15
11 октября 2021 г., 00:52
Зрелище растерзанных тел на площади поумерило его безумие, направив размышления в другое русло — без телепатической «подушки» все выглядело несколько иначе. Грустнее, подумалось ему без иронии. Он почувствовал, что Джиму он должен. Находиться неузнанным среди тех, кто только что убивал его сородичей — и его самого, невидимо скользящего среди поглощенных наркотическим приступом голода сознаний своих подданных — было пугающе странно: темная и ставшая опасно близкой фантасмагория, разыгравшаяся на улицах города, пробуждала паническое желание скрыться, забившись в самый дальний и безопасный угол вселенной. Чувствуя себя так, словно идет над этой площадью по тонкой натянутой веревке, он вышагивал впереди Джима, в какой-то момент отставшего, чтобы переговорить с кем-то из коллег. Попутно он наугад прикидывал, что произойдет, если Стрейнджу придет в голову усилить мерцающий над городом сигнал — и отшатнулся от неожиданности, когда через откинутый борт кузова резко затормозившего, вывернув из лабиринта проулков, джипа, ожесточенно управляемого Буллоком, под ноги солдатам и их помощникам посыпались железные витые штыри арматуры. И полицейские, и гражданские, торопясь, расхватывали привезенное оружие, все еще не остыв от минувшего ужаса, настороженные, ведомые страхом и яростью, готовые ко всему. Чтобы не выделяться на общем фоне, следовало сделать то же самое. Освальд попятился назад, надеясь, что в толчее отсутствие в нем энтузиазма останется незамеченным. Грань, отделявшая его от фатального проигрыша, была слишком тонкой — даже улыбаться Джиму той усмешкой как-то расхотелось. Ему не приходилось делать вид, что он испуган.
От брошенного Джимом на него издали испытующего взгляда он тоже постарался уклониться, хотя интуиция подсказывала, что единственный человек в этом кошмарном театре смерти, у которого не хватило для него ненависти, не убьет его сейчас и не отдаст на расправу остальным. С некоторыми людьми можно играть в долг и выбор, в месть и прощение, в милосердие и осуждение, Джим был из их числа — но именно он легко мог бы, после сцены в проулке, все-таки сложить два плюс два, сделав верный вывод — и раз уж источник временного спасения совпадал с источником разоблачающей опасности, именно от Джима ему следовало держаться подальше. Но когда Гордон, заметив его маневры в затруднительном положении, догадался подойти, незаметно для других участников ситуации оттесняя его от вооружавшихся вокруг людей и отвлекая на себя внимание, Освальд ощутимо вздрогнул: он ничего не мог с собой поделать — от этого слишком очевидного, слишком по-человечески естественного и совершенно неуместного по отношению к нему жеста защиты ему стало тепло — и сразу же нестерпимо захотелось проверить, как поступит с ним Джим, если узнает правду.
Опасное, опасное желание. Освальд не обманывал себя: долг был для Джима важен. Прикидывая, каковы шансы, что в этом случае Гордон же и занесет над ним одну из привезенных железок, он встряхнул головой, поражаясь подножке, которую подставляло ему собственное воображение. Ветер отогнал клочья дыма, выглянувшее вечернее солнце осветило площадь, как летний пляж — с той разницей, что вместо загорающих всюду лежали трупы, и кровь в низких лучах казалась черной. Привлекательность риска не была новостью, неожиданным оказалось, что его устроил бы любой результат. Издающие навязчивый запах тяжелого ржавого металла куски арматуры — строительный хлам со строительных площадок, недостаточно острые, неравномерно нарезанные, в заусенчатых скосах — никаким боком не были предназначены для употребления в качестве орудий, способных легко и просто пробивать живое тело, и попытка использовать такую фиговину обернулась бы сущим кошмаром для них обоих, уже не говоря о том, что отрицательных впечатлений сходного рода сегодня Освальду хватило с лихвой. Тем не менее, факт оставался фактом: что-то в нем хотело позволить Джиму это сделать. Страх мерцал, как испорченная сигнальная лампа, преображаясь в безумие хладнокровного любопытства, в безрассудную любознательность альпиниста, готового ради нескольких кратких минут пребывания на теряющейся в облаках, почти неразличимой с земли вершине шагнуть в сверкающий равнодушием снег.
