрезвычайных ситуаций. В войну кто-то из магическо-финансового, тогда разделения не имелось, поставлял в ШНыр провиант и одежду. ШНыры не могли воевать полноценно, но многие уходили в партизаны и занимались разведкой. — Для ныряльщика, убившего противника хоть в честном, хоть в неравном бою, доступ на двушку закрыт. Алевтина переводит дыхание. Толкователь верит в свою игру Гая и данная теория весьма любопытна. — Я считаю, нет никакого зла и добра, а есть Гай, единственный хранитель традиций обеих сторон. Именно он — движущая сила нашей скромной организации, опекаемый эльбами, но при этом человек, живший и евший из одной миски с легендарными первошнырами. Ничего в мозгу не щёлкает? — Гаю невыгодно заболачивание нашего мира. — Тонкая иголка боли от опекуна входит в висок. Аля продолжает: — замечу, Гай всегда целится на двушку, вместо того, чтобы делать наш мир наиболее пригодным для соития с эльбами. — Потому что… — Потому что для них доступ на двушку закрыт, а для людей — ещё нет. — И ты всё ещё считаешь, что Гаю выгодно появление на свет своей копии, а не копии пророка двушки? Или кем там был этот ваш Митяй. — Василий улыбается. Зубы у него синеватые, прямо как у Гая. — Но пророчество! — Пророчества, карты, гададки. Аль, ты сама себя слышишь? Антураж для тех, кому необходимо внушить единственный вариант развития событий. Человек склонен следовать озвученному сценарию, а не думать головой. Алевтину преследует ещё один тёмный, глубинный страх. Если Клавдий оказался потомком Митяя — и когда тот только успел заделать детей, то она может статься… Гай не способен иметь детей, о чём неоднократно заявлял на всеуслышание. Но только с его слов. Внутри живота поднимается тяжёлая волна, пламенея до груди. — Вероятность твоего родства с Гаем — минимальная. — Василий угадывает по лицу Алевтины тревожащую её тайну. — Кто-то из твоих пра-пра изменил собственную судьбу и на тебя лёг её отпечаток. — Василий тянется к выдвижному ящику, достает картонную коробку с лекарствами и ищет среди них пустырник. — Процентный эквивалент вероятности дал мне понимание, что судьба, которую мы якобы меняем, заранее размечена пунктиром. Но бывает и так, что в последний момент поворот событий меняет её и тогда первичный пунктир повисает, остаётся до востребования. — Сочувственно выдаёт Василий. Пустырник в сахарной оболочке запивается горьким чёрным чаем и тревога на некоторое время отступает. Возможно, из-за силы самовнушения, а возможно из-за Толкователя, который обрубает возможность страдать резко и безвозвратно. — Кстати, откуда опасение к Клавдию? — Щёлкает перстнями Василий. — Опасение? Я его со ШНыра знаю, у меня ближе никого нет. — И тем не менее, ты ему не доверяешь. — Проклятия Белдо снялись криво. Я чувствую на себе последствия, да и Клавдий говорил, что переменился. — Логично. Кстати, Белдо умеет накладывать проклятия, но снимает их из рук вон плохо. Спецы по «размагичеванию» у нас обитают в Твери и в Питере. — Откуда знаешь? — Белдо собирал основной состав форта два года назад. Двести сорок человек, первые сто двадцать — боевые четвёрки, остальные специалисты широкого спектра. Целители, маги всех расцветок, шаман из Тайги с пластиковым бубном, прорицательницы, тарологи, один телевизионный дедок из заряжающих воду. Меня посадили со спецами по снятию заклинаний. Псиосные проклятия отличаются от тех, что исходят из умения закладки. — А то я не в курсе. — Ты способна заключить впитанные болезни в предмет или создать из них оружие? Клинок, например? — Только с помощью опекуна. — Признается Алевтина. — То-то же. Твой дар, как бы это сформулировать, не до конца разработан. По идее, он должен давать тебе щит от всех болезней и возможность сделать оружие, убивающее, например, вирусом гриппа или ревматизмом. Тогда бы Белдо не сумел тебя контролировать. Ты уже взяла билет в Питер, не так ли? — Осекся Василий. — Да. — Сейчас, черкну тебе адрес, где Черноглазка обитает. Магазинчик «Ведьмины сокровища» на Ломоносова знаешь? — Эм, вывеску видела. — Вот справа от него будет неприметная такая дверочка, тебе туда нужно будет. Черноглазка проверит тебя на остаточную магию и снимет блок на дар. Погоди, мне нужно будет ей кое-что передать. Возьмёшь? Алевтина знает, соглашаться следует только после того, как увидишь предмет для передачи. Многие берики прокалывались на сущей ерунде, пообещав взять у мага для второго подарочек и в итоге перевозили на себе проклятые амулеты древнеперсидских царей. Василий приносит из комнаты небольшую, меньше обувной коробку, где лежат кассеты. VHS-кассеты с мультфильмами и несколько картриджей для приставок. — Ностальгия замучила. Вот, меняем мультики на «Терминаторов». — Улыбается Василий в стиле «а ты что думала, у нас кроме магии других интересов нет?». — Хорошо, возьму. Алевтине вспоминается, как она сама телепортировалась по Москве в поисках киосков с дисками от метро к метро. Блестящий кругляшок cd вставлялся в старый, чуть оббитый об асфальт, неубиваемый плеер и музыка объединяла её и Клавдия. Спина к спине они садились на окно в коридоре, корректируя лекции, и песни рассказывали им о неведомом, иногда попадая в их причудливое бытие целыми фразами, заставляя гадать, не видел ли тот или иной музыкант золотой пчелы.

