Готэм, Гамельн. Создания снега, создания тьмы

      Стрейндж.       Голод полыхал внутри черным огненным сгустком, подавляя зрение, память и выжигая разум. Трансформация в таких масштабах требовала фантастического возмещения, и безумие охватило даже его самого — нечто неслыханное прежде, в противовес их скрытному и осторожному выживанию на окраинах вселенной.       Стрейндж обманул их, заманив в город. Использовал в целях своей собственной игры. Оторвавшись от лежащего перед ним тела — он даже не помнил, как он здесь оказался, как убил этого человека и сколько прошло времени с той минуты — Освальд окинул глазами своих подданных картину лежащего перед ним хаоса. Серебристая паутина неслышимой человеческим ухом вибрации и сейчас висела над городом, как тонкая стальная сеть. Сознание стремительно прояснялось, но все, что он понял — было уже непоправимо поздно. Когда он проник в темноту творящегося на улицах, голод опять рванул внутренности изнутри с такой силой, что от желания вцепиться зубами в теплую плоть закружилась голова. Кое-как он отполз за мусорный бак, на три метра от изуродованного трупа, справляясь и с теперь уже чужим голодом, и со вспышкой своей собственной, бесполезной и страшной, ярости на Стрейнджа и свою глупость. Ярость перешла в боль, когда он не успел вовремя выскользнуть из сознания существа, которое прошило автоматной очередью.       Обитатели города вовсе не были беззащитны, как в прежние времена. Городской праздник сегодня закончился армагеддоном и войной. Кому хотел насолить Стрейндж, было не так важно. Жители Готэма во главе с полицией действовали грамотно и слаженно; когда Освальд в достаточной мере понял, что происходит, он почувствовал страх. Надо было уходить. Железная дверь, полуоткрытая в подвал метров за десять дальше по проулку, канализационный люк — годилось что угодно. Но он медлил, против воли, как зачарованный, рассматривая телепатическим зрением происходящее, покидая одно за другим тела своих погибавших сородичей — картина творящегося завораживала, как вид изнутри пропасти и уже совершившегося, длящегося падения.       Люди всегда вызывали интерес: сейчас он жертвовал спокойствием, чтобы наблюдать, хотя и знал, насколько опасна такая увлеченность. Страх, гнев и отвращение, но больше всего — страх на грани ужаса, вот что вызывало в них происходившее, и азарт, и ложное ощущение могущества на грани адреналиновой наркотической радости, сопровождавшее каждый выстрел. Заманчивая безопасность безумия подхватила его: используя возможность умирать, оставаясь в живых, он некоторое время купался в этом потрясающем, расшатывающем душу океане ужаса и смерти, испытывая какой-то почти экзистенциально-эротический восторг от свободы и безнаказанности, оказываясь на траектории пуль, с любопытством вглядываясь в лица убийц, преодолевающих свою человеческую природу, такую отличающуюся от его собственной — и уязвимую, несмотря на внешнюю очевидную победу.       Фантасмагория апокалипсиса, этого чудовищного пиршества, в которое превратился праздник, постепенно стала вызывать в нем другую жажду — жажду невозможного, вытесняющую все, неотвязную, грозящую разрушить инстинкт выживания и самосохранения. Освальд буквально физически почувствовал этот переход — мир стал вырываться из ладоней, скользить вниз, и он сам мог оказаться в реальном, а не дистанционном падении, такова была сила поиска и абсурда, и желание осуществления желаемого — очень похожее на желание переиграть всех своих соперников, одного за другим, и все же еще более захватывающее и глубинное. Он проводил взглядом идущего мимо полицейского — в глазах боль и решимость, лицо как маска героя, любой ценой готового исполнить долг — пропустив удар чьей-то катаной поперек горла, уже чувствуя, что зашел слишком далеко. Вступить в безумную дуэль с небесами показалось ослепляющим искушением. Пора было уходить.       Вместо этого он снова нырнул в дымную завесу, ползущую вдоль домов. Отряды были уже за пару кварталов от места соединения — и метрах в двухстах от проулка, в котором он укрывался. Времени оставалось в обрез. Преодолевая навязываемый голод, он скользнул впереди движущейся вооруженной шеренги среди поглощенных безумием теней. Наблюдая даже из такой странной позиции, можно узнать многое: то, что давалось ему лучше всего — внутренние связи, положение фигур внутри игры, мельчайшие, почти незаметные узелки на поверхности видимых взаимодействий. Когда в очередной раз он краем глаза поймал блеск летящего так не вовремя вниз лезвия, сминающая здравый смысл, головокружительная легкость ожидания странного, рассеянного в дымном воздухе, близкого и в то же время абсолютно неуловимого волшебства пересеклась в нем вдруг с ироничной, холодной уверенностью ярости и поиском пути к окончательной, казалось бы, невероятной сейчас победе. Он уже знал, как ее достигнет, и что Стрейндж уже попал в собственную серебряную сеть, а Джек зря, словно древний викинг, потрясает своей катаной. В его глазах они были уже мертвецами, — и не просто мертвецами, а мертвецами, перед смертью лишенными надежды, с которыми он сделает все, что ему заблагорассудится.       Джим Гордон не смотрел на то, что делалось у него за спиной: сведенные брови выдавали напряжение, когда он в очередной раз вскинул оружие навстречу заслоняющейся рукой фигуре. Происходящее, судя по всему, нравилось полицейскому куда меньше, чем даже самому королю. Убрав от глаз ладонь, Освальд позволил себе усмехнуться в момент выстрела, успевая поймать отраженный человеческими зрачками шок. «Чувство долга — это очень хрупкая вещь, Джим». Он знал, что увидел полицейский: тварь, осевшую под автоматной очередью, тем не менее, ничуть не собирающуюся умирать, и шокирующую, личностно обращенную к нему вызовом насмешку, которая длилась, пока подоспевший Джек не пришел на помощь.       Ветер с залива усилился, сбивая дым к самой земле. Жажда невозможного была как воронка смерча, бросавшего в лицо пепел. Усмехнись он секундой раньше, Джим, возможно, не нажал бы на курок — то, что подсказывала ему сейчас интуиция, сверкало, как маяк над далекой землей. Достроить картинку для таких, как Джек и остальные — перевернутый айсберг на перевернутом айсберге — ему тоже не составляло труда и было частью веселящих его чудес. Музыка человеческого сознания была управляема, словно он держал тонкую звенящую флейту. Он уже знал о них больше, чем они могли бы о себе рассказать.