Да, если бы на весах оказались жизни всего города — почти не приходилось сомневаться, что выберет Джим. Себя он понимал хуже: разве что это была одна из форм желания победы — добиться того, что тебе не собираются предоставлять. Джим не случайно шел в первой шеренге и отворачивался от совершаемых убийств, и понадобилось бы загнать полицейского в изрядный угол, чтобы вынудить на то, что так тому претило. Вопрос был в том, сможет ли он сам, раскрутив до неостановимости всю эту бумеранговскую конструкцию, удержать Джима простым «нет»? На грани его восприятия еще звучали отголоски осуществленных агоний — всего за несколько кварталов отсюда, и внутренности сворачивались в узел, стоило вспомнить спектр сопутствующих ощущений, но понимание не отрезвляло, как не отрезвлял запах ужаса, витавший над площадью.
Джим, однако, не наклонился, как остальные, чтобы поднять одну из железок, обойдя их, как обошел бы груду змей: в глазах мелькнула едва уловимая тень отвращения, смешанного с болью. В его представлении произошедшее было несчастьем, подобным автомобильной катастрофе, и Освальд даже устыдился на миг собственного наивного желания победы там, где не было ничего, кроме обломков и нелепо раздавленных тел. И все-таки именно Джим — слишком чудесным было растерянное выражение, мелькнувшее в глазах полицейского, когда тот, уже неостановимо нажимая на курок, наткнулся на его усмешку — понял его сразу, несмотря на свою абсолютную, казалось бы, чужеродность происходящему. В этом была загадка и тайна, о которой хотелось думать. На которую хотелось смотреть.
Влекомый любопытством к людям, адреналиновым удовольствием ходить по краю, поиском информации и все тем же запретным стремлением узнать, что же сделает Джим, если наконец догадается о правде, Освальд некоторое время держался неподалеку, не позволяя наблюдать за собой напрямую — пока не прибыл дополнительный транспорт для выживших в компании с отчаянно мигающими скорыми. Он не собирался устраивать из своего дальнейшего пребывания в городе нелегальщину и поэтому смирно последовал за остальными в автобус, провожаемый настороженным взглядом в спину: от этого было уютно, неуютно и хотелось фыркнуть. О да, конечно же, это было глупой идеей — хотеть самого плохого от хорошего Джима, который этого плохого никоим образом не хотел.
И Джек, самоуверенный Джек раздражал его. И Стрейндж. О, он еще как бы не отказался показать им то некогда алисино анти-зеркало, в котором мир, переломляясь, предстает в смещениях, каких заведомо не предвидит натренированный к общепринятым адаптациям рассудок: зеркало, полное отражений звезд, топящую амальгаму заветных путей, стирающую пустые — любые, остальные, все, кроме невинного и последнего — искажения и кривизну бессмыслиц. Разумеется, Освальду, как никому, хорошо было известно, что компромисс невозможен, и, в сущности, люди правы, защищая себя — но он знал и что-то другое, чего не мог бы объяснить и что все-таки было компромиссом, но шанса на что у него никогда бы не появилось, если бы мир был на самом деле устроен так, как полагал Джек и в спешке расхватывавшие строительный металлический мусор напуганные до смерти горожане. Апокалипсис был декорацией, которую хотелось сломать: падающие стены театра открыли бы пахнущий водой ветер, несущийся над необозримым простором. Он мог бы объяснить это Джиму — может быть, если бы у него хватило времени, и если бы у Гордона хватило желания понять — даже здесь стоял вопросительный знак, — но не всем. Победить означало объяснить это тем, кто и не подозревал о подобных вещах.
