дети Антихриста

Мысль великая, но исповедующие не всегда великаны. Ф.М. Достоевский

от Луки 1:79 «и Бог поможет тем, кто живет во тьме и в вечном страхе перед смертью, и укажет нам путь к вечному миру»

— Расскажите сначала, что произошло? — Но ведь я всё уже рассказал следователю, и не один раз. Всё произошло сумбурно, меня никак ни о чём не уведомили заранее… — Вы не поняли. — Никто из моих людей не знал, что происходит на самом деле, а я просто не был готов и не знал, как нужно действовать. — Я хочу знать больше. Как вообще и с чего всё началось. Расскажите мне всё, что знаете. — Всё? — Да. Всю вашу историю. Целиком. С самого начала. — Уфф… это займёт довольно много времени. — У меня его предостаточно. Если вы поможете мне, я обещаю, что помогу вам. — Тогда ладно. Два года назад…

𐕣 𐕣 𐕣

— Постой, что? Глаза навыкат — это даже не метафора того шока, что вызвало у молодого парня, казалось бы, простое и логичное решение его самого родного человека в сложившейся ситуации. Мама, немного суетно поправив белый, расшитый вручную кружевом платок на голове, опускает взгляд на острые, лишь чудом не протыкающие подол флисовой коричневой юбки, колени. — Антош, заяц, — сквозящим нежностью, надломленным голосом уговаривает женщина, — так будет правильно. Такова воля Божья. Лампадка, зажжённая у домашнего иконостаса в самом углу, практически под потолком, тускло освещает лики Богородицы и её малыша, Николая Чудотворца, так любимого мамой, и самого Христа; отчего-то вовсе не разгоняя тьму неверия всего происходящего, лишь сильнее придавливая восприятие мира парами деревянного масла. Других источников света в комнате нет — от постоянной мигрени спасает только темнота; оттого пыль, собирающаяся за недели, с выключателей у входа в комнату аккуратно протирается сухими салфетками наряду с комодом и письменным столом у стены, напротив двуспальной кровати, перманентно разобранной только с одной стороны. И хотя Антон практически не покидает мать, буквально сливаясь с утончающейся тенью, засыпать рядом с самого вечера он так и не решается. Не хочет тревожить, мешать. Не в силах слышать хриплые всхлипы и тоненький, еле уловимый вой сквозь сжатые зубы. Но под утро изо дня в день всё равно сдаётся и приходит взъерошенным котом, скручиваясь на холодном покрывале с не отстирывающимися разводами чужой крови, — и греет, ластится, да только что по-кошачьи не мурчит. Не лечит. — Но это же абсурд! — противится юноша. — Мама, ты же понимаешь, что можешь умереть без операции?! — Антош… мы должны внемлить слову Господа… — Но батюшка не Господь! Грудь Антона полыхает изнутри невероятной обидой. Иррациональность ситуации напрочь застилает глаза пеленой желания обвинить всех и каждого в том, что среди вороха печений с предсказаниями из огромной миски сотен исходов истории — именно его семье досталось абсолютно пустое, бракованное печенье, горчащее на языке испорченной справедливостью. Но мама уже давно не различает вкусов: все рецепторы сожжены таблетками и химией, а сам язык придавлен очередной молитвой, и то за здравие любимого сына. Женщина тяжело сглатывает: — Да, но он доносит до нас глас Господа. Ты ведь прекрасно всё знаешь и без меня, и я понимаю твоё беспокойство, но… — медленно вдыхