7
17 сентября 2021 г., 05:36
Глубокой осенью нескончаемым потоком хлынули в Гамельн крысы — да так, что дорога и площадь перед городской ратушей оказались запружены множеством лоснящихся рыже-грязных мелькающих тел, как страшный меховой ковер. В ужасе попрятались жители в свои дома, крепко заперли двери. Закрылся в соборе приходской священник, наглухо задвинули в ратуше ставни мэр и бургомистр. В первые сутки время от времени слышался визг несчастного пса или кошки, по недосмотру или роковой случайности оставшихся снаружи. Говорят, недосчитались и иных горожан — пропала во время нашествия дочь шорника Грета, за час до бедствия вышедшая к тетушке, жившей за три улицы от дома, отнеси шитье, неведомо куда подевался разносчик булочек Пит, и старую Мицу, сидевшую на ступенях церкви, позднее тоже больше никто не видел, хоть кое-кто уверяет, что слышал мольбы бедняжки, когда просила она отворить церковь и впустить ее ради нашего милосердного Христа. Не открылись высокие ворота, струсили пастор и укрывшиеся под сень Его крыл прихожане. Три дня длился крысиный приход. Люди боялись выйти к своим колодцам, некоторые погибли, заболев от холода, не имея возможности пополнить запасы дров и угля, некоторые сходили с ума от недостатка воды. Три дня шли по городу крысы. А на третий день исчез с улиц колышащийся ужас, словно его и не было. Повисла над городом тишина. Робко, осторожно начали отворяться первые двери.
Кинулись бургомистр и знатные граждане города к городским хранилищам, подсчитывать убытки после нашествия. Много насчитали разоренных складов, изгрызенных и попорченных мешков с мукой — но нигде ни следа крыс. Убрали все хорошее зерно, перетрясли мешки и приготовились возрадоваться, отойдя от недавнего страха. Чтобы воодушевить народ, расставили на площади столы и устроили даровой пир с угощением и плясками, объявив неделю для отдыха работающему люду. И впрямь какое-то время казалось, что отступило проклятие от Гамельна — до того часа, как с плачем не прибежала на площадь красавица Эления Гарт со страшным известием: ни с того ни с сего зарубил кузнец Вортек лопатой у нее на глазах сестру ее, нежную Идан, свою жену.
***
Мобильный зазвонил, когда Джим уже зашел в здание. Молодой человек, дежуривший возле гардеробной, выполняя роль то ли швейцара, то ли прислуживающего лица, спрятав в стойку планшет, торопливо вскочил навстречу. Освальд, в сотый раз за прошедший месяц вспомнилось ему имя, переливавшееся в сознании бледным жемчугом. Тень зеркала, сдвинутая вправо, смутно напомнила о чем-то важном. Кобблпот принял его пальто, не торопясь пропустить Джима мимо себя к парадной лестнице — казалось, он хочет что-то сказать, но не решается. Бледные костяшки пальцев, стискивающих серую ткань, слегка дрожали, пока он удерживал груз на весу — и тут в одном из карманов раздалось гудение. Освальд вздрогнул, едва не выронив пальто из рук. — Прошу прощения, — Джим, достав мобильник, прижал его к уху, машинально отметив, как странно от него отодвинулись в тень. Прозвучавшие в трубке слова Буллока, впрочем, заставили его оцепенеть на долгие несколько секунд. — Джим? Ты слышишь меня? — что-то скрипело и царапало эфир, отчего голос казался преодолевающим тысячи километров. — Ты уже внутри? Немедленно уходи оттуда! — Пауза, стуки, шелест. И еще два слова, прежде чем связь прервалась окончательно: — Они все, Джим, все… Жемчуг, со стуком рассыпающийся на полу, превращающийся в стук коготков крошечных лап. Вероятно, полученное известие слишком ясно отразилось у Джима на лице, потому что Освальд без труда прочел его — и Джим прочел о том, что он понял, по ужасу в его расширившихся зрачках. Наверху хлопнуло дверью, раздались оживленные шаги — по лестнице спускались, судя по всему, не меньше чем трое или четверо. Освальд моргнул, разбивая остановившееся время, попятился и вдруг резко метнулся вправо, где за гардеробом была открыта низкая дверь, ведущая на первый этаж, увлекая за собой Джима, в котором моментально сработал охотничий инстинкт, в лабиринт коридоров и пустых комнат, и комнат прислуги, и