***

Клавдий ныряет пятый раз за неделю, окопавшись возле приисков Скал Подковы: именно там чаще всего вытаскивают красные закладки. Он чует, закладка потребуется крупнее, чем привычные красные всполохи, заточенные в небольших кусках породы. В том месяце для мальчика с раком костей Клавдий раскопал спаренную клубничину со свой кулак и теперь пытался найти нечто подобное. Сумеет ли чудо обуздать саркому в последней стадии? Разнарядки от Кавалерии не поступало, но и останавливать Клавдия она не решалась, подмечая и ввалившиеся глаза, и лихорадочные аргументы паренька. Она уже запретила нырять Алевтине, если ещё и Клавдия вывести из строя, основная нагрузка ляжет на неё и Меркурия. Они с Алевтиной посещали онкобольницу каждый вечер и Клавдий улавливал безнадёгу и тоску в глазах пациентов, прикованных к кровати гибкими трубками. Он жалел всех их, больных и обречённых, негодуя на тщетность усилий ныряльщиков. Их всего два десятка, а сколько людей в одной только Москве неизлечимо больны? Сколько тех, кто ждёт в хосписе неотвратимой смерти, пока горстка избранных летает в параллельное измерение ради мелкого камешка, способного излечить одного ребёнка из сотни или тысячи? Как происходит отбор, кто достоин спасения, а кем можно пожертвовать без зазрения совести? Почему шныры — хорошие, в большинстве своём добрые, спасающие жизни, не имеют права вмешиваться в судьбы близких им людей? Какой толк, что ты спас сотни, но не спас тех, кто дороже тебе всех остальных? Кто установил запрет? Первошныры? Митяй самолично?! А у Митяя мать погибала, медленно сгнивая заживо под пластиковыми трубками с обезболивающим? Он смотрел в стеклянные, не видящие глаза и держал холодные пальцы, пытаясь согреть те? Баланс прибывающих в мир закладок так сильно пошатнется, если Клавдий вытащит одну матери Али, а уж она потом поможет да хотя бы маленькой сестрёнке старшей ныряльщицы Яны? Не обязательно помогать своим напрямую же! Необходимая жертва? Забрать самое ценное, что у них есть и привязать их навеки к этой богадельне с текущей крышей? Искупление грехов? О грехах Клавдий ведает больше Кавалерии, больше любого из ныряльщиков и отповеди читает хорошо поставленным голосом. Его решимость граничит с одержимостью. Кавалерия после его криков долго отсиживается в кабинете, словно растеряв свою независимость и рассудительность. Меркурий протискивается в кабинет боком и долго объясняет ей очевидное. «Парень. Жалеет всех. Помогает старушкам. Пакеты им носит. Волонтерит. Сдаёт кровь. Отдаёт обеды товарищам. Он разбрызгивает добро. Но жалость к миру. Может дать. Осечку. Обернётся против. Него. Заставит требовать. Благодарность. Вопрос один. Скурвится. Или исправится?» Болото Клавдий проходит с каждым днём всё натужнее, увязая в ловчих сетях. Подобно стоящему в общем зале ШНыра телевизору, сбоящему с канала на канал, эльбы передавали ему свои идеи, прощупывая внутреннее наполнение Клавдия. Кто ты, юноша, шугающийся от своего отражения, юноша с длинными светлыми волосами? Ты не ведаешь, на что способен, не так ли? Мы видим, что ты из себя представляешь и разберём тебя по частям, препарируя и выворачивая. Много боли, много лишений. Ты жаждешь избавиться от неё? Принеси нам закладку и мы освободим тебя… Может быть, тебя интересует месть обидчикам? Мы ослепим тебя яростью и наделим силой. Зачем ты уходишь от нас?! Ты жалеешь тех, кто обречён? Обрати внимание на свои следы, ты так стыдишься их? Разве мир не поступил с тобой несправедливо? Разве ты обязан помогать другим? Юноша хочет блага и вселенской справедливости? Ты станешь тем, кто поведёт за собою толпу, обещаем-с. Мы научим тебя залечивать раны наложением рук, вести за собою заблудших, только позволь одному из нас погреться в твоей тёплой крови, капля тепла и ты станешь светочем! Не хочешь быть мессией? Стань тем, кто зажигает души людей красотой искусства, изливай на бумагу революционные