Подари ему любовь

      Как бы это ни было прискорбно, но утро после бурной гулянки всегда наступает. Оно может начаться в шесть утра или в час дня, может пройти гладко и даже без головной боли, а может и подарить тебе прекрасное чувство головокружения, тошноты и отвращения к любой пище.       Те, кто способен после бессонной и эмоционально выматывающей ночи подняться с кровати раньше, чем проснется солнце, либо колдуны, либо роботы. Но Дарья ни машина, ни ведьма (хотя это не точно). Она просто уже привыкла к такому режиму, привыкла просыпаться с восходом солнца и идти по пустым холодным улицам. Ей это даже нравилось. Не было этой выматывающей суеты, оглушающего шума машин. Было спокойно.       На часах семь утра. На улице -19°. Отличный ноябрьский денек. Девушка заворачивает в небольшой продуктовый магазинчик и через полчаса выходит оттуда с большим, доверху набитым всякими сладостями пакетом. Пальцы, сжимающие целлофан, леденеют на морозе и моментально краснеют. Дарья натягивает рукав куртки на обледеневшую руку и продолжает свой неблизкий путь.       Через час, когда девушка уже не чувствовала рук и даже не могла разогнуть закоченевшие пальцы, она останавливается около одинокого кирпичного домика, огражденного по периметру высоким железным забором. — Ну здравствуй, мой второй дом… — прошептала Даша, дергая на себя непослушную калитку, которая тут же громко заскрипела и оповестила весь дом об ее приходе.       Ноги сами ведут ее к старенькой деревянной двери, которая, кажется, может развалиться от одного прикосновения. Во всех окнах уже горит свет. Люди внутри не спят.       Дверь открыта. Девушка, покрепче сжимая ручки пакета, проходит в теплое светлое помещение — прихожую. На коврике при входе стоят сапожки… Очень много детских сапожек. И лишь одни взрослые. Дарья стягивает с себя кроссовки, нехотя ступая ногами на холодный деревянный пол, вешает на вешалку куртку и проходит прямо по коридору.       На мгновение она тормозит и замирает около небольшого пыльного зеркала, весящего на стене. Собственное отражение сегодня было ей противно. Да, к огромным болезненным синякам под глазами, к искусанным до крови губам девушка уже привыкла, в какой-то мере эти детали уже были ее неотъемлемой частью, но сегодня… Все было гораздо хуже. Правый глаз украшал далеко не самый красивый и эстетичный фингал, курносый нос заклеен пластырем, который не мог скрыть под собой посиневшую кожу и запекшуюся кровь. Мечта поэта… — грустно подумала про себя девушка, отворачиваясь от своего отражения и продолжая путь по длинному коридору. — Даша! По тебе часы сверять можно! — раздался мягкий женский голос из той самой комнаты, в которую направлялась девушка. — 21 числа каждого месяца ровно в 9 утра ты тут как тут!       Дарья только успевает пересечь порог комнаты, как попадает в теплые и нежные объятия. Женщина мягко улыбается, совершенно не стесняясь старческих морщин, которые уже невозможно было скрыть косметикой, теплые руки прижимают худое тело к своей груди, отчего по коже разбегаются мурашки. Поблекшие от времени карие глаза открыто смотрят в этот глубокий ледяной океан, который начинает таять от такого взгляда. — Боже… — заметив синяки на лице, женщина не сдерживается и аккуратно одними лишь кончиками пальцев касается разодранной и припухшей кожи. — Что с тобой случилось, малышка? — Ничего страшного… — Дарья слегка отклоняется назад и уходит от прикосновений, которые причиняют ей не столько физическую, сколько моральную боль.       Жаловаться? Плакаться на эту проклятую жизнь, которая, кажется, задалась целью уничтожить ее? Нет. Это занятие не для Дарьи. Она не умеет делиться своими проблемами, не хочет казаться слабой и уязвимой. Не хочет выслушивать пустые слова успокоения и поддержки. Это все лишнее, пустое. — Как же ничего страшного?! У тебя все лицо в синяках! Кто это сделал? Ты в полицию ходила? Мы накажем этого урода и… — Ирина Михайловна, я уже давно не маленькая девочка. Так что не нужно так за меня переживать. Лучше расскажите, как вы? Как ребята? — спрашивает Дарья, присаживаясь в кресло напротив небольшого письменного стола. — Да все как обычно, — поняв, что девчонка не намерена делиться своими проблемами, женщина сдается и, присаживаясь за свой стол, отвечает на ее вопросы. — Шалят, ломают все направо и налево. Ты же сама знаешь, что такое 30 детей под одной крышей. Сейчас, правда, времена