ароматов, несущихся с кухни — словом, в ту часть здания, в которой кое-где еще оставались люди. Его паническое бегство выглядело таким естественным — особенно учитывая матчасть об этих созданиях, которую вбивали им в участке — что Джим только на следующий день задумался, что, возможно, случайно или преднамеренно, в ту минуту Освальд спас ему жизнь. Ему стоило кинуться бежать вверх по лестнице, или просто подождать, когда спустятся его сородичи, или хотя бы притвориться, что он ничего не понял. Что он сказал бы Джиму, не позвони Харви в этот момент? Под каким предлогом удержал бы его? Джим вспомнил, как он мялся, загораживая проход. Искал правильные слова. Джим представил себе, как нелепо прозвучало бы предупреждение. Сирены за окнами взвыли как раз в ту секунду, когда они вбежали в помещение с единственным входом. Ну, в нем была еще одна дверь, видимо, открывавшаяся на лестницу черного хода, и Освальд вцепился в ее ручку, дергая на себя. Но дверь оказалась закрыта. Загнанный в угол, он обернулся к своему преследователю, и в Джима полетел стул, книги, шелестя страницами, статуэтки и какие-то биологические образцы — засушенные жуки, заспиртованные бутылки с бабочками из возвышающегося шкафа. Но и эти предметы быстро оказались вне пределов досягаемости: Джим оттеснил его от источника этого изобилия в угол между стеной и окном, где Освальд поскользнулся, приложившись спиной о натертый брусчатый пол. Он пошарил вокруг — все, что можно было швырнуть в Джима, разве что бумажный самолетик — и то он не успел бы сложить его из выпавшей страницы одной из книг — единственного, что оказалось под рукой. Мысль показалась ему смешной. Спустя секунду на лестнице загремели внезапные шаги и запертая дверь распахнулась, выбитая крепким нажимом — в зал ворвались Буллок и еще несколько человек в форме, которым Харви коротко махнул рукой, указывая в сторону коридоров, ведущих к центру здания — и тут заметил Гордона и его добычу. — Джим! — подойдя ближе, Харви перекинул в левую руку металлический заостренный стержень, приготовленный для предстоящей охоты, и протянул Гордону правую для крепкого рукопожатия. — Хвала чертовым богам, я уже думал, что мы тебя не вытащим, — и взгляд его упал на Кобблпота, который, догадываясь, что хорошего ждать не стоит, еще глубже забился в угол, подтянув к животу колени. Буллок одобрительно присвистнул. — Да ты не терял времени, бойскаут! Ну-ка… — он сделал еще шаг, наклонился, и, ухватив нефункционально брыкнувшегося Освальда за лодыжку, выволок его по скользкому полу на середину комнаты. — Минус одна проблема. Отличная работа, Джим. — Железный штырь в его руках поднялся и начал опускаться так быстро, что ни Освальд, ни Джим не успевали среагировать толком. — Харви, — Гордон, тем не менее, умудрился пихнуть партнера под локоть, сдвинув траекторию падающего железа, и удар импровизированного копья, нацеленный в солнечное сплетение, вместо того, чтобы раздробить Освальду позвоночник, пришелся на несколько сантиметров левее и ниже. Из-за силы, которую Буллок вложил в это движение, металлический стержень, беспрепятственно пройдя сквозь тело, глубоко вонзился между брусками пола, надежно пригвоздив Освальда к доскам, словно диковинную бабочку к предметному столу юного натуралиста. На какое-то мгновение все трое оцепенели, как в неозвучиваемой пантомиме. Обалдевший от неожиданности Харви первым пришел в себя, возмущенно поинтересовавшись: — Джимбо, какого хрена? В отдалении, куда ушло сопровождение, раздались выстрелы и грохот. Джим мотнул головой, прерывая контакт со взглядом пойманной ими твари. Это была обычная практика обездвиживания монстров, с которыми они имели дело — регенерировать быстро с раскрошенным позвоночником те не могли. Дальше можно было не торопиться, тем более, что их, оставленных в беспомощном состоянии, обычно сжирали свои же сотрапезники. На иной случай, для пущей оперативности, на поясе Харви, в качестве теперь уже стандартного полицейского оснащения, был подвешен топорик с серповидным лезвием, используемый в качестве мини-гильотины. Джим