мысли и образы, вдохновляй на изменение общественного строя. У тебя будут деньги, власть, слава, любая женщина пойдёт за тобой, только остановись на мгновение и дай, дай, дай нам своё сердце и тёплое, пригодное для наружности тело! Эльбы готовы впиться в пега, в Клавдия и разодрать его, сжирая заживо век за веком. Клавдий отметает иллюзии одна за одной. Секунду назад перед его глазами появился образ с ним самим в терновом венце и белых одеяниях, а потом — ванна, наполненная золотыми монетами. Сменялись картинки хаотично, от гниющих кошек, под шкурами которых вздувались, копошились, шевелились личинки до юных, обнажённых девушек, при виде которых Клавдий машинально жмурился, испытывая стыд. Серые ползущие тени обитателей болота достигают в его сознании тайное, тщательно оберегаемое чувство к Але, заправляющей мягкий локон за ухо. Они лежали на его кровати в шныровских куртках и Аля рассказывала ему о быстрорастворимой лапше, которую приятно грызть прямо брикетом, о настоящем молотом кофе, о том, как в зубной пасте появляются полоски. До пятнадцати лет он чистил зубы горьким полумеловым порошком и понятия не имел ни о телевидении, ни о рекламе, ни о том, как бывает приятно, когда чужое узкое запястье на секунду соприкасается с твоим и кажется, будто ты опять коснулся влажными пальцами розетки. Они много времени проводили вдвоём — то на чердаке ШНыра, то на крышах разных мест, то в электричках и бесконечных, пахнущих хлоркой и медицинским ароматом лекарств и болезни коридорах больниц. Заходя в палату, Алевтина вручала ему свой плеер и Клавдий погружался в мир «Наутилуса», «Сплина» и «ДДТ». После он вопрошал у Али, кто такие Бонни и Клайд из одноимённой песни и чем Клайд отличается от Клайва и что из этого ближе к Клавдию. Широкое крыло Летнего Ветра отбривает тонкие нити, но сети становятся всё протяжённее. Внезапно Клавдия осеняет, увидь Алевтина его жуткие, ноющие от непогоды и нагрузок шрамы, она тут же рассмеется ему в лицо. «Так и знала, что ты урод! Ненормальный! Спрашиваешь обо всем, будто с луны свалился. Да ты ведь ещё и калека! И ты думаешь я тебя полюблю?» Настоящая Аля — добрая и ласковая, приносит пегам сухарики, сдаёт кровь, дежурит с ним, а к Клавдию относится как никто другой доброжелательно, помогает ему с адаптацией. Она бы никогда с ним так не поступила! Клавдий отрицает, упирается, спорит с эльбами и наконец Летний Ветер рвёт паутину и скребется по стенкам болота. Клайв чувствует себя усталым и измотанным, наглотавшимся болотной жижи. Их атаки стали узконаправленными. Больше мумифицированные медузы не забрасывали в него образы рыбалки на Байкале или бега по Кенийским дорогам, а целились метко. Значит, эльбы запоминают, кто проходит через их трясину и могут приловчиться к мыслям определённого человека. Уже на двушке его рвёт густой пахучей желчью. Летний Ветер бодает его, подталкивает. Клавдий утирает пот с лица — обычно ему нетрудно находиться возле Подковы, но не после соблазнов эльбов. Он стреноживает Ветра, скидывает куртку, свитер и полностью мокрую от пота майку и бросает пригоршнями на тело воду из ручья. На двушке он как-то сразу забывает и о боли в спине, и о шрамах и работает по пояс голый, если один или с мальчишками. По ШНыру ходил слух, что у Клавдия на спине ожог от горящей балки вспыхнувшей в ночи церквушки и многие пытались опознать в грубых шрамах именно ожоговый рубец. Он принимается за раскопки резво, пару раз напиваясь из ручья воды такой холодной, что у него стынут десны. Калерия наказала Але не нырять и он будет трудиться за двоих. Зелёные, наивные мальчишки нового набора равняются на него, не подозревая, что кипит внутри внешне спокойного Клавдия. Почва под ногами стремительно уходит, когда он работает лопатой. Почему ныряльщики не помогают своему окружению? В чем смысл выборочной помощи? Кто этот указующий перст и откуда он вещает? Костяшки он давно сбил и два