6
17 сентября 2021 г., 05:35
…Освальд улыбался, как сумасшедший, когда он снимал чип.
Глаза сияли, как два теплых озера.
Пустота не может испытывать позитивных эмоций, автоматически отметил для себя Джим. Он думал, что освобожденная сирена заговорит сразу, но тот просто стоял, глядя с той же сумасшедше-радостной улыбкой. И страхом. И робкой надеждой. Джим устал отслеживать, что из всего могло быть манипуляцией — в конце концов, если даже Харви был прав и Освальд его «обработал», это ничего не меняло в его планах. Но он все равно вздрогнул, когда первым, что произнесла освобожденная тварь, стало его имя.
— Джим, — сказал Освальд. Гордон оцепенел больше от того, сколько Кобблпот умудрился вложить этот краткий оклик. Благодарности. Восторга. Страха. Прощения. Неуверенности. Сомнения в том, что все это происходит наяву. Слова о спасении не были издевательством. То, что Освальд это понял, было написано у него в сияющих глазах большими перевитыми рождественскими гирляндами и праздничным серпантином буквами. Джим ожидал чего угодно — магии, колдовства, изощренной мести, манипулирующих рассказов о спрятанных сокровищах и подпольных королях, просьб и обещаний, чего угодно… но к такой искренней благодарности он готов не был. Казалось, в своем воображении Освальд уже бежит по высокой траве в золотых залитых солнцем холмах, среди синих колокольчиков и порхающих бабочек. И возможность разрушить эту идиллию, вернув его к печальной действительности, была одновременно чем-то немыслимо жестоким и невозможным — и в то же время манила, как ослепительное искушение, хотя Джим причинил бы боль этим в первую очередь самому себе. Но Джим постарался сделать каменное лицо.
Ничего не изменилось — Кобблпот продолжал оставался растянутым между железных колец, а голос, чип — это могло ничего не значить. Он ждал, когда до Освальда наконец это дойдет, наблюдая, как улыбка медленно гаснет, сворачиваясь, как улитка в панцире. Он ждал, когда Освальд поймет сам — и ждать не пришлось долго. Освальд прочитал свою судьбу по его глазам, и плечи его поникли, а глаза стали вновь тусклеть, когда он прекратил искать ответ во встречном джимовом взгляде.
Сжавшись, он, казалось, понял, что, возможно, его вовсе не освободили, просто теперь появится возможность не просто мучить его, но и пробовать добывать информацию — к тому же наслаждаться не только его криками, но и тем, как он будет умолять, как он будет просить не делать с ним страшного. Уголки рта на долю секунды искривила горькая и понимающая усмешка, потом он опустил голову, спрашивая:
— Тебя научил Джек?
Для Джима это было второе потрясение. Он не знал, что Джек мог на такое пойти, снять с кого-то из пленников чип ради… понятно чего. Джиму он о таком не рассказывал. Освальд тем более не мог этого знать, если только…
— У вас телепатическая связь, — тихо выдохнул он. Кобблпота дернуло, как током. Шокированный, очарованный, Джим, протянув руку вперед, коснулся его запрещенным приемом: провел по втянутому поджимающемуся животу, скользнул под одежду, нащупывая такие мягкие, такие уязвимые — еще более нежные, чем бледная кожа на животе, и точно такие же как у людей, органы — тело твари тотчас отзывчиво выгнулось, и Освальд взглянул на него наконец с прежним ужасом.
— Этому — точно он, — подтвердил Джим, понимая, что тот поймет, в каком смысле такому можно было научить.
За три секунды он узнал больше, чем коллеги узнали за все полгода. Прищурившись, он смотрел на корчащееся, словно в агонии принуждаемого наслаждения, существо. Пальцы Джима скользили вверх-вниз, и колени у Освальда подгибались и дрожали, время от времени сводимые судорогой. Он молчал.
— Жалеешь, что проговорился? — с ожесточением спросил Джим, чувствуя, как Освальд, запретно отпустив себя, двигается навстречу его ладони, пытаясь прижаться так, чтобы Гордон касался самых уязвимых точек — и в то же время почти плачет от возвращения в собственную беспомощность, от того добровольного, что совершает. Джим чувствовал даже большую власть над ним сейчас, чем когда брал его, заставляя испытывать чистую и незамутненную боль.
— Нам нет дела до других, — ответил он на вопрос Гордона, и голос звучал слишком ровно для искаженного страданием от получаемого удовольствия взгляда. — Мне все равно. Джек должен был сказать тебе.
Сама эта ровность тона для человека была бы неестественной, и Джим ощутил острый холодок опасности, словно лезвием луны провели по шее. Но, твою мать, он держал это существо за гениталии в самом буквальном из смыслов, и оно само терлось о его пальцы, и по его животу гуляли дрожь и судороги, стоило Джиму чуть замедлить движение руки — а когда он слегка отступал, Освальд тянулся за ним, как волна или захваченный силками лебедь. Внезапно, сделав назад пару шагов, Джим оставил его, наблюдая, как тот пытается справиться с возбуждением, отчаянно пробуя сжать бедра все еще разведенных и привязанных к кольцам ног.
— Проси меня, — приказал он, уже не заботясь, что произносит банальность, ощущая сознание уходящим под откос. — Давай. Умоляй. Для этого Джек возвращал твоим соплеменникам голос? — Освальд то приподнимался на цыпочки, то переносил вес тела на дрожащие о напряжения руки. Он видел, что происходящее нравится Джиму. В теории, он мог бы прекратить все это одним усилием воли, но он делал это — потому что Джим смотрел. — Проси, — уверенней повторил Гордон, прикасаясь к трепещущей спине с бисеринками выступившего пота. Резкие и беспомощные движения, которые пытался делать Кобблпот, его самого превращали в наколотого на острейшую из игл.
— Пожалуйста, — произнес Освальд, словно пробуя это слово на языке. — Джим. Пожалуйста. — Джим провел вдоль острого хребта с силой вниз, без церемоний и предупреждений — и кстати перчаток — погружая средний палец в прямую кишку, а второй ладонью подчерпнул трепещущую плотную теплоту, большим пальцем придавив член твари у основания, нажимая на живот и просовывая колено между тварьих ног — Освальд едва заметно сводил и разводил колени в такт фрикциям, как делает рыба на суше, дергая в агонии плавником — и сам кончил в ту же минуту, как в ладонь ему хлынуло волшебное звездное молоко.
