I wanna be you slave

В Петербурге Клавдий ориентируется исключительно по картам на экране смартфона, а вот Гай наслаждается пребыванием в этом городе-ловушке с загадочной геометрией зданий, площадей и дворов, арканом притягивающих к себе. Прямиком с Московского вокзала Гай тянет Клайва на Невский проспект. Клавдий чуть брезгливо огибает по широкой дуге расплескавшиеся по проспекту пестрые, разномастные компании и из подростков с цветными волосами, и из фотографирующих всё и вся туристов, и из посмеющихся чему-то своему уклончивых, нервных личностей. Они напоминали ему псиосных своей настороженностью и резкими воплями на непонятные ему темы. — Бывал здесь ранее? — Галопом. Регулировал вопросы форта. — Клавдий ежится, поднимает ворот водолазки. Местная влажность доконает его за два дня. Сырость он переносит с трудом, в отличии от Гая, покрывшегося румянцем довольства. Болотник. Ему-то чем мокрее, тем лучше. В памяти Клайва отзываются давным-давно читанные «Гадкие Лебеди» и описание персонажей мокрецов под нескончаемым, будто и снизу, и сверху хлещущим дождём. При этом Клавдий не перестаёт очаровываться Гаем. Плывущий в пространстве, он откидывает назад на плечи чёрные кудри, пружинящие о лопатки. Движется он плавно, не смотря на взятый длинноногим Клавдием темп шага. Они проходят мимо дома компании «Зингер», на фасад которого Клайв отводит взгляд. — Любуемся архитектурой? — Спрашивает Гай с насмешкой: — приобрёл бы себе? — Зачем? Пить в той башенке утренний кофе и поставляться папарацци и арбалетчикам? К тому же, историческая ценность, памятники архитектуры. Ни переделать, ни достроить под свои нужды. Уж лучше приобрести новый участок и строить по потребностям. — Клавдий, ты практик. Когда-то примерно так я и заявил Петру, мол, Государь, есть у Вас потребность в выходе к морю, а вот Вам место под новый град, болотце, правда, там. — С широкой, как пропасть, в которую хочется сигануть, улыбкой сообщает Гай. — Гай, Вы меня поражаете. Эльбеус нашептал? — Я планировал отвести от Москвы внимание царей. Иной раз умнее передислоцировать целое государство, чем сдвинуться с места самому. Первые хранилища для проклюнувшихся элей уже существовали и я искал себе резиденцию. Клавдий молчит некоторое время. Логично, Гай никогда не хотел привлекать лишнее внимание к их скромной организации, но и выступать серым кардиналом в маштабах страны он способен. — Куда мы, Гай? Они только что завернули на постепенно раскрывающую двери баров улицу Думскую. Из баров доносилась какофония шумов. Отреставрированный двухместный «мерседес» яблочно-зеленого оттенка протаранила бойко тарахтящая «копейка». Из яблочного «Мерса» выскочила маленькая, похожая на подростка, испуганная барышня, а из «копейки» вывалилось четверо молодцев, слишком взвинченных и похожих на топорников, чтобы признать свою вину. Четвёрка громко выясняла отношения с барышней, широко растопыривая пальцы. — В любой из них. — Гай величаво обводит бары рукой и Клавдий следует за ним в крайний, не запоминая ни названий, ни антуража. Берики обожали таскаться по барам-тавернам, петь бардовскую лирику и обсуждать правильную выдержку виски — не меньше дюжины лет, не меньше! После пятой бутылки на четвёрку берсерков их тянуло на задушевные разговоры. Серапион мог всю ночь травить байки или поучать «мальчишек» уму-разуму. Клавдий напивался тихо, от больших возлияний замыкаясь в себе. У некоторых, особо компанейских топорников возникало желание непременно побазарить с ним и Клайв огрызался на них, сердито зыркая исподлобья. Клапан агрессии срывало и в ход шли кулаки, топоры и арбалеты. В первом питейном заведении Клавдий растягивает полчаса один «Лонг-Айленд», пока Гай с неестественной для человека скоростью хлещет водку. — Гай, Вы бы хоть вид делали, что опьянеть можете. — Гаю известно, что Алю следует искать далеко не в баре, значит, шеф таким образом… Развлекается? Уж явно не планирует рекрутировать питерских тусовщиков в