встретился глазами с Освальдом за секунду перед тем как Харви опустил чертово копье — и делать этого, возможно, не следовало вовсе, учитывая скопище предупреждений старинных легенд. Он словно заглянул сквозь серебро амальгамы зеркала, крадущего души в страну чудес, — зеркала, копирующего рисунок сияющих во мраке созвездий. Последнее усилие отчаяния ничего не изменило. В момент, когда железное острие вошло в нечеловеческую плоть, взгляд твари опустел, как если бы из него схлынуло в отливе море: Джим долю секунды смотрел в провал без неба и тьмы, без ничего, в собственное отражение. Потом нечто вернулось, и это нечто захлестнуло его — подобием брошенной точной рукой арканной петли или морского прилива, возвращающего утраченную землю вместо синхронизации с медленным лунным дыханием в кратчайший промежуток времени, который мог бы занять удар метронома или сердца. Джим не смог бы вербализировать дальнейшее. На обычном языке здесь было нечего объяснять. Сплошное метафорически-притчевое «как если бы». Как если бы кто-то тронул на арфе все струны одновременно, но вместо нелепости Джиму откликнулся гармоничный аккорд, острым невероятным гребнем расчесывающий сознание и воздух. Как если бы Освальд внезапно кинул ему, достав из проруби — именно из ледяной проруби — блестящую и бьющую на глазах оледеневающим серебряным хвостом волшебную рыбину — с усами, унизанными жемчугами льда, с темной в прилипших ракушках спиной, — и ее надо было во что бы то ни стало удержать в руках. Как если бы. И это как если бы всплывало, перетекало, охватывая все уровни — физический, эмоциональный, предельный, сверкающий над всеми формами, превращая каждый из них внутри Джима в подобие гулкого бездонного колодца с плывущими на дне облаками. В глаза нельзя смотреть не только василискам. Харви собирался вынуть копье, но Джим перехватил его руку. Если бы речь шла о человеке, ранение было бы смертельным, а зрелище для не лишенного хоть какой-то эмпатии — невыносимым. Сейчас же Джим вместе с внутренним содроганием ощутил и нечто иное — удовольствие насильственной власти над тем, кто заслуживал насилия и с кем можно было не сдерживать себя. Он вспомнил, что их предупреждали о возможности неожиданных реакций, предостерегали против них, как против части опасности существ, которых они преследовали. — Нет. Мы заберем его с собой после. Харви посмотрел на Джима, округлив глаза. — Джим! — Потом объясню. — Джим отлично знал, что никаких здравых объяснений нет, но надо же было предварить вопрос «на хрена?», который отчетливо читался в изумлении Буллока и прозвучал бы следующим. — Лучше поторопимся. Придется тебе обойтись без удобств на этот раз, — он подразумевал копье. Логично — вынь они железку сейчас, Освальд сбежал бы, пока они носились бы за другими созданиями. — Отлично, а чем я буду… — Буллок с сожалением посмотрел на удерживающее Освальда орудие. Тот вряд ли, конечно, мог сам освободиться — лицо было совсем серым, лоб унизывали капли выступившего от шока пота, и ладони лежали неподвижно, хотя взгляд, следивший за ними, и пробегавшая вдоль тела дрожь говорила о попытке сдвинуть их, вцепиться в пронзивший внутренности предмет. Контакт с железом все твари переносили плохо — Освальд находился сейчас в двойной ловушке. Наклонившись, Джим, раздираемый колебаниями и противоречивостью стремлений, не удержавшись, коснулся тыльной стороной ладони слабо царапнувших паркет пальцев, проверяя реакцию. Освальд посмотрел на него — Джим ничего еще не знал о возможностях притворства, но взгляд этот был куда более осмысленным, чем должен был бы быть у существа в момент болевого шока и находящегося на грани потери сознания, слишком понимающим, слишком… как если бы ему вернули обратно все, что он чувствовал. Резко поднявшись, Джим подхватил опрокинутый во время метания Освальдом в него предметов стул и, упершись скрипнувшей подошвой ботинка, выломал из него одну из ножек так, что ее конец треснул по диагонали, превратившись в длинный заостренный зубец. Взвесил импровизированное копье поудобней в ладони и перекинул Буллоку. — Идем.
