Холодное сердце

       Плечей касается что-то тёплое, Кэйа вздрагивает, чуть приподнимая голову. Сердце замирает, а зрачки удивлённо расширяются. Перед ним, на корточках, сидит Дилюк, аккуратно касаясь его руками. Среди всего этого снежного безобразия они были на удивление греющие, почти что горячие. Мужчина точно что-то там подшаманивал, не с проста же его Глаз Бога так ярко светился алым. — Кэй, вставай, замёрзнешь же. — ладонь нежно, почти что с трепетом коснулась окоченевшей, мокрой от слёз щеки, давая Альбериху возможность отстранится и отвергнуть жест непрошенной ласки. Да только ясно, что сделать это он вовсе не способен. — Пойдём в гостинницу, — голос был строгим, однако без тени злости и раздражения. Кэйа повиновался. Встал, смущённо опустив голову вниз и слишком уж внимательно разглядывая носки своих ботинок. Прятал взгляд, словно нашкодивший котёнок. Синеволосый сделал неуверенный шаг вперёд, краем глаза замечая то ли обеспокоенный, то ли просто уставший взгляд Рагнвиндра. Внутри как-то неприятно кольнуло.

«Ну вот, я заставил его бежать сюда и искать меня по всему городу… может даже волноваться… Да ну нет, бред, скорее всего я его просто раздражаю… как и всегда. Что ж, ничего нового, на самом деле.»

Кэйа винил себя. Винил себя за то, что не успел, не выполнил свой долг перед Мастером Крепусом, за то, что не был рядом с Дилюком, когда был ему так нужен, за годы лжи, в которой они с Рагнвиндром утопают по сей день. Он налажал и знал, что Люк его никогда не простит; прекрасно понимал, что большего, чем «спокойного игнорирования от красноволосого» был попросту не достоин. Кэйе хотелось вырваться, убежать, скрыться из виду столь любимых и родных, но таких холодных алых глаз. Он не хотел опять доставлять проблем и искренне не понимал, почему братец, спустя столько времени, всё ещё возится с ним.

«Почему он вообще взял меня с собой? Почему терпит рядом?»

В животе что-то мерзко заворочалось. Мысли Альбериха быстро вернули его к причине его сегодняшнего позорного отступления из гостиницы.

«Уверен, я и так ему неприятен, а общение и совместные миссии даются с трудом. Если Дилюк узнает обо всём том, что творится в моей голове, тут же снесёт её клеймором.

Это будет концом всего…»

Рагнвиндр, словно на ментальном уровне уловив мысли Кэйи, абсолютно ровным, спокойным тоном выдал: — Ты же знаешь, что бы там не случилось, ты можешь мне рассказать. — Они свернули на безлюдную улочку, однако Дилюк всё продолжал держать своего спутника за плечо, будто боялся, что тот вдруг исчезнет. Кэйа лишь горько усмехнулся.

«Ну да, вот так просто возьму и расскажу о том, что хочу трахнуть своего брата. Фу, блять, даже в моих мыслях это звучит так, будто я — больной ублюдок!»

— Мне не о чем с тобой говорить. — Отрезал коротко, продолжая пялиться в пол. — Но спасибо, что не дал в отчаянии замёрзнуть насмерть. — Альберих выдал тихий ироничный смешок, грозившийся вот-вот перейти в рыдания. Смеяться над своей болью: о да, это было вполне в духе Кэйи. Прикрывать незажившие душевные раны чёрным юмором, а затем слепо лупить кулаком в стену, выплёскивая всё, что накопилось. И ведь даже мазохистом он никогда себя не считал, просто жизнь сложилась так, что сердцем парень был неразрывно связан с теми, с кем вовсе не стоило бы. В основном, в прочем, это касалось именно К’энриах и его родного отца. Но вскоре к списку этих разрывающих душу воспоминаний прибавились ещё и Рагнвиндры. И каждый его травматичный сон был посвящён исключительно красноволосому юнцу. Кэйа никогда не позабудет того пылающего яростью и невыразимой болью взгляда, который Люк устремил на него в ту ночь, когда узнал всю правду.

«В тот момент, на его глазах, умер уже не отец, а любимый брат»

В ту самую ужасную ночь, когда Альберих обрёл Глаз Бога. И это, пожалуй, — первый раз, когда великий дар Архонтов будет каждый день проклинаться его новым владельцом. Он точно не стоил той цены, которую отдал за него Кэйа. Но шли годы, парни росли, а Мондштадт менялся. Их дорожки разошлись. И пусть они уже не так ненавидели друг друга, как прежде; Дилюк и Кэйа не были теми братьями, чьи отношения можно было назвать хоть сколько-нибудь «здоровыми». Слишком много боли они привнесли в жизни друг друга. И Альбериху вполне резонно казалось, что отмолчаться сейчас будет проще, чем прямо всё рассказать. Всё то немногое хорошее, что оставалось между ними было построено на лжи, оба это знали, оба давно смирились. И Кэйа изменять обычаям не стал, совсем не собираясь как-либо открываться перед красноволосым. Он справится с этим сам, как, впрочем, и всегда. — Просто помни, что я всегда тебе помогу. — Тихо сказал Дилюк, словно не до конца понимая, хочет ли быть услышаным. — Я учту. — Кэйа сглотнул, поднимая взгляд на брата. По алым глазам едва ли можно было понять, что он там сейчас думает, однако рука всё ещё лежала на плече. Прикосновение отдавалось теплом не только на коже, но ещё и в, измученной, изголодавшейся по ласке и заботе душе парня. И лишь на одну жалкую секунду Кэйа решил расслабиться, сбросить маску, дать волю чувствам. Открыться перед самым любимым и близким, но одновременно таким далёким человеком казалось его разуму идеей безумной, равной сумашествию, но сердце всё сильнее подначивало сделать это, заступить за черту дозволенного. Правду всё-таки говорят: — стоит дать свободу сердцу и оно столько наворотит… Альберих порывисто кинулся к брату, заключая того в крепкие объятия, уткнулся в плечо и заплакал. Внутри всё ещё теплился страх быть отверженым, непонятым, но что сделано, то сделано и сожалеть уже поздно. Дилюк колебался всего долю секунды, почти сразу же приобнимая Кэйю в ответ. Он не сказал ни слова, не издал ни звука, просто терпеливо ждал, пока парня отпустит, мерно поглаживая по синей растрёпанной макушке. — Спасибо, — голос звучал тихо, подавлено, но до безумия благодарно. — Обращайся. — Дилюк позволил себе нечто вроде полуулыбки и оставшуюся дорогу до гостиницы они преодолели молча и в смешаных чувствах.

«Неужели он меня больше не ненавидит?»