форт. — Я могу. Только для этого требуется… Больше усилий. — С паузой на очередной шот отвечает Гай лукаво. — Как же ваша устойчивость к ядам? — Улыбается Клавдий, проводя пальцем по кромке тонкостенного стакана. — К ядам я устойчив из-за высокой степени слияния с опекуном и собственной токсичности. Алкоголь и спирты эльбами не перерабатываются в увеличение толерантности к ядам и при высокой крепости я способен ощутить даже головокружение, дезоориентацию в пространстве и тошноту. Раскатистый смех заполняет помещение бара. Ну и ну! Шеф только что признался в своей токсичности — буквальной, но и о характере так тоже можно сказать, да ещё и пытается напиться. — Значит, Вы привезли меня на Питер с целью побухать на Думской и разыскать Алю? И как Вы себе это представляете? Мы же даже в отель не заселились. Наступит ночь и даже я не найду ничего толкового. — Не беспокойся об этом. Алевтина доверила мне ключи от её квартиры. Клавдий напряжённо сопит, проглотив только что полученную информацию. Не только же ему заводить с шефом интрижки и разделять секреты, а то и постель. — И давно? — Подавляя прорезающуюся ревность, уточняет Клавдий. Гай подобен заехавшему в глухую провинцию кумиру, снизошедшему до своей поклонницы на одну ночь, чтобы утром спешно покинуть её и завести ещё один непритязательный роман где-то ещё. Ревновать к нему не получается. — Несколько лет назад, когда пыталась разобраться, каким образом я попадал к ней после слияния с закладкой. Физически я ни разу ещё не появлялся в обители Али. — А-а. — Успокаивается Клавдий моментально. Берёт у Гая один из двух десятков шотов. — Гай, а с Вами пить надо за здоровье или за долгую вечность? — Пей уже. — Приказывает Гай и Клавдий пьёт. Если с него требует, он будет налегать на алкоголь так, что не только печень начнёт ныть, но и опекун отключится, не выдерживая потока мыслеобразов, чувств и красок. С ним такое происходило. Второй и третий бар не оседают в памяти Клавдия ничем, кроме двуслойных приторно-сиропных коктейлей. То сине-зелёные, то чёрно-белые, словно кофе с пеной взбитых сливок, на вкус отдающие тропическими фруктами. Он щелкает привычные для человека его статуса фото, добавляет в историю профиля — медийная ширма самое надёжное прикрытие частной жизни. Гай в неверном свете стробоскопов подмигивает Клавдию, убирает от лица локон, языком завязывает черенок коктейльной вишни. Клайв загорается стремлением повторить и они донимают бармена просьбами выкупить всю банку с вишнями для практики. Бармен, повидавший всякого, выставляет перед ними вазочку с ягодами. Четвёртый бар оказался ещё и клубом. Здесь царит рейв. На танцполе скачут и извиваются, раскачиваются, не попадая в ритм, молодые парни и девушки. К стойке бара очереди напротив нет и Клавдий чиркает ногтем строку в меню. Абсент. — Надеюсь, настоящий, а не водка с тархуном и полынным экстрактом? — Уточняет Гай язвительно. Им приносят две стопки ядерно-зеленой жидкости и поджигают. Абсент горит синим пламенем, распространяя свои пары. Остаток напитка в стопке Клавдий выпивает, резко вскинув голову. Голова не кружится, но наполняется лёгкостью, как воздушный шар гелием. Они повторяют экспириенс пять раз, пока внутри Клавдия не разливается блаженная нега опьянения. Тревоги — надпись мелом, а выпивка — влажная тряпка. Полноценно забываться Клавдий не умеет. Стоит только поддаться искушению расслабиться, как тут же окажется, что шныры строят подкоп в эльбник или вовсе нашли проход на двушку из нашего мира. С пятого по десятый бары сливаются в алкотрип: оплатил-выпил, выпил-оплатил, вышел и в следующий. Едва успевая распробовать, Гай и Клавдий смешивают несмешиваемое, заливая в себя то тёмное густое крафтовое пиво, то имитирующие домашние ягодные настойки на самогоне. Последствия такого опрометчивого употребления вроде похмелья им не грозят из-за связи с болотом. Клавдий будто со стороны обнаруживает себя со стаканом медовухи возле сцены, с которой льётся