13
29 сентября 2021 г., 20:25
— Ты хоть понимаешь, что мы теперь можем сделать? — Харви наклонился к нему через стол, заботясь, чтобы никто их не подслушал. — У него телепатическая связь, значит, он знает, где они. Мы можем всех их вычислить. Если ты на него надавишь…
Джим нездорово и натянуто засмеялся.
— И что ты предлагаешь? Пытку во время допроса? Для регенерирующей твари? После вот этого всего? Как, по-твоему, можно на него «надавить»?
— Только не говори, что тебе нечем ему пригрозить. Не поверю. О, черт, Джимбо. Такой шанс…
Джим на мгновение закрыл глаза.
Харви, как и он сам, как и, собственно, первым извлекший выгоду из всей этой фантасмагории Джек, превосходно понимали, что как раз регенерация и делала проклятых созданий уязвимыми для боли, которую можно было сделать сильной и почти бесконечной. Им было чем пригрозить королю, было в какой угол его загнать. Но то, что Освальд не боялся ни его в этом смысле, ни Буллока, являлось совершенно очевидным.
Так или иначе, Джим вполне отдавал себе отчет, что его попытки довести экзотическую тварь до отчаяния вызваны желанием убедиться, что Освальду не все равно. Как будто Джим каждый раз хотел заново увидеть что-то, что считал невероятным, что начинало казаться невероятным так быстро, что снова требовало подтверждения. Сейчас он задумался, что и само это отчаяние в Освальде возникало очень странным образом — в той точке, когда и где тот был близок к тому, чтобы перестать ожидать от Джима немотивированных чудес. Когда он начинал бояться, что чудеса закончились.
— Джим? — Харви просек отсутствующее выражение на его физиономии. — О чем ты только думаешь…
***
Освальд дернулся в своих веревках, когда Джим закрыл за собой дверь, по-новому разглядывая свою пойманную цель. Здесь, где от всего мира их словно отделяла завеса раскрепощенного безумия, можно было не говорить, а читать по глазам — все. Джим вошел так же, как в логово с сокровищами вошел бы дракон — жажда обладания и владения окружала его мерцающей аурой пламени. «Что, возможности превышают желания, Джим?» — ледяную стену язвительности, которой отреагировал Освальд, казалось, можно было пощупать, но пробить — никогда. Гордон шагнул вперед, в собственную темноту, протянув руку, чувствуя невольное уклонение — порадовавший и одновременно скрутивший у него все внутри узлом инстинктивный жест, которого Кобблпот не смог избежать. Они оба знали, как это должно сработать. Это было все равно что закрывать перед бронетранспортером, одну за другой, стеклянные двери. Хрустальные, поправил себя самого Джим, хрустальные двери. Гроба. Пальцы его между тем раскрепляли кольца, ослабляя натянутые веревки. Боль внутри него, когда Освальд осторожно, переводя дыхание, вернул руки в нормальное положение, острая, горькая и внушающая безнадежность, схлестывалась и схватывалась с желанием причинять боль, словно его изнутри терзали два встречных ветра. Вначале их еще можно было различить — пока они не слились в смерч, в кольцо с неразличимыми свойствами. — Может, ты и король, Освальд, но сейчас ты — полузаморенная полудохлая крыска. Харви предложил отдать тебя Джеку, чтобы ты рассказал, где прячутся твои сородичи. Думаю, первое, что Джек сделает — подвесит тебя на твоих собственных ребрах. — Джим коснулся дернувшихся лопаток: — Загонит крючья вот сюда… и сюда. А потом займется твоими внутренностями — это он умеет. Воткнет в тебя несколько наших железок, только ты не сможешь их вытащить, как тогда, и продолжаться все это будет очень долго. Столько, сколько потребуется. — Джим, произнося все это, занимался парадоксальностью, снимая металлические пластины с запястий твари — кожа под ними истончилась почти до несуществования, обуглившись и покраснев, как от ожога. Он и принес с собой именно противоожоговую мазь, хотя понятия не имел, поможет ли она хоть сколько-нибудь, и теперь осторожно оборачивал вокруг ран специальную медицинскую ткань, закрепляя пластырем. По мере того, как он, делая все это, рассказывал Освальду о его гипотетическом