пальца на левой руке уже несколько минут кровоточат. Клавдий прерывается, автоматически тянет их в рот. Дурная привычка — зализывать все видимые повреждения. В прочем, носиться с любым пустяком не в характере Клавдия. Он копает траншею, не расширяя её, а как бы удлиняя. Парадокс, что все прииски двушки до сих пор не похожи на котлованы с ответвлениями — неужели они на самом деле копают так неглубоко? Клавдий порою только начинал примерять, в какую расселину вставить лопатку, а песчаник уже вспыхивал под ладонью и он едва ли не руками крошил мягкий камень, как галету. Металлический звон оповещает о наткновении на камень. Бережно, руками счищая глину Клавдий приподнимает камень. Что-то полудрагоценное и пустое. Закладки и камни из-под них оставались в зеленом лабиринте, а пустышки многие продавали мастерам на поделки. Внутренние часы Клавдия подсказывают, что он провел на двушке около полутора часов и ещё некоторое количество времени варился в болоте. Он начнёт варится часа через два, а траншея пуста. Место что ли неудачное выбрал? Клавдий выпрыгивает из ямы, ботинками зацепляя горсти земли. Пег издаёт сочувственное ржание. Вместо чёткого плана раскопок, Клавдий подчиняется двушке, доверяя ей интуитивно. Его тянет к ручью и парень присаживается на корточки перед водой — лицо малиновое, кажется, в белке глаз лопнул сосуд. Он умывает лицо, влажными пальцами отводит длинные пряди со лба. Очередная резинка оказалась с примесью синтетики. Хоть шнуром кожаным подвязывай. У Алевтины для нырков есть специальные деревянные гребни, которые точно не расплавятся. На дне ручья — муть глины и острые камешки, среди которых встречаются булыжники больше человеческой головы. Клавдий баламутит воду и в ней распространяется свечение, столь яркое, что он не удерживает равновесие и плюхается. Красная. Размером не меньше кирпича. Форма у камня геометрическая, словно бы неестественная. Закладка напоминает скорее картофельный клубень, чем клубнику и отзывается на осторожные касания через воду и камень. — Спасибо. — Благодарит Клавдий беззвучно, одними губами. Бежит к пегу, к седельной сумке. Аккуратно, расшатывая, краткими касаниями, извлекает найденный дар ещё минут пятнадцать, роняет камень в сумку. Летний Ветер перестаёт щипать траву, ожидает своего всадника. Зря он злился. Зря считал, что надежды нет, если даже сама двушка помогает ему, вручая нужную закладку! Обратно из болота они проносятся иглой, чувствуя, как позади них копошатся эльбы, перемешивая рыхлые слои своего мира, превращая тот в бурлящее месиво. Чем же было болото до того, как стать болотом? Пограничьем нашего мира и двушки? А карлики раньше служили двушке, но отвернулись от её света, перестав проверять достойных прохода? Он врывается в ледяной поток ветра и по солнцу определяет время суток, как середину дня. Первым делом шныров учат ориентироваться по сторонам света, звездам и солнцу. Меркурий однажды пронёс на двушку советские наручные часы «Восток» и те даже не оплавились, но на часы особенно в болоте полагаться не следует. Существа умели контролировать внешние признаки времени, даже тикающие стрелочки. В деннике Клавдий встречает двух лодырей: они взабрались на гору сена и перекидываются в карты вместо должного ухода за пегом. — Ну-ка, живо снять аммуницию, напоить и накормить коня! — Рычит Клавдий недовольно. После нырка у него резко падает настроение — голова гудит, ноет живот, руки сводит мелкая неприятная дрожь. Нужно как можно быстрее отмыться и положить на стол Кавалерии закладку. Из всех ныряльщиков их года набора остались только он и Аля, и Кузепыч, разрешив здраво, что не занимать же им комнаты на пятерых, выделил им особую. С двойной дверью, как у парадного входа, с на скорую руку поставленной гипсокартонной перегородкой, через которую они могли негромко переговариваться. Получилось что-то вроде двух узких комнат-пеналов с отдельными дверьми. Половину