трудные… С трудом наскребаю денег на еду, — женщина мрачнеет на глазах, — не знаю, сколько еще смогу так держаться на плаву… Если бы не твоя помощь… закрыли бы нас уже давно… — Нет. Не закроют. Я вам сегодня еще немного переведу и в конце следующей недели постараюсь. — Дашуль, ты наше сокровище… — Ирина Михайловна снова лучезарно улыбается и как-то застенчиво поправляет растрепавшиеся кучерявые волосы. — Тебя-то как дела? Как Юлька? Учебу еще не бросила? — Вы же знаете, она у нас зануда! Институт не бросит ни при каких условиях! А я… да нормально. К бабушке недавно ездила… — Это хорошо, что вы бабулю не забываете. Она вас вырастила, всю душу вложила. В нашем доме вы бы такого не получили… — Ирина Михайловна, ваш детский дом не похож на все остальные. И вы даете этим детям столько любви, сколько некоторым не дают родные родители. Так что не прибедняйтесь, у вас мы бы тоже неплохо выросли, — девушка накрыла своей холодной ладонью теплую руку женщины. — Я вот вам конфет разных принесла… детям… и еще я бы хотела… — Да знаю, знаю. Сейчас позову, — громко шаркая тапочками по линолеуму, женщина посеменила в сторону детских комнат.       Сердце в груди болезненно сжалось. В кабинете было тихо. Девушка обвела взглядом опустевшую комнату. Все как в детстве.       Конечно, когда она оказалось тут впервые, ей был лишь годик и она не могла ничего запомнить. Но позже…       Когда ей было 10, а Юле 13, бабушка сильно заболела, врачи положили ее в больницу и не давали никаких положительных прогнозов. Тогда девочек вернули в этот детский дом.       Две зашуганные худенькие девчонки, наряженные в одежду, которая была размеров на пять им велика, стояли прямо здесь, в этом кабинете, перед этим деревянным столиком. Даша беспомощно сжимала ладонь сестры, исподлобья разглядывая миловидную женщину в строгом сером костюме, которая все пыталась разговорить девочек. — Девочки, давайте знакомиться. Меня зовут Ирина Михайловна, — женщина тепло улыбалась и пыталась смотреть на детей максимально добрым и дружелюбным взглядом.       Но сестры лишь смотрели на нее одинаковыми голубыми глазами, держались за руки и с трудом сдерживали слезы.       Сейчас кажется, будто с того момента прошла уже целая вечность. Но на деле это было… почти 12 лет назад. 12 лет… Может это и есть целая вечность? — Мама! — завопил звонкий детский голосок, шею девушки обвили теплые худенькие ручки. — Богдан… — Даша развернулась и прижала к себе маленькое тельце.       По щекам скользнули две непрошенные слезы, которые девушка тут же стерла рукавом толстовки. Ее тонкие пальцы путались в коротких темных, почти черных, волосах мальчика, когда она прижимала маленькую круглую головку к себе. Его детские ручки сдавливали ребра, отчего девушка недовольно зашипела. — Раздавишь, малой! — мальчик озорно рассмеялся, щуря блестящие зеленые глазки. — Ну что? Готов гулять? — Да! — растягивая тонкие розовые губки в обворожительной улыбке, радостно воскликнул мальчик. — Ну отлично. Тогда заедем в одно место и… — Мы к папе пойдем? — перебил ее Богдан, говоря уже более тихим и спокойным голосом и прекращая улыбаться. — Да… А потом в кафе. Договорились?       Богдан согласно кивнул и побежал в прихожую одеваться. Дарья встала с кресла и уже собиралась покинуть кабинет вслед за мальчиком, но ее остановил тихий голос женщины, которая все это время не могла оторвать глаз от счастливых лиц девушки и мальчишки. — Даш, когда ты заберешь его? Он почти каждый день спрашивает, когда ты придешь, ждет тебя… Мальчик привязан к тебе… — Некуда мне его забрать, сами знаете. Работы у меня нет, мужа нет, квартиры тоже нет. А у вас тут какие никакие условия…       Женщина ничего не ответила, провожая девушку печальным взглядом до самой двери. Легко сказать забери! Будто я сама этого не хочу! Но ему со мной будет не лучше, чем тут! Что я могу ему дать? Ворованные деньги или вещи? Научить карты на столе подменивать? Ничего я не могу…