будущем в руках Джека, мечтая сделать все перечисляемое сам, он чувствовал, что тело существа рядом с ним начинает сотрясать озноб, словно Освальд замерзал от того самого ветра, который бушевал у Джима внутри, выжигая свет. Понимающая ясность ответившего ему взгляда была неразрушима, как алмазный кристалл, когда Освальд, едва заметно скривив рот в болезненной усмешке, добавил, обогащая его познания: — Еще наш Джек использовал кислоту, и выжигал глаза, и разбивал кости в месте соединений суставов молотком со специальной насадкой. Молоток у него в правом ящике, можешь за ним сходить, — в холодном скептическом голосе не было даже тени того характерного оттенка презрения, с каким обычно Торнтона упоминал Буллок, и у Джима, лишенного до этой минуты окончательной в чем-либо уверенности, вдруг резко открылись глаза на все происходившее до и после. Какое-то мгновение он словно смотрел на мир под одним рисунком калейдоскопа, из одного окна, из одного отверстия, пробитого наверху мрачного и безнадежного подземелья их сознаний — сознаний одинаково тоскующих по золотому сиянию тварей, блуждающих в собственных не-базовых свойствах. Несмотря на все видимое, вынуждаемым был именно Джим: ладонь инициатора безумия свободно лежала в его руке. Освальда несло течением к ревущему вдали водопаду, и вместо того, чтобы грести к берегу, он с любопытством смотрел, как приближается острая кромка закручивающегося водоворота. Жалость, острая, как стекло, сильная, подобно обрушивающемуся удару окончательной правды, пронзила Гордона не хуже какого-нибудь их тех металлических копий, которые они использовали для охоты на смертоносных пришественников. В какой-то мере Джек оказался прав: дудочка крысолова была в его, Джима, руке, и ее звук уводил Освальда в воды Везера так верно и неотвратимо, что если бы Джим скинул его туда, привязав к ногам камень, он не достиг бы эффекта надежней. Чертово желание чудес. Чертово желание, чтобы тебя любили. Красота и тьма заглядывала Джиму в глаза, опережая вопрос «зачем это тебе нужно» неопровержимым и ясным ответом. Метод сближения, заманчиво оставляющий рассудок за рамками пространства размером в шестнадцать квадратных метров, устраивал не только Джима. В той темноте, в которой срываются покровы, в запретном секторе мира между ними нельзя было бы провести и тончайший разделитель. Опасность грозила только в том случае, если позднее кто-то из них пожелал бы выйти из темноты на свет. И Джиму нравилось вызывать в своем фантастическом союзнике именно этот страх, нравилось пугать Освальда той своей стороной, которая априори была тому непонятна, необъяснима и чужда. Интуитивно Освальд чувствовал разницу природы людей со своей природой, чуял, какой диапазон доступен Джиму — сам он был куда более однозначен даже в лжи и фальши, куда более, как с удивлением понимал Джим, постоянен и верен самому себе. И в этом тоже была таинственная и влекущая незащищенность, манящая приблизиться, следовательно — разрушать, потому что приблизиться хотелось максимально, минуя естественные, природные и любые другие границы. Если ходить вокруг Везера, рано или поздно в него нырнешь. — Джим… — для Гордона все равно оставалось загадкой, почему Освальд его не боялся, делая вид, что боится. От добродетельного и благородного рыцаря, каким он хотел некогда быть, казалось, не осталось и следа. Особенно здесь, где они кружили вокруг друг друга среди собственных белых пятен и темнот, испытывая и проверяя друг друга на доверие. Доверие. «Что самое сладкое на свете, Джим?» — некогда огорошил его загадкой Нигма. Тогда он не смог ответить. — Сегодня вы отсюда уйдете, — произнося это резче, чем требовалось, Джим все еще держал Освальда за перевязанное запястье. При этих словах рука дернулась, и Освальд застыл, скованный напряжением. Иллюзия возможности вернуться в ту же игру исчезала: мир вокруг отчетливо напоминал о себе, неся угрозу. Словно они уже плыли на корабле, стремительно удаляясь от волшебного тропического острова, полного сновидений.
