Старый солдат

— Мама? Мама, ты видела, как он на меня смотрел? Ниже груди — только сухая, горячая, пульсирующая боль. Боль и пустота, которую уже ничем и никогда не заполнить. Глаза застилает пелена, сквозь которую Ивинг с трудом видит сидящую у койки мать. — Он думает, что я должна была сдаться. Тогда бы наш ребенок… Женщина вдруг резко наклоняется вперед, накручивает косу дочери на руку. Второй рукой — культей, с которой снят клинок — упирается Ивинг под левую грудь, в маленький рисунок раздробленной кисти. — Ты из клана Изувеченной Длани, — шипит женщина, и Ивинг видит сейчас не мать, она видит Джару Кривой Шип, убийцу клана, которую боятся многие воины. — И самое главное, что у тебя есть, сейчас и всегда — это свобода. Она стоит любой цены. Ты меня поняла? Любой. Ивинг закрывает глаза и беззвучно плачет. Ей почти двадцать, ей больно так, как не было никогда в жизни, и она не понимает, что вообще от нее осталось. — Ты не должна была попасть в клетку. Твой ребенок не должен был родиться рабом. И если твой муженек этого не понимает, он может пойти нахер. Может уползти на пузе к людишкам и попроситься в эти их лагеря. Мать отпускает ее волосы и обнимает — ласково и осторожно, едва ли можно поверить, что это та же самая женщина. — Ты потеряла ребенка. У тебя больше никогда не будет детей. Но ты встанешь, ты встанешь, моя девочка, и ты будешь жить дальше, потому что ты нужна клану. И, запомни, ты все сделала правильно. Я хочу, чтобы ты в это верила. Ивинг крепко к ней прижимается. Она поверит — пусть для этого и понадобится долгих десять лет.