***

      Утро. В выходные оно у всех наступает в разное время. Так, например, Антон проснулся, когда стрелки часов под разбитым стеклом уже перевалили за 12. Хотя, если говорить честно, то парень мог храпеть на кровати еще пару часов, но его разбудило нечто, прилетевшее ему прямо в голову. — Подъем, лентяйка! — раздался строгий женский голос, который заставил еще до конца не проснувшегося парня разлепить глаза.       Зрение сфокусировалось не сразу, но как только картинка перед глазами стала четче, парень смог разглядеть перед собой скомканное кухонное полотенце, которое видимо и прилетело ему в затылок, и стену. Обычную бетонную стену без штукатурки и обоев…       Шастун чуть ли не подпрыгнул в постели, резко поднимаясь и оглядываясь по сторонам. Что за черт?! Где я?! Что это за комната?!       Антон обернулся и увидел за своей спиной дверной проход, в котором замерла девушка в синих джинсах и клетчатой рубашке, застегнутой всего на две пуговки. Ее большие голубые глаза смотрели на него с ужасом, перемешанным с удивлением. — Что… блять… здесь… происходит? — растягивая каждое слово, тихо спросила девушка, не сводя с парня перепуганных глаз. — Ты кто? Что я тут делаю? — краснея и стыдливо прячась под одеяло по самые уши, спросил Шастун. — Не поверишь, но я то же хотела спросить у тебя… Шастун, ты че делаешь у нас дома?! — У нас? У кого у нас? — уже забыв о стеснении, Антон выполз из-под одеяла, представая перед совершенно незнакомой девушкой в одних лишь боксерах. — Дарья… — пробурчала себе под нос незнакомка, устало потирая ладонью лицо. — Я здесь живу с младшей сестрой. С Дашей. Помнишь ее? — Как такую забудешь… — печально протянул Шастун, вглядываясь в лицо девушки. Сестра… Они и правда похожи. Наверное, это из-за глаз… Ладно, кто эта девушка, мы, допустим, разобрались. Но как я оказался дома у Даши? Ни черта не помню… Кажется, вчера я был в баре… Потом встретил ее… мы сыграли партию в покер… я забрал свои браслеты. А потом… потом… был коктейль. И еще коктейль… А что было потом… не помню. — Не зависай, Шастун! — девушка щелкнула пальцами прямо перед носом парня, который слишком глубоко погрузился в воспоминания прошлого вечера и даже не заметил, как она приблизилась, — Что с руками у тебя?       Шастун непонимающе моргнул и опустил взгляд на свои ладони. В целом они были точно такие же, как и обычно, только в районе костяшек кожа была немного красноватой припухшей и кое-где расцарапанной. — Не знаю… — задумчиво протянул парень, пальцами одной руки поглаживая теплую опухшую кожу второй, — я ничего не помню… — Это я уже поняла. И кажется, вернуть тебе память может только эта несносная девчонка. Только вот где она..?       Девушка, не дожидаясь хоть какой-то реакции со стороны Антона, вышла из комнаты сестры и направилась куда-то в неизвестном Шастуну направлении. И как я во все это вляпываюсь? – задавался логичным вопросом Шастун, натягивая на себя джинсы, которые, к его удивлению, были постираны, поглажены и аккуратно сложены у кровати на полу. — Шастун, есть будешь? — раздался все тот же строгий женский голос откуда-то из глубины квартиры.       Парень, надев на исхудалое тело свою безразмерную толстовку, вышел из комнаты и пошел на звук куда-то по коридору. Идти пришлось недолго. В коридоре, помимо спальни Дарьи, было еще две двери, одна из которых была заперта, а вторая, наоборот — открыта. Шастун завернул в небольшую комнатку, откуда приятно пахло жареными яйцами и еще чем-то сладким.       Аккуратно присев на старый скрипучий деревянный стул, Антон уставился на глазунью в тарелке перед собой. — Что смотришь? Аллергия на яйца? — не скрывая насмешливого тона, поинтересовалась девушка.       Она вытерла испачканные в масле руки об рваное кухонное полотенце и, подогнув одну ногу под себя, уселась прямо напротив Антона, который переводил непонимающий взгляд с яичницы на девушку и обратно. — Где Даша? — неожиданно выдал он, отодвигая от себя тарелку. — Я бы хотел… поговорить с ней… — Откуда мне знать, где носит эту сумасшедшую? Вчера она вернулась домой в гордом одиночестве, а сегодня в ее кровати я обнаруживаю супер-пупер популярного чела с ТНТ, — невозмутимо проговорила девушка, уплетая за обе щеки приготовленный ею завтрак. — Хотя… Какое сегодня число? — 21-ое вроде…       До этого блестящие голубые глаза девушки моментально помрачнели. Она небрежно отбросила вилку на тарелку, отчего хрупкое стекло жалобно затрещало. — На кладбище она… — поникший голос, потерявший все эмоции, выдавал непонятно откуда возникшее напряжение внутри старшей сестры. — И я не советую тебе туда соваться. Хочешь поговорить? Приходи завтра. А лучше вообще не приходи… — Я тебя понял… Не приходи. Легко сказать. Эта малолетняя преступница… вскружила мне голову! И пока я не разберусь во всей это пиздец какой запутанной истории, я сука не успокоюсь!

