Песнь о скалах и фьордах

Казуха кажется неприлично расслабленным, находясь на приеме у нее. Кокоми знает его историю едва ли не наизусть, как знает истории всех, кто присоединился к Сангономии: ранее воин, но ныне беглец, влюбленный в мертвого, прячущий под бинтами шрамы от ожогов, а в кармане - оболочку глаза бога. Он - из тех, кто должен легко читаться и предугадываться, открытая книга о поэзии и странствиях. - Вы мало изменились, госпожа Кокоми, - замечает он и улыбается - уважение в неуважении, и она знает это. Такие, как он, слишком хорошо умеют играть смыслами и оттенками. Хорошие дипломаты, но ужасные воины. Казуха - исключение, - в том, чтобы принимать гостей, нет ничего, заслуживающего беспокойство, госпожа. Это ваша территория. Вы здесь в безопасности. Проблема общения с Казухой - смутное ощущение, что она что-то упускает. Как если бы в центре картины проделали неаккуратную дырку, и теперь шероховатость рваных краев привлекала отдельное внимание. И понимание - если так, то он уже на шаг впереди. Кокоми, впрочем, привыкла играть из отставания. В конце концов, она была лидером Сангономии. - Благодарю вас за упомянутое беспокойство, - ответила она, сделав глоток заваренного на церемонии маття, - пусть оно и бесплотно, господин Казуха. В том, чтобы беспокоиться, не было бы никакого смысла: как вы верно обозначили, мы в Сангономии. Сангономия полностью безопасна, а вы - мой гость и союзник. Казуха пожал плечами, словно бы их диалог был легкомысленным обменом мыслями, а не выстраиваемым противостоянием. - К моему великому сожалению, оглашаемая всеобщая безопасность Сангономии не помешала случиться инциденту, - нейтрально заметил он, вызывая у нее ощущение, что в какой-то момент они начали говорить на разных языках. Кокоми, что абсолютно ожидаемо, не любила оказываться настолько позади, пусть даже в этом не было ее истинной вины. Она склонила голову вбок, полагая, что выглядит в должной мере невинно. В конце концов, даже будучи союзником, Казуха оставался чужаком, и, если он предпочитал агрессивную риторику, то она предпочитала оставлять себе пространство для маневра. - Что вы имеете ввиду под инцидентом, господин Казуха? Она успела заметить, как - на долю секунды - в его взгляде промелькнуло удивление. А после Казуха посмотрел на нее с пониманием, и его взгляд был столь мягок, словно она здесь больше ничего не решала, что, однако, было очевидно не так. - Так вы тоже потеряли воспоминания, госпожа Кокоми, - с улыбкой сказал он, - не сочтите за некорректность: я истинно поражен уровнем сил божественной жрицы, способным фактически истирать кого бы то ни было из континуума. У нее отвратительно заболела голова - так, как болела, когда Кокоми неделю не покидала передовой, и прерывалась на краткий сон лишь единожды. Казуха приставил палец к подбородку, словно бы о чем-то задумался. - Или, - продолжил он, - суть в том, что Мими была вашим сиблингом? Ее затошнило. - Мими? - переспросила она, странным чудом удерживая самообладание. Улыбка Казухи всегда была неправильной. Как она не заметила этого раньше? - Ваша сестра, - пояснил он с какой-то неестественной легкостью, - та, чьим теневым генералом вы желали быть когда-то. Та, кого вы убили, когда впервые пробудили божественные силы жрицы Сангономии, - и, сделав паузу, поинтересовался: - Неужели вы были столь жадны до силы, что сделали это намеренно, госпожа? Дрожь сотрясала ее тело где-то глубоко под кожей, оставляя ее недвижимой. Голова раскалывалась настолько, что, казалось, мир обращался в белый. - Впрочем, не мне вас судить, - признал Казуха, хмыкнув. Он казался неприлично расслабленным для вещей, о которых говорил, - это было бы в высшей мере некорректно, - поставил точку, встав. Словно в перемотанной съемке, больше не ощущая тело своим, она досмотрела, как Казуха скрывается за дверьми и аккуратно прикрывает их. А потом время остановилось, и она больше не могла дышать, и боль была столь сокрушительна, словно была способна переломить ее хребет пополам... Она замерла, разом опустошенная и усталая. А потом шестеренки с бешенной скоростью принялись отматывать время, возвращая ее к тому "тогда", которое она никогда до этого не знала. И та "она" обнимала девушку, столь сильно на нее похожую. Они улыбались.