мелодия колёсной лиры. Гай вытанцовывает этнический танец, вскинув руки над головой, гибко прогибаясь в пояснице, потряхивая чёрными густыми волосами. Несколько девушек в длинных околоэльфийских платьях пытаются подражать ему. Клавдий танцует плохо, скорее отбивая одной ногой ритм, чем танцуя полноценно. Да, он далеко не Сергей Полунин и не Нижинский, но попробуй ловко двигаться, когда вся спина покрыта рассечениями и полнится застарелой ноющей болью. В плохие дни он даже прихрамывает. Когда Клавдий отправлял пега в нырок, мир вокруг выцветал, становясь как двумерная фотография, теряя материальность, а нынче краски стали плотнее и насыщеннее — Клавдий заземляется. Опекун не проявляет себя, оглушенный ударной дозой спирта. После тринадцатого бара Гай соглашается, что им пора. Клавдий едва стоит на ногах, придерживая себя одновременно за стойку бара и за стенку. Такси вызванивает Гай, стеклянно чеканит: — Нам в Васильеостровской район с Думской, сейчас вспомню улицу… Лучше так, метро Приморская. — Гай соглашается на стоимость и поддерживает куда сильнее захмелевшего Клавдия за локоть. Клайв чуть ли не смеётся от нелепости положения. Он обязан оберегать Гая, а не наоборот, но тот держит его одной левой. Они вываливаются на улицу. В лицо Клавдию ударяет влажный, холодный воздух, поглаживая распаренную кожу. Он ловит ветер, подставляя тому лицо. Таксист — немолодой усатый мужик с толстым лицом, отдышливо распоряжается местами в салоне «Тойоты». Высокий Клавдий помещается только на заднем сидении и то немного боком, коленями упираясь в сидение Гаю. — Москвичи? — Уточняет он серьёзно: — по делам или просто так? Гай соглашается, мол, москвичи, совмещают командировку с туризмом. Таксист заводит про своей небольшой бизнес, из-за расходов на который он вынужден таксовать. Жалуется, говорит, несолидно в его года работать на дядю, пускай его «дядя» представляет собой крупный холдинг сферы обслуживания. Клавдий пытался дремать, но вместо этого среагировал на слова про бизнес. — В какой сфере бизнес? — Продирает он глаза. — Да жена у меня… гончарный круг купила и плошки на сайте теперь толкаем. Пока убытков больше, чес-слово. То глину купить, то краски, то печь для запекания нужна, а их всего три на город. — Несерьёзно. Вот если бы вы творили искусство, какие-нибудь статуэтки примитивизма, я бы нашёл финансирование. А тарелку в любом супермаркете можно купить. Гай не вмешивается в развернувшийся диалог, наблюдая за проносящимися мимо светофорами, фонарями и вывесками, оставляющими после себя размытое облако света на сетчатке. — Ты что, банкир? Клавдий, способный выкупить «несолидный» холдинг по обслуживанию, скромно кивает. — И что у вас, банкиров, популярны статуэтки? — У нас популярно непонятное искусство, с каждым годом набирающее в цене. — Ааа, мазня всякая. — Нет, искусство давно превратилось из способа заявить о себе всему миру, оставив в нем след, в способ продать себя подороже. Примерно с того периода, когда римские императоры начали платить резчикам по камню, чтобы те сделали их носы изящнее и тоньше, а второй подбородок и вовсе не добавляли. — Значит, честного искусства не существует? — Почему же? Существует. Где-нибудь в деревеньке под Псковом местный самородок продолжает рисовать упоительные пейзажи самой простенькой акварелью и развешивать их в своём домике. Но продаваться будет картина «чёрный лебедь в ночном пруду, куда вылили мазут». Водитель засмеялся, но как-то невесело. Видимо, понял, что картину Клавдий назвал вполне реальную. — В каком банке банкирствуешь, умник? — Переводя взгляд с дорогих невульгарных часов на сосредоточенное, удивительно трезвое лицо, спросил таксист. — У нас своя организация. Небольшая такая, но уже три века существует. — Разводит руками Клавдий. — И чем занимается организация? В разговор вступает выпавший из оцепенения Гай. — В основном, планами по захвату параллельного измерения. — Максимально серьёзно сообщает он. — И