Готэм, Гамельн. Создания снега, создания тьмы

      Джеку хотелось поделиться с кем-то тем, что он делает. Нашептать кому-то на ухо грязные секреты. Джим не был уверен, что Торнтона не возбуждает, когда он перечисляет свои подвиги вперемешку с цитатам из классиков — слишком нездоровый был у него в эти моменты вид. И он начал подозревать еще об одном его секрете, начал чуять его, когда Джек, наклонив голову и наблюдая за реакцией Джима с той же любознательностью, с какой он сам смотрел на дергающегося от боли — душевной или физической — теперь он уже не сомневался насчет способности тварей испытывать и то и другое — Кобблпота, вполголоса говорил что-нибудь вроде «последнему я выколол глаза — рекомендую, Джим, это даже лучше секса с ними, когда разрежешь им кишечник, только надо оставить в глазнице нож, не вынимать его — все-таки у них слишком быстро восстанавливаются нервные окончания, я часа три не мог уйти, сидел рядом с ним, и знаешь — это такое наслаждение, добраться до них… по-настоящему, Джим, но, оказывается, это нельзя сделать только болью. Я сидел рядом с ним и гладил его по голове, нежно, Джим, как домашнюю собачку, и я, я чувствовал… понимаешь, они могут иногда кричать, но добиться от них отчаяния почти невозможно, если это просто боль, но от нежности… от нежности с болью они приходят в отчаяние, они перестают имитировать полностью, их это дезориентирует, как мигающий газовый свет, как обратный гипноз… и это такое наслаждение, когда ты понимаешь — все, ты можешь… ты владеешь ими… владеть можно только тем, кого можешь заставить плакать, Джим… еще слаще только заставить плакать того, кто способен тебя любить».       Джим, слушая эти уже изрядно полупьяные откровения, вздрагивал от отвращения, жалости, понимания и жажды убийства одновременно.       Ему хотелось, подобно Декстеру, взять нож и выколоть глаза самому Джеку — побудь на другой стороне, Джек, может, тебе это тоже понравится?       Ему хотелось рассмеяться, потому что сирены покорили Джека, взяли его с собой, в свой край зеленых холмов, как ни пытался он защититься от них чипами, убийствами и равнодушием к конкретно каждой, и Джек распевал теперь под омелой их песни, в галлюцинациях представляя себя полицейским в департаменте гибнущего города.       Ему хотелось пойти к Освальду и встать перед ним на колени, и поцеловать каждый синяк на боку, появлявшийся по утрам после сна на куске бетона, и вложить в его пальцы пушку, и приставить к собственной голове, ему хотелось увидеть воочию воцаряющуюся в светлых глазах пустоту равнодушия и дать сожрать себя заживо — дюйм за дюймом, где-нибудь далеко отсюда, когда все это будет позади. Пусть все они окажутся тварями, действительно тварями, и пусть они сожрут этот город, потому что это еще лучшее, что мы заслужили. Да царствуют зеленые холмы.

***

      — Ну так что, Джим? — спросил его Буллок назавтра. — Эда я уболтаю, не вопрос. А что насчет тебя? Предпочтешь на этом сломать себе шею, или примешь поддержку социума?       — Можешь постоять за дверью, мамочка, — огрызнулся Джим. — Никаких вмешательств, Харви. Никто ничего не должен знать.       — Я тебя предупредил. Уговаривать не буду — делай, как считаешь необходимым. Пришлю сообщение, когда Эд отключит сигнал. Да, я понял, понял, что ты предпочитаешь, чтобы это был последний день твоей жизни, а не последний день нашей дружбы. И все-таки имей в виду, что хоть знать никто и не будет — я глаз с тебя не спущу. Потому что ты уже, Джим, настроен на непонятно что.