Али украшали вырезанные из журнала «Сад и огород» гирлянды из бумажных растений, в углу стола копилась стопка дисков, за которыми к ней нередко стучалась половина ШНыра, включая Меркурия, кратко уточнившего «Высоцкий. Есть?». Алевтина много читала, особенно справочники по медицине, а в обмен на диски ей приносили книги. Круговорот вещей в ШНыре неостановим. Ты помнишь первого обладателя, допустим, электроплитки и идёшь к нему ради права попользоваться, а тот выменял на неё гитару, а владелица гитары получила за это свитер ручной вязки из ангорской шерсти. Первым делом Клайв несёт себя в душ и долго, тщательно намыливается мерзким размокшим куском хозяйственного мыла и привычно продирает спутавшиеся после нырка волосы. В зеркалах, от которых никак не избавиться в общей мужской душевой, отражается калека. Один зрак красный, мертвенное лицо с тёмными веками, заострившимся носом, впалыми щеками и губами в чешуйках ссохшейся кожи. Да ладно лицо — тело ещё хуже. Худое, долговязое, собирающее все дверные косяки, анатомическое пособие, а не тело, а уж через плечо на себя глядеть у Клавдия мочи нет! Он заворачивает волосы в полотенце, впрыгивает в трусы и брюки, на коконе полотенца растягивает ворот футболки. Клавдий возвращается в комнату за седельной сумкой, прислушивается. За стеной — ни звука, ни шороха. Аля уехала в больницу с раннего утра. Кабинет Кавалерии скромный, типовой, как у школьных директоров в провинции. Растения в кадках, кокетливый пластиковый чайник на одну кружку, сиротливая шоколадка — единственный признак присутствия у Калерии мужа. Очки Калерии лежат на столике, пока она отщипывает у фикуса сохнущие листики. — Здравствуйте, Калерия Валерьена. — Она так погрузилась в своё медитативное действо, что вздрагивает всем телом от громкого голоса. — Присаживайся, Клавдий. Чай будешь? — Спасибо, нет. Вот. — Он кладёт на стол тяжёлую седельную сумку, которую до кабинета нёс на вытянутой руке за ремешок. — Клавдий, я должна тебе кое о чем сообщить. Юноша хмурится, насупливается. Калерия Валерьевна открывает сумку, смотрит на огромный камень. Его и пожурить-то особо не за что: ныряет несколько дней подряд, приносит закладки официально, чуть ли не бланки готов заполнять. О судьбе даров не спрашивает, не пытается слиться с ними. — Клавдий. Мне жаль. Уже поздно. — Что поздно? — Недопонял юноша. — Алевтина сегодня поехала… Забирать тело. Похороны послезавтра. Клавдий не присутствовал на похоронах своих родителей, но от слова тянет утратой. Он не успел. Но зачем тогда двушка выдала ему месторасположение сильной красной закладки? Испытывает его? За что? Он ведь просто хотел помочь! Три часа спустя Клавдий лежит на кровати, свернувшись клубком. Несколько новых полос рассечений на спине остро пульсируют, сочась сукровицей. Задушенный хрип и слезы принимает в себя полное тело подушки. После нырка всегда мерзко, но в этот раз особенно. Закладки не всесильны, он не успел. Спина горит и только боль рассчечений спасает его от угрызений совести, от плещущего изнутри чувства вины. Алевтина стучится к нему, проникает в полумрак, идёт по направлению к зеркально поставленной её кровати. Кавалерия всё ей рассказала. Она садится на скрипучую панцирной сеткой кровать, наощупь находит гладкую кисть и крепко сжимает руку. — Я прилягу? — Угу. — Клавдий старается дышать ровно. Волнение сковывает его. Чёрный пластиковый блинчик плеера разделяет их, проигрывая скачущий чуть заедающий диск. Клавдий деликатно касается девичьего плеча и темноволосая голова прижимается к его груди. Он охает, к свежим ранам прижимается и футболка и колючее казенное одеяло, но это не важно. Куда важнее — пахнущие летним лугом завитки на груди, тяжесть головы и тонкая девичья ладонь на животе. Внутри словно свинцовые шарики перекатываются, смешивая ощущение физической явной боли, сожаление о утрате и то, до чего сегодня так и не добрались эльбы.