что, получается? — Если бы. Постоянно что-то мешает! — Лыбится Клавдий. — Мужики, а вы веселые, как я посмотрю. Даже не буду спрашивать, где на самом деле трудитесь и что пили. — Таксист выворачивает к нужной им станции метро. Клавдий отстегивает ремень, смотрит на Гая. У того наличности не водится от слова совсем и он грустно выворачивает карманы. — Сколько с нас? — Клавдий расплачивается, кидает на чаевые примерно половину суммы, сгорбившись, вылазит из машины. — Ведите, Гай. Я тут впервые. Район Клавдию не просто незнаком: его оторвали от привычного пространства центральных районов, где худо-бедно ориентируется каждый заезжий. У выхода из метро соседствуют вывески фастфуда, круглосуточной стекляшки с цветами и шавермы, у которой даже в ночи одинокий мужчина с усталым видом дожидается лавашного свитка. Дальше — дворы, снабженные школой и аптеками на торце дома, трамвайные пути под толстыми, оббитыми минватой, трубами, аркой взлетающими вверх. Колодцеобразных дворов практически не видно, а жаль. Клавдию хотелось бы в них заглянуть. Гай идёт по пешеходной части, чуть пошатываясь. Трезвыми рассуждениями обманываться не стоит — они здорово налакались и их не развезло исключительно из-за необходимости дойти до дома Алевтины. Гай лавирует дворами, заходит то в один, то в другой, прикрывает глаза лавандовыми веками. — Этот. — Определяет он. Одинокий колодец выныривает из ниоткуда, дразня их. Клавдию кажется, что он проваливается куда-то глубже болота, в полную иррациональность. Четыре стоящих кольуом дома с небольшой аркой выкрашены песчано-желтой краской, у одного из них стоит увешанная цепями скамейка. — Зачем цепи? — Велосипеды, небось, кто-то оставляет. — Суровые питерские дворики. — Качает головой Клавдий, пока Гай выуживает из кармана брюк ключи. Связка обычная: домофон, маленький короткий ключ и длинный, похожий на штык. Лифт в доме, где велосипеды прикрывают цепями, не внушает доверия. Конструкция выполнена в виде кованой клетки. Гай утверждает, что им на самый верх. Лифт кряжисто скрипит, поднимая их и Клавдий опасается, что они застрянут между этажами. В теории его сил должно хватить, чтобы при помощи магии поднять лифт на нужный этаж. Гай предупредительно три раза звонит в дверь — хорошую металлическую дверь, выделяющуюся на лестничной клетке, прежде чем вставить ключ в скважину. Он отпирает дверь и заходит в маленький коридор с простым, зато новым паркетом. Алевтина стоит в дверях комнаты, запахивая очень широкий атласный халат-кимоно в пол. Она явственно не ожидала лицезреть в три часа ночи в своей квартире Клавдия и Гая, едва удерживающихся в вертикальном положении. Прищурившись и застыв в защитной стойке, Аля наблюдает, как Гай снимает узкие остроносые туфли. Клавдий сгребает её в объятия бесцеремонно, приподнимая над полом на добрых полметра. От него несёт спиртом, полынью и дубовыми бочками. Аля ловит себя на мысли, что вырываться и подозревать Клавдия в чем-то дурном её совершенно не тянет. — Гай! Я Вас безмерно уважаю, но телефон уже изобрели! Могли бы и позвонить! — Аля негодует, но не слишком громко, не выпутываясь из пыщущих жаром рук. — Телефон? Ещё в прошлом веке мне приходилось два месяца ждать письма с ответом от моего подручного! — Непримиримо заявил Гай: — поездом вернее. Алевтина перемещается назад, на пол своего жилища и это предаёт ей уверенности. — Полагаю, Клавдий в курсе своего феноменального родства с Жёлтоглазым? Клайв утвердительно кивает. Последствия проклятия сняты и Клавдий предстаёт перед нею целостным. Тот неразговорчивый согбенный, стесняющийся своего роста, юноша, с которым она уселась в маршрутке N прошёл через многие метаморфозы, чтобы стать тем, кто он теперь. — Я тебя вижу. — Шепчет Аля, щекой потираясь о кожаную куртку. Клавдий изливает на неё глазами невероятную, голодную нежность, никуда не пропавшую со времен ШНыра. — Я должен буду рассказать о многом. — Глухим, чуть виноватым тоном выдаёт Клавдий. — Я тоже. Гай