***

      Солнце повисло в самой высокой точке небосвода. Морозный ветер смягчился и перестал вырывать из ни в чем неповинных людей их никчемные душонки. Снег. Первые рыхлые снежинки порхали по воздуху, нехотя опускаясь на землю и укрывая ее тонким кружевным одеялом.       На грязном сером тротуаре, припорошенным белым снегом, виднелись две пары следов: побольше и поменьше.       Сейчас руки не так сильно мерзли. Одну ладонь грел теплый карман куртки, вторую – шерстяная варежка. Эта варежка грела сразу две ладони: маленького мальчика и взрослой девушки, которые шли рядом друг с другом и держались за руки.       Кладбище. Холодное пустынное безжизненное кладбище. Это место пугало их обоих. Давящая тишина будто кричала о том, что здесь не место живым, здесь живет только человеческая боль и смерть. Черно-белые, выцветшие на солнце фотографии людей, которых уже давно нет на этом свете, наблюдали за парой гостей в их мертвом царстве, смотрели им прямо в души, что вызывало неконтролируемый ужас внутри маленького мальчика и молодой девушки. — Мам… когда ты заберешь меня? — тихо заговорил мальчик, не отрывая взгляд от своих собственных ботинок. Он боялся говорить, боялся спросить что-то не то, но эта тишина уже была невыносима. Ребёнок просто хотел услышать голос родного человека и отвлечься от большого потока мыслей. — Богдан, сейчас не лучшее время. Но скоро мы обязательно будем жить вместе. Я все для этого сделаю…       Тишина. Мальчик больше ничего не спрашивает, боится. Он просто сжимает покрепче ладонь девушки и пытается насладиться хотя бы этим коротким моментом близости с человеком, который был для него дороже всего на свете.       Они проходят еще пару метров по узкой тропинке, ведущей меж одиноких холодных крестов и надгробий, и наконец останавливаются у одной могилы. Тонкий слой снега припорошил деревянный крест, лег на побледневшую от времени фотографию. — Богдан, положи цветочки рядом с крестом, — сказала Дарья, подталкивая мальчика ближе к надгробию. — А папа нас видит? Он знает, что мы приходим к нему каждый месяц? — по-детски наивно спросил Богдан, опуская кроваво-красные гвоздики на кипельно-белый снег и поднимая взгляд на фотографию родного отца. Тут он был как раз таким, каким мальчик его помнил: серьезным, уставшим и на вид немного болезненным. Впалые скулы, ничего не выражающие глаза, слегка вздернутый нос с горбинкой посередине. Мальчику казалось, что эта фотография сейчас может буквально ожить, зашевелиться, заговорись с ним. Это пугало… — Конечно видит. Я уверена, он очень радуется, когда мы приходим, — шепчет девушка себе под нос.       В ее голубых бездонных глазах застывают слезы, которые сейчас причиняют невыносимую боль. Внутри все скручивается в тугой узел, когда взгляд натыкается на эту проклятую табличку: «Любим, помним, скорбим. Соколов Андрей Михайлович. 17.08.1994 – 21.11.2019»       Читать эти строчки было невыносимо. Хоть прошло уже два года, но боль внутри все никак не угасала. Кажется, будто она со временем только увеличивалась, разрасталась, уничтожала все внутри, медленно стирая рассудок.       Тишина. Богдан стоит рядом, сжимая ладонь девушки, и рассматривает могилу родного отца. Дарья… тихо плачет, снова и снова прокручивая в голове воспоминания из прошлого. Это могло бы продолжаться нескончаемо долгое время, но…       Мертвую тишину разрывает хруст снега под чьими-то ногами. Дарья поднимает голову и наблюдает за приближающейся к ним фигурой. Долговязый, высокий, немного сгорбленный… Антон уверенно шагал в их сторону, не обращая внимание на окружающие его могилы.       Шастун подошел к девушке, которая зачем-то натянула капюшон от куртки чуть ли не на все лицо, и с силой сжал ее худощавый локоть. — Поговорим? — Мама, кто это? — Это? Это дядя Антон, та ещё заноза в заднице…

