Песнь о скалах и фьордах

Когда развязка событий, случившихся в Ли Юэ, происходит, Тарталья одновременно полон горечи, злости и первородной ярости. Иррационально, но он зол на всех: на слишком сообразительную Путешественницу, на оказавшегося слишком слабым Осиала, на объединившихся Адептов и Цисин, на крутившую интриги у него под носом Синьору... На Чжун Ли. О, Тарталья так ненавидит Чжун Ли в это мгновение, что желает тому лишь смерти в мучениях. Может, глупо, но застрявший в детстве Аякс внутри кровожадного Тартальи легко дарил свою симпатию, и интеллигентный консультант бюро "Ваншэн" очаровал его вполне искренне. Для Аякса их встречи, обеды и прогулки не были рабочими отношениями - Аякс считал Чжун Ли своим хорошим другом, заслуживающим добра и доверия. И все было бы в порядке, расстанься они на хорошей ноте просто как знакомые - Аякс бы понял, пусть даже ему и было бы жаль, что в итоге все это было важным только для него, но он вовсе не был готов к ножу в спину - не был готов к неприкрытому предательству, которым счел то, что Чжун Ли провернул с шахматной доской свершившегося события. Тарталья оказался не просто страницей, которую можно будет легко перелистнуть в один миг. Он оказался беспомощной пешкой, единственной задачей которой было создать хаос, до самого конца действуя вслепую. Все время, что они провели с Чжун Ли вместе, все его улыбки и добрые слова - все обернулось против Тартальи, даровав ему зубодробящую боль, комом скрутившуюся где-то внутри, и кажущуюся бескрайней ярость, от которой абсолютно все пред его взором окрашивается в красный. Он идет за Чжун Ли, жаждя лишь крови. Тот оказывается на веранде своего дома, словно бы чего-то безмолвно ожидающий. В его руках - изящная чашка, полная чая, которую он опускает на столик неподалеку, когда, по всей видимости, засекает Тарталью. Безмолвно ждет, не оборачиваясь. Не в привычке Тартальи бить со спины. Он, несмотря на всю кровожадность - воин со своими принципами, кои непоколебимы. Поэтому он садится неподалеку, мастерски скрывая дрожащие от переполненного энергией тела руки и произносит: - Здравствуй, сяньшень, - уважительное обращение теперь отвратительно горчит на языке. - Ты знаешь, зачем я здесь? В сознании гулко бьется навязчивая идея - поставить перед невозможным выбором, заставить опасаться за собственную жизнь. Потеряв гнозис, добровольно отдав его Царице за сохранение глупых идеалов, теперь Чжун Ли был совершенно обычным человеком, но все еще чертовски искусным воином с опытом тысяч лет, и Тарталья жаждал увидеть, как тот будет бороться за свою жалкую жизнь. Даже повторное использование Формы Духа в столь краткие сроки стоило того: и пусть он, право, был настолько в ярости, что не был против того, чтобы умереть в итоге, но Бездна жадно испьет всю силу из остывающего тела Чжун Ли, сделав его только сильнее. Он представляет, как Чжун Ли будет умирать, и ему нравится то, что он видит. - У меня есть разумное предположение, - отвечает Чжун Ли, складывает руки на коленях в отвратительно-беззащитном жесте и улыбается. Он кажется умиротворенным. Наконец познавшим дзен. - В таком случае, - Тарталья улыбается ему в ответ, - или умри, или сразись со мной. Иначе я уничтожу всех, на ком держится новый Ли Юэ. Они оба знают: это не пустая угроза. Тарталья был опаснейшим из Предвестников, и глупый проигрыш Путешественнице никак не влиял на это. Для него не было невыполнимой задачей перебить Цисин поодиночке, а впоследствии перейти и на Адептов. Те могли быть сколь угодно сильны, но что значила их сила, если Тарталья бил напрямую по их духовной форме, способный развоплотить ее в единое верное движение? Алатус, должно быть, стал бы преградой, ведь он веками убивал, и его копье все еще разило точно в цель. Гань Юй? Размякла от вечной бумажной работы. Просветленные? Слишком полагаются на мистические способности, почти беззащитны в прямом противостоянии. Одна мысль о том, что он уже сейчас был столь близок к богам- - Хорошо, - отчего-то Чжун Ли продолжает улыбаться даже теперь, словно ничего сверхъестественного и в самом деле не происходит, - это имеет смысл, - признает он так, словно бы в самом деле уделил время, размышляя насчет подобного развития событий. - Ты можешь забрать мою жизнь, Чайльд. Что? Он вздыхает - отчего-то теперь на него снежным комом наваливается усталость. - Ты не собираешься, - он образно крутит пальцем, - бороться за нее? Сражение. Разве не в этом вся суть? Чжун Ли качает головой и вновь берет в руки чашку, чтобы сделать глоток. - Чайльд, - мягко произносит он, - мне почти семь тысяч лет. Я увидел все, что мог увидеть. Я устал больше, чем устал кто либо еще. И теперь? Теперь, лишившись гнозиса, я смертен. Я наконец могу, - он усмехается чему-то в своих мыслях, - окончить этот путь. И я вовсе не против того, чтобы мою жизнь завершил ты. По правде говоря, я уже начал продумывать сценарии собственной смерти, которые меня бы устроили, но я вовсе не буду против, если мне не придется прибегать ни к одному из них, - он поднимает голову и смотрит на ошарашенного Тарталью совершенно блаженным взглядом. - Это не должно стать проблемой. Тебя даже не станут разыскивать - согласно завещанию, мое убийство следует причислить к эвтаназии. "О, Царица, этот мир полон абсолютно больных людей", - подумал кровожадный убийца, живущий сражениями и ради них. Он думал, что худшим за день мигом будет тот, когда он осознал, что Чжун Ли сыграл им, как простой пешкой, но знаете? Вот он. - Тогда это не будет иметь смысла, сяньшень, - устало заметил он. - Я пришел мстить, а не делать тебе странное одолжение. Чжун Ли посмотрел на него с далеким отголоском удивления. - А есть ли разница? - поинтересовался он.