шествует в комнату — большую из двух и по-хозяйски занимает тахту, оставляя Алевтине и Клавдию два плетеных кресла, заполненных подушками. Между кресел — раскинула ажурные листья разросшаяся монстера. У тахты — небольшой столик-подставка под ноутбук или тарелки с едой. Обстановка не совсем спартанская, но околошнырская, с минимумом предметов. Выход на балкон обвил плющ в навесном кашпо. Клавдий на минуту заглядывает туда — ещё одна маленькая комната с видом на Санкт-Петербуржское небо. Кажется, распахни окно и ты сможешь дотянуться рукой до сизого, с синими подпалинами ночного небосвода. Маленькая комната с видом на небо. Славно. Аля переводит взгляд с замеревшего в неподвижности Гая на Клавдия, расправляющего молочную косуху на плечиках из гардероба. — Зачем ты с ним так? — Непонятно к кому обращается Алевтина: — если вы не забыли, я чую повреждения. У него весь торс… искусан?!.. А-аа. Алевтина кратко посмеивается, догадавшись, чем занимался с Клавдием Гай в её отсутствие. Гай убирает волосы от лица и облизывает губы с таким неискушенным видом, словно бы не он прожил четыре века на этом свете, создал ведьмарскую организацию и баловался доминированием на досуге. Алевтина подходит к Гаю, покачивая бёдрами, садится на тахту. — И многое ли ты ему позволил? — Халат соскальзывает с её плеча и Гай кончиками пальцев касается сатина кожи, ведёт от шеи к ключицам. Собственнический, но очень манящий жест. — Очень многое. — Хрипло отзывается Клавдий, садясь к её ногам. Кресла он упорно игнорирует. — Ты сделаешь всё, о чем тебя просят? — Аля улыбается самой каверзной из улыбок Гая. Достойная приемница. Что, если Гай ошибся, исталковывая пророчество и нет никаких детей, а есть Алевтина и Клавдий и что-то разведет их по разные стороны баррикад? Год предсказания — девяносто девятый. Их год поступления в ряды ныряльщиков. Алевтина нагибается и целует Клавдия сверху вниз, мягко проводя влажным языком по кромке губ. Клайв постанывает, его изнутри распирает жажда и обе её причины сведены в одном месте. Гай сам расстегивает пуговицы рубашки. — Тебя на двоих хватит? — Поддевает он Клавдия. Происходящее между ними тремя — завораживающее священнодейство. Процесс практически церемониальный: Клавдия раздевают в четыре руки, пальцы оглаживают грудь, плечи, бицепсы, ягодицы, щипают, треплют, Аля чуть оглаживает его пенис, набухающий и пульсирующий от касаний. Гай мягко толкает Клавдия в грудь, заставляя разлечься на тахте. Та коротковата и лодыжки Клавдия свисают с небольшого ложа. Избыток великолепия двойной красоты дурманит его. Алевтина, всё ещё в тонком топе прижимается к телу, к талии скользя по торсу, языком дразня сосок. Клавдий приподнимает ноги, расставляя бедра как можно шире. Отведенная назад рука Али распаляет его чресла ладонью, слегка сжимает мошонку. Хриплый полувздох подтверждает правильность действий. Груди под тонким топом на лямках мягко колышутся, соприкасаясь с грудиной Клайва. Аля впечатлена, какими тонкими и фарфоровыми она и Гай выглядят на фоне Клавдия. Большие ступни, широкие запястья, необхватная жилисто-мускульная шея, тело твёрже доски, длинные ноги, крупный член с загибом. — Свесь голову, пожалуйста. — Пальцы Гая скользят по высоким скулам и он кладёт их в распахнутый рот. Клавдий немедленно принимается посасывать и облизывать два пальца своего Мастера. Голова идёт кругом, как стремительные, забирающие вверх-вниз, карусели с лошадками. Оседланный, как пег, Клавдий даже застонать не может с членом Гая во рту. Кровь приливает к свисающей голове, добавляя остроты ощущениям. Аля мягко покачивается, направляя внутрь себя эрекцию Клавдия, чувствуя, как возбуждение колким шариком статического электричества бьёт её током. Она выгибается назад, руками придерживая себя о мужские бедра, глазами столкнувшись с Гаем. В синих озерах нет ни капли хладности, всё вытеснила явная, такая живая, чувственная влюблённость. Она читается в каждом движении, в каждом вкрадчивом, с