***

      …И все же, услышав близкие шаги человека, которого он сам же и подманил, здесь, где не было дистанции, чтобы за ней укрыться, он испытал страх. Щелчок передернутого затвора заставил его вжаться в стену, подавив внутренний смешок: знал бы сейчас Гордон, что перед ним скрытый дирижер нашествия, обладатель той самой поразившей его усмешки… сейчас он не рискнул бы на нее: боль, спрятанная за серой поверхностью изучающих его глаз, подсказывала более надежный и безопасный способ избежать неприятностей, хотя поверить в то, что Освальд принадлежит к людскому роду, в таких обстоятельствах мог лишь глупец.       Сыграть на сочувствии и жалости оказалось просто — или показалось просто, словно они оба, сговорившись, решили ограничиться небольшим дипломатическим притворством. Джим произнес что-то про эвакуационные машины, пока в его глазах, только что замкнутых и жестких, Освальд читал откровенное облегчение, что на этот раз не придется убивать. Что ж, он мог себя поздравить — в Джиме он не ошибся. Вцепившись в протянутую руку — сильнее, чем мог бы это сделать представитель человеческой расы, и уже одним этим почти выдавая себя, — успокоенный и одновременно немного разочарованный, что не опознан и не узнан, он было вновь пустился в объяснения, которые мог бы высказать в этой ситуации мелкий клерк или менеджер, случайно оказавшийся на пути стихийных событий — но почти сразу потерял представление, насколько хорошо лжет, потому что Джим слушал его, явно думая о чем-то другом, не реагируя на текст.       Джим складывал формулу два плюс два, которую представляли собой обстоятельства — обстоятельство — прямо перед ним. Неосознанным жестом Освальд поднес рукав к носу, из которого текла кровь, смешиваясь с кровью его недавней жертвы. Он понятия не имел, убедительно ли на самом деле сейчас выглядел. Гордон молча подал ему платок — тогда он рискнул рассыпаться в благодарностях, чувствуя себя то ли шутом, то ли бобиком, милостиво подобранным на помойке. Ситуация становилась абсурдной. Он видел, как Джим посмотрел на торчащие из-за бачка ноги трупа с развороченной грудной клеткой и так же, не меняясь в лице, перевел взгляд обратно на Освальда. Засуетившись, он выронил платок, укрепляя подозрения, и вдруг понял, что каждую секунду ждет — на грани провокации — когда до Гордона дойдет правда.       «Надо идти», — произнес Джим, пропуская его вперед, но сам не сдвинувшись с места, словно сказанное было вопросом и оставляло шансы на выбор. Железная дверь в стене справа слегка скрипнула, прижатая порывом ветра. Освальд посмотрел в глаза человека, который его пощадил. Они стояли слишком близко друг к другу, чтобы Джим мог бы сохранить независимость действий в случае возникшей угрозы — но непохоже было, чтобы полицейского это хоть слегка беспокоило. Автомат был свободно опущен в поддерживающей его руке. Освальд вызывающе вскинул подбородок. Адреналиновая завеса прыгала перед глазами, побуждая сбросить маску и посмотреть, что из этого выйдет. Бредовое желание, на самом деле, детская потребность подразнить смерть — и он догадывался, что на площади оно только усилится. При этом он определенно не знал, чего хотел больше: чтобы Джим, кивнув, с той же мрачной сосредоточенностью долженствования нажал на курок, а потом добил бы его, полубеспомощного, тем варварским способом, каким это делали его коллеги по всей этой дикой зачищающей операции, или же чтобы его отпустили — несмотря ни на что, вопреки здравому смыслу и всей логике, какую тут только и можно было вообразить.       Амбивалентность, вспомнилось ему уместное слово. Дверь справа опять заманчиво и предостерегающе скрипнула. Получит ли он очередь в спину, если попытается сбежать? Протянув вперед руку, он легко мог бы сейчас дотронуться до ствола автомата, наверняка еще не остывшего от предыдущих выстрелов: железо, которое могло его выдать, и жест, не грозящий ничем, кроме легкого ожога пальцев. И смерти. Он представил, как изменится лицо Джима, поставь он этот маленький эксперимент по развинчиванию реальности, и едва не уступил любопытству. Позовет ли Гордон кого-то вроде Джека помочь закончить дело? Появившийся в начале проулка солдат, кивнувший и крикнувший им что-то, на что полицейский ответил успокаивающим жестом, окончательно положил конец его колебаниям: бросив на Гордона осторожный взгляд, Освальд, продолжив имитировать заискивающую испуганную безобидность, не слишком уверенно шагнул вперед, путаясь в вывалившихся за край контейнера пластиковых бутылках.