О юности

Обычно Лука любил весну, и с нетерпением ждал. Но в этом году она пришла поразительно быстро и до грустного внезапно. За окном теплый ветер ворошит ветви деревьев и гоняет пыль. Он смотрит на календарь. Маринетт даже не пригласила его, хотя это, конечно, совершенно ничего бы не поменяло. Они ведь с ней не друзья и не хорошие знакомые. По крайней мере правильным было придерживаться такой точки зрения. Джулека лишь между делом как-то вскользь рассказала ему, что одноклассница выходит замуж, а он как дурак взял и запомнил дату. И зачем, спрашивается? Но надо признаться, упорно дал себе слово не ходить туда. Пообещал себе даже и не думать об этом. Не хочется ни пить, ни спать. Негодные руки сами находят гитару, предпочитая давно излюбленную электрику старой акустике. Мысли злые и коварные заполняют сознание без остатка.

***

— Вот черт, — сокрушается Маринетт, сгружая многочисленные бумажки, чертежи и какие-то рисунки на стол, который и так уже ломится от всякой дряни, — этот проект меня доканает. — Тебе нужен тубус для всего этого барахла, — подмечает Лука лениво. Девушка устало проваливается в кресло, раскидывая руки. Совсем скоро ей поступать, и она не перестает накручивать себя по этому поводу. Маринетт делала коллекцию какой-то одежды, и потому она вечно таскалась с бесконечным количеством чертежей и зарисовок. — Как успехи, кстати? — интересуется он. — Я устала, — хныча тут же заявляет Маринетт, — никак не могу найти общий язык с куратором. Она вся такая утонченная и строгая, видите ли ей не нравится, что у меня модели разные и вообще все разное, а коллекция видите ли цельной должна быть! — Угу, — кивает Лука, пряча улыбку. Эмоции Маринетт были всегда для него занимательным зрелищем. И тут ему в голову приходит странная идея. Он берет гитару в руки. — А когда все одинаковое, на мой взгляд скучно. Оно прекрасно сочетается между собой, какой смысл называть что-то коллекцией, если ты штампуешь одно и то же, в самом деле… — Да… Лука смотрит на нее. На ее негодование, злость, розовые щеки… И понимает. Подбирает аккорд. Затем еще один и снова. Маринетт, конечно, не обращает внимания и берет в руки минуту назад отброшенные с яростью листочки. Думает, вглядывается. Потом на ее лице мелькает озарение. Неподдельный и даже какой-то детский энтузиазм. Это именно то, что было нужно. — Хотя знаешь… — тянет она задумчивым тоном, буравя лист глазами. Снова аккорд. Он боится спугнуть ее, словно дикую птицу, но в то же время не отводит взгляда, наблюдая, что же будет дальше. Хочется улыбаться и хохотать с нее, но он терпеливо ждет музыку. И по бумаге шуршит карандаш. Тихо, не очень уверенно. Она останавливается, что-то бормочет, сверяясь с другими эскизами. Но затем она обретает уверенность, начинает делать взмахи, чиркать, обводить. Лука буквально слышал звоны, скрип струн гитары, барабанные тарелки и до смешного — даже лязганье треугольника — лишь смотря на ее лицо и слушая крошение грифеля. Образы в голове странным образом смешивались, пересекаясь в своих выражениях. Он кладет аккорды на простой перебор. Получается хорошо. Маринетт рисует. Тем временем Куффен пробудет другой, третий. У нее между бровей от усердия залегает морщинка — это нельзя оставить без внимания! Луке пришло в голову добавить маленькие трюки, вроде флажолетов или тремоло, но не слишком часто: ведь музыка Маринетт была заводной, но больше мелодичной и легкой. В голове уже рисуется ритм, но он терпелив. Она не обращает внимания на неритмичные лязганья гитары, слишком увлечена рисунком. Но сейчас главное, что он обращает внимание на нее. — Вот! — восклицает девушка, спустя недолгое время, — то, что нужно. Куффен бросил последний изучающий взгляд на девушку, довольную, изгибающуюся бровь. Вдохнул теплый воздух. И наконец, заиграл цельно. Мелодия полилась не очень ровно и сыро, но он чувствовал, что это оно. Маринетт застыла. Вновь взглянуть на нее Лука больше не решался, и, чтобы вдохновение не ускользнуло, он прикрывает глаза и растворяется в музыке. Струны поскрипывали, отзываясь гулким эхом в маленькой комнате, и может парень свихнулся, но он слышал в них неровное дыхание Маринетт. Флажолеты звенели, и таков был ее голос. Он словно художник пишет ее портрет в воздухе, и что самое безумное — он готов был поклясться чем угодно — у него получилось. Куффен слегка запинается, останавливаясь. Затихает, открывает глаза. Маринетт так забавно глядит на него открыв рот. — Так красиво, — зачарованно проговаривает она не сводя сияющих синих глаз. А он все смотрит на ее порозовевшее удивленное лицо. — Да, — хрипло наконец говорит он, — И правда.

