3
14 сентября 2021 г., 02:44
— Ну что, поговорили? — Буллок плюхнулся в рабочее кресло, разворачивая газету.
Джим окинул его подозрительным взглядом исподлобья.
— Ага, — сказал он.
— И ты не набил ему его ублюдскую морду, а? Надо же. Наш правильный Джим. Я предупреждал тебя, что этот тип далеко не дурак и кое-что из него вытянуть вполне можно.
Джим вспомнил, чем закончилась их беседа, какой «пользой». Лучше Буллоку этого не знать.
— Харви, скажи, а почему ты не пользуешься этой лазейкой? Уж из кого, как не из тебя, прет желание отметелить каждого мелкого гоблина, подпортившего нам статистику?
Харви сложил газету, за которой раз в седьмой за день обнаружилась чашка с дымящимся кофе.
— А я, Джим, — издевательским тоном заявил Буллок, — знаешь, слишком добрый для таких вещей. Настолько добрый, что меня иной раз так и подмывает открыть все эти клетки, чтобы посмотреть, как наши бездельники запрыгают на своих столах. — Эй, Генри! — обернувшись, окликнул он тут же одного из погруженных в созерцание отчетов полицейского. — Ничего, что я жду уже полчаса? — и, обернувшись к Джиму, заговорил, выразительно цедя скептицизм и не стесняясь подтверждать его жестами: — Я такой же, мать твою, добрый, как и ты, Джим. Поэтому вот что я тебе скажу, и пусть это сейчас останется между нами. Возьми в оборот этого Джека и вытяни из него все, что можешь. Врубись в эту чертову тему, раз тебе так не повезло с Кобблпотом. Или ты считаешь, что я слепой идиот? Если бы не он, ты бы и близко к этим клеткам не подошел. Так вот, Джим. Мне это все не просто не нравится. Мне кажется, что здесь что-то сильно не так. Носом чую подвох. А у меня есть пока основания себе верить. Так что изволь обхаживать Торнтона как можешь, хоть на брудершафт с ним пей, хоть порнуху смотри — ах да, вы же вроде этим и должны заниматься. Джим. Сосредоточься. Иначе, видит Бог, однажды мы проснемся, и все будет как на картинке той девчонки — помнишь ее мазню? Брейгель и Босх, высокое искусство. Иди. А я выпью чашечку… за твое здоровье, напарник. Эй — за душевное здоровье, Джим!
***
— Они так удобны. Жаль, что они быстро дохнут без настоящей еды. — С сожалением Джек захлопнул дверь камеры. Теперь Джим воспринимал ряд клеток не иначе как темные, темные колодцы. — Впрочем, сейчас всегда можно наловить новых. Нож Джим не оставлял в руках призрачной твари, но пробовал бросить рядом с ней пистолет. «Я не сумасшедший, Джим. Даже если я застрелю тебя, мне не прорваться через твоих друзей за этой стеной», — ясно читалось в глазах у Кобблпота, и Джим так остро представил, как он приходит сюда ночью и выводит Освальда через пустынный департамент, заводя за угол здания и… стреляет, добив? Отпускает? Его передернуло от таких мыслей — а больше от мысли, как Кобблпот попадается в следующей облаве. Кому-нибудь вроде Торнтона, к примеру, или просто погибает от случайного выстрела. Скоро с Готэма можно будет рисовать антиутопию в духе знаменитого «Метро», если только они не найдут какой-нибудь неожидаемый выход. Кстати, выход надо было найти кое-в-чем еще, и для этого потребовалось аккуратно выловить и припереть к стенке нервно, что твой олень, косящегося на все это безобразие Нигму. Впрочем, тот, как и ожидал Джим, ему не отказал, и продолжение их беседы-таки состоялось в крайне пикантной обстановке, где на заднем плане Освальд, полусогнувшись, отрывал куски требухи, роясь в животе свежеобразовавшегося трупа одного из своих же сородичей, торопливо заглатывая недоразжеванные куски, — стервятник в искусственно создаваемом их игнором тумане, — а на переднем имело место быть интеллигентное обсуждение последнего выступления мэра города — ибо Джим не знал, что еще можно использовать в качестве отвлеченной темы в таких фантастических обстоятельствах. Впрочем, кое-что он спросил. Он спросил, делал ли так кто-то еще из их департаментской братии в обход внятных инструкций, и после некоторого колебания Нигма подтвердил, что да. Прецеденты уже имелись. Более того, когда Джим, не сильно надеясь на ответ, поинтересовался, кто, Нигма назвал имена — с энтузиазмом, которого Джим не понял. То ли хотел избавить себя от подобных сложностей (хотя с чего, если нарушители оплачивали ему визиты), то ли по каким-то другим причинам. Ну, зато теперь он был в курсе, у кого еще не атрофировались человеческие рефлексы. Или наоборот? Впрочем, Торнтона в ряду подобных Джиму извращенцев не было. Джек соблюдал правильную дистанцию, что и требовалось доказать. — Умойся, — грубо приказал Джим, осторожно приоткрывая двери, проверить, свободен ли путь. Сзади зашумела вода, и Джим подумал, что вот как раз в этом предрассветном затишье Кобблпоту и следовало сейчас перерезать ему горло — уж в шкафчике Эда возле раковины наверняка бы нашлось, чем, — и сбежать — он даже не расслышал бы подкрадывающихся к нему сзади шагов, — но упорно не оборачивался. Вода перестала шуметь, но шороха он так и не услышал — только дыхание, когда тварь подошла близко. На ресницах и ладонях Освальда жемчужинами мерцали не стертые водяные капли. Глаза из-под нелепо прилипшей ко лбу челки сияли, как двойная луна. На рукавах сорочки все равно остались темные пятна. И черт с ним, решил Гордон — пусть логично дофантазируют, что Джим его избивал. Мысль