легкой ленцой жесте. Клавдий бережно приподнимает получашечками ладоней её груди. Аля трепещет — Клайв знает, как и где ухватиться, лаская то грудь, то бедра, то прикладывая пальцы левой ладони к клитору, подразнивая. Она стонет в голос, движется кругом, а не вперёд-назад, хочет максимально прочувствовать. Клавдий сам подмахивает, создавая необходимый темп фрикций. Его язык обводит вены на члене Гая, снизу вверх стараясь двигать головой как можно активнее. Гай кладёт ладонь ему на горло и его разбирает до мурашек: через тонкую перегородку горла ощущается движение его полового органа. Дыхания не хватает. Мокша Гай два века как может не дышать до нескольких часов, но человеческие эмоции заставляют его испытывать нехватку кислорода. Гай прикипел к ним, сам взрастив в себе слабость. Но он не беззащитен. Они меняют позу и теперь Гай помогает Але пальцами, а Клавдий страстно расцеловывает их, перемежая очерёдность, пользуясь небольшой передышкой, чтоб перевести дух. Они ласкают друг друга руками, касаниями, поцелуями, дразнящими взглядами. Следующая поза — ложки. Аля кричит от ярких, расцветающих вспышками салюта движений внутри. Клавдий дышит ей в макушку, перебрасывает её ногу на свои, сплетаясь более тесно. Лицом к ним — Гай, влажными от естественной смазки пальцами теребящий по кругу половые губы, клитор и гладкий лобок. Обоюдно Аля мастурбирует ему, чувствуя два опаляющих дыхания. Ей хочется кричать от жесткого, доводящего до истомы ритма, от Клавдия, который словно годами изучал её, от такого странного опыта. Гай рядом и они вдвоём наслаждаются Клайвом — запотевшим, раскрасневшимся лицом, шеей и плечами. Её сотрясает первой, выжимая из неё остаток сил. Нет ничего, кроме них. Кроме любви. Только рука продолжает ритмично двигаться и через пару минут Аля слышит высокие, заливистые стоны Гая и ощущает на руке и животе горячие капли, подобные воску массажных свечей. Клавдий ещё движется, продлевая чувственную вспышку агонией блаженства. Хриплый рык вдавливает её в тахту, в гладкое покрывало и Алевтина разделяет его оргазм ясно, словно тело у них одно на двоих. Клавдий чувствует слабую дрожь в ногах, руками как можно крепче стискивая её. Дыхание над ухом становится тише и размеренее. Одна курчавая голова ложится на правое широкое плечо Клавдия. Вторая, более длинноволосая уже покоится на левом. Клавдий встаёт примерно через час-полтора с пересохшим горлом. Страшно хочется пить. Он набрасывает на себя безразмерное кимоно Алевтины без рисунка, наугад находит кухню и бесшумно наливает себе кружку воды из фильтра. В один глоток осушает её. По возвращению он застает умилительно прижавшихся друг к другу обнаженных Алю и Гая, утопающих в густых каштановых завитках длинных, до талии кудрей Али. Клавдий ищет свой телефон и быстро запечатлевает их на фото. Он выходит на балкон, рассматривая вдалеке звезды. Алевтина прижимается к нему со спины — сонная, взлохмаченная, маленькая. Он обнимает её, целиком заворачивая в действительно огромное кимоно. — Венера сегодня такая яркая. — Неожиданно для самого себя выдаёт Клавдий. — Помнишь, как мы засыпали вместе в ШНыре? Как дети, прижимаясь друг к другу. Без подтекста, ищя утешения. Клайв помнит. Примерно через месяц, ещё не до конца освоившись в школе ныряльщиков, Клавдий уже краснел от появления Али, испытывая первую влюблённость и влечение одновременно. Богобоязливость прошла после первого нырка, а странное томление в теле при виде Алевтины осталось. — Я влюбился в тебя сразу. Боялся сказать, тем более ты знаешь, я же весь искареженный. Да ещё и сам себя хлестал. — Клавдий, ты думаешь я не видела, как у тебя кровь проступает на спине после каждого нырка? У тебя же все майки полосатые были! Я места себе не находила, как ты без вести пропал! Думала, тебя берсерки убили!.. — Наоборот. Они меня-то и спасли. Аля, скажи… Теперь ты можешь быть со мной? Алевтина прижимается к теплому телу, касается зазубрин шрамов на спине. — Да.