***

Морозный зимний воздух бьет в лицо колким вихрем. Ночь была спокойной и тихой. Тем не менее было холодно и достаточно сыро. Темное небо накрыло Париж плотным одеялом. Все люди словно исчезли в проулках узких дворов. И все-таки нет-нет, да и мелькнет где-нибудь случайно заблудившийся прохожий. Он провожает ее до последней электрички, ходящей из глуши, в которой живет. Но она никогда на это не жаловалась. Где-то издалека доносится шум города. Маринетт молчит, задумавшись о своем, с легкой улыбкой. От ее рта мерно распространяются маленькие облачка пара. — Неплохо посидели, — улыбнулась она. Станция уже показалась яркими огоньками рядом с ними, и Луке захотелось чтобы она вновь оказалась далеко. — Да, я почти тебя выиграл. Маринетт перед уходом раскрутила его поиграть в варварские карточные игры, а он почему-то совсем и не был против. — А вот и нет! — она повернулась к нему, толкая где-то в районе ворота куртки. — А вот и да. — он мягко схватил ее за запястья, и даже сквозь плотное пальто они показались очень тонкими. Ее лицо было так близко. Даже в зимнюю пору на ее щеках и носу блеклыми пятнышками виднелись веснушки. Он кротко приблизился трепетно поцеловал девушку. И это поцелуй ощущался поразительно по-другому. Словно до этого они ничего не значили, а сейчас резко и без предупреждения все стало по странному серьезно. В голове вдруг мелькает, что возможно нехорошо так делать, после всего того, что она рассказывала ему тогда на балконе. Но ее губы маняще теплые и дыхание приятно греет, отодвигая стужу и сомнения на второй план. Она прижимается ближе к нему, зарываясь рукой в взлохмаченные волосы. Где-то вдалеке, пробивая ночную пелену, гудит прибывающая электричка. С неба маленькими крапинками идет первый настоящий снег. Нехотя отстранившись, он заглядывает в ее потемневшие глаза. — Наверное, тебе нужно идти, — он лишь мог надеяться, что у него получилось скрыть в голосе это непонятное чувство, пробирающее с ног до головы. — Наверно… — тянет девушка, продолжая смотреть на него этим своим взглядом, заставляющего Луку гореть на морозе, — я… я пойду. — Да, — Куффен улыбается, проведя рукой по ее щеке, на что она кротко вздыхает. — До встречи, — тоже улыбается она и тонкие пальцы ускользают, забирая с собой тепло. — До встречи, Маринетт, — шепчет он. И в этот самый момент, стоя под неспешно падающими хлопьями снега и глядя как поезд плавно трогается с путей, Лука решает, что непременно купит ей тубус, а еще осознает, что безнадежно влюблен.

***

— Вот это да! — воскликлицает Джулека, услышав, импровизированную композицию Луки. — И ты написал ее за один день? — недоверчиво спрашивает сестра, — как тебе удалось? — Лука замялся. — За вечер вообще-то. Я правил ее, но она изначально придумалась как-то… цельно. Лука смущается от того, как глупо звучат его слова. Но ведь так оно и было, что он сделает? И видя, что такое объяснение не очень удовлетворило девушку нехотя добавляет: — Это Маринетт, вообще-то… Джулека недоверчиво изгибает бровь. — Маринетт ее написала? — Она… Ну… — «и как это объяснить?..» — я смотрел на нее, и как-то понял, как надо играть, чтобы получилось, показать… то что я вижу, — неуклюже поясняет он. Чем дольше Джулека смотрит на него и подозрительно щурится, тем сильнее становится не по себе. Но затем она улыбается и Луке кажется, что она решительно ничего не поняла. — Вышло замечательно, но спи хоть изредка больше пары часов в сутки! Он усмехается. — Хорошо, Джул.

***

Ночь проходит. Ненадежный отдых в виде сна, если тот вообще был, едва ли расслабил тело. Под утро то и дело ломит пальцы от толстых струн старой гитары, которую он не мог выпустить накануне из рук. Новый день не приносит ожидаемого расслабления, а тугой узел в груди никак не желает развязываться. Он много думает, и даже силы искать не хочется, чтобы ругать себя за это. Зачем вспомнил всю мелодию — от начала до конца? Корпел вчера над ней, отшлифовывая мелкие детали? И как бы это ни было глупо, даже совсем ни о чем не жалел. Музыка получилась короткой, но очень чувственной и яркой, совсем как в тот раз. Эта мысль приносит странное болезненное удовлетворение. Он вдруг ловит себя на мысли, что снова не выспался. Губы его расплываются в вымученной ухмылке. Забавно. Он решает, что надо перестать давать обещания, которые не можешь, да и не хочешь выполнять. Подскакивает, сгребает в охапку ключи с пыльного стола и уходит прочь из квартиры, полной до смешного неправильных решений.