сверкнула, как вспышка белого в запрещенной терапии психозов. И ему захотелось именно избить. Может, Освальд прочитал это желание в его зрачках, потому что сильно замедлял шаги, а у входа в камеру и вовсе остановился — Джиму пришлось ощутимо подтолкнуть его в спину. Когда Гордон прикрыл дверь, ему наконец пришло в голову, что он во всем здании департамента сейчас наедине с затерявшимся в коридорах Эдом и тварью, которая только что сожрала внутренностей раза в четыре больше, чем у человека занимает желудок, и для нее не было бы проблемой сожрать еще столько же. «Они могут управлять твоим чувствами так, что ты этого даже не заметишь», — предупреждал его Джек. — «Они способны к регенерации, их реакции быстрее человеческих, они отлично считывают и имитируют эмоции и приспособлены к выживанию в любых условиях, по живучести не уступая знаменитым разносящим чуму созданиям». Джим вспомнил все это сейчас, защелкивая на бледных запястьях металлические обручи, от которых тянулись к кольцам растягивающие веревки. С проверенным эффектом абсолютной прочности: синтетика из арсенала альпинистов, карабины оттуда же. Как насмешка, подумал Джим. Он находился наедине с только что хорошо пообедавшей тварью, которая была априори сильнее и хитрее его и которой было за что ему мстить. И задвинутый за пояс пистолет мог с таким же успехом находится в соседнем помещении, когда он поймал холодное запястье с отчетливым отпечатком от прикосновения железа. Освальд чуть отшатнулся от него, и только, хотя наверняка и это являлось одним из факторов боли. «Для твоей же безопасности лучше тебе думать, Джим, что они умеют читать твои мысли», — натаскивал его Джек, и можно было до бесконечности строить гипотезы, что на самом деле стоит сейчас за отсутствием со стороны Освальда попытки напасть или высвободится. Была ли это игра? Кто здесь над кем ставил эксперимент? Что сделал бы герой повести Грина, если бы подошедшие к нему персонажи, солдаты крысиного войска, оказались умнее и имитация не просвечивала бы, как сквозь дырявый лоскут прохудившейся ткани? Что, если бы он обнаружил подделку позже — плывя с той, которую принял за свою возлюбленную, в лодке посредине реки? Закрепив концы веревок — что Кобблпот позволил — другого слова он сейчас не мог подобрать — ему сделать, Джим бесстрашно посмотрел в отражающие свет глаза. Испуганные глаза. Представил, как дирижер этого оркестра непринужденно раскланивается перед публикой после концерта, а оркестр — он, Джим. Захлестывающей рассудок волны гнева и похоти не пришлось долго ждать. Резиновая дубинка прикреплена была на поясе рядом с пистолетом, и он отстегнул ее, сделав движение, разминая плечо. «Они позволят тебе узнать только то, что захотят». Вытошнит ли тварь съеденной плотью, если ударить ее там, где под ребрами расправляется, как крылья, дыхание? Джим уже знал, что кровоподтеки от синяков сойдут не позднее чем завтра — завтра эта неуязвимая кожа снова станет белоснежным алебастром, ускользающей мишенью. «Они не люди, Джим, и потому нет надобности искать повод, чтобы удовлетворить свои желания. Просто берешь и делаешь то, что тебе нравится. Это удобно». Джим попробовал сосредоточиться на своих желаниях — но тогда надо было достать и штуку, которой Джек разрывал им внутренности, войти, услышать, как Освальд будет кричать с каждым его движением, увидеть, как потом его будет часами трясти от боли, как, словно при температуре, он будет то поджимать под себя ноги, то раскачиваться, царапая прозрачными пальцами бетонную крошку. Если они имитируют все, кроме этого, к чему такие сложности? Зачем усложнять и соглашаться на боль сейчас? Освальд судорожно вдохнул, когда Джим ткнул без замаха дубинкой ему в бок — раз, другой, метя в одно и то же уязвимое место, следя, как тварь изгибается, пробуя увернуться. Ему хотелось делать это до того момента, пока Освальд не сдастся — но что значит в этой ситуации сдаться? Что это значит для имитирующего существа, если оно непричастно жизненному циклу? Для пустоты, которая хочет только одного — пожирать людей и греться в пламени, для создания, которым владеет примитивный голод? А он, Джим, что он сейчас делает, скажите на милость — удовлетворяя собственный, на первый взгляд, примерно одинакового пошиба, нажимая в себе на одну и ту же действующую кнопку, боясь признаться, что ему просто нравится это делать, нравится причинять боль существу, поставленному в беспомощное положение, нравится подобный… способ контакта? Шарахнувшийся от него в очередной раз Освальд застыл, почувствовав вместо очередного удара на поврежденной коже всего лишь прикосновение руки. «Они имитируют сочувствие, озабоченность, внимание, растерянность, жажду, интерес, страх, опасение, отчаяние, признание, иногда — любовь. Любая эмоция, не вызванная сильнейшей болью — это заведомая имитация, ложь, призванная манипулировать врагом или добычей с целью выживания или какого-либо рода потребления». Освальд прекрасно знал, что известно Джиму и чему он научен. И если там, за стенами этого сознания, скрывалось нечто большее, то для него были отрезаны все пути подать о своем существовании хотя бы самый невероятный, самый невидимый, самый ну хоть какой-нибудь не истолковываемый тут же как выгодная имитация знак.