***

      Нестихающий гомон детей, тихие беседы родителей, перешептывания официантов — все это заглушало беседу двух молодых людей, сидящих за самым отдаленным столиком в детском кафе.       Богдан уже почти два часа носился по большому лабиринту, построенному в кафе специально для того, чтобы родители могли отдохнуть от своего чада. Дарья и Антон все это время… пытались построить хоть какой-то более менее адекватный и спокойный диалог. — Ну… — выжидающе протянула девушка, откусывая небольшой кусочек от бутерброда, который ей принесла миловидная официантка в розовом переднике. Шастун молчал все время, которое они добирались от кладбища до этого проклятого детского кафе. Он смотрел в эти подбитые голубые глаза, на этот посиневший маленький носик, и пытался вспомнить были ли эти синяки вчера. При этом руки, спрятанные в карманах толстовки, сейчас почему-то неприятно саднили. — Что с лицом? — наконец выдавил из себя Антон, продолжая рассматривать посиневшие участки кожи, которые сейчас играли различными оттенками голубого, фиолетового и красного, что походило на маленький космос, образовавшийся на лице девушки. — Серьезно? Это первое, что тебя сейчас интересует? —Нужно же с чего-то начать. — Вчера поздно ночью мне позвонила Лиза - — барменша из того заведения, в котором мы вчера так удачно встретились. Она сказала, что ты напился в слюни, никого не слушаешь, буянишь и не хочешь покидать бар. Вот я и приехала… — Даша запнулась, поправляя отклеившийся с носа пластырь. — Буянил ты знатно. Тоналка не перекрыла… — Сука… Значит, это я? — зелёные глаза моментально потемнели, теряя свой прежний непринуждённый блеск. — Прости… Я не хотел… — Да ладно. Заслужила, — искусанные в мясо губы слегка искривились от мягкой улыбки, ещё вопросы? — Мальчик… это твой сын? — Нет, — коротко ответила девушка, не желая раскрывать эту тему подробнее, но Шастуна такой ответ не устроил. — А чей? Откуда он взялся? Украла его у кого-то? — все не унимался Антон, стараясь выудить у девушки всю возможную информацию. —Сука… Ты не отстанешь, да? — голубые глаза с надеждой уставились в бескрайний лес глаз напротив, но там они столкнулись лишь с блеском неподдельного интереса. — Тогда слушай. Рассказ будет длинный. — Когда мне было 16 лет, я познакомилась с одним парнем… Он был не из самой лучшей компании, наркотиками баловался, воровал — короче, ничего хорошего. На то время у него уже была жена и маленький ребёнок… Богдан был совсем крохой, когда мы впервые встретились. Меня совершенно не смущала роль любовницы, это было даже удобно. Так прошёл примерно год… Потом… умерла мать Богдана: от передозировки. Андрей, мой парень, остался с ребёнком один, а я всецело начала помогать его воспитывать. В 17 лет я стала матерью… Три года мы прожили вместе. Это было прекрасное время, но… — Его отец тоже умер? Я видел табличку на кресте… — Ты ужасно наблюдателен… — буркнула девушка, утыкаясь в кружку с уже остывшим кофе. — Он зовёт тебя мама… Мальчик привязан к тебе… — Шастун, ты себе представить не можешь, как меня все это заебало! — неожиданно громко выдала девушка, сверкая озлобленными глазами. — Ты меня заебал! Что ты ходишь за мной?! Какое тебе дело до меня и до Богдана?! — Я могу помочь… как-нибудь… — Шастун, наша жизнь — не сопливый фанфик! Ты не должен мне помогать! Ты вообще не должен тут находится! Мы переспали, я тебя обокрала! Все! Все, что происходило дальше — это большая ошибка, которую нужно как можно скорее исправить! Это нужно исправить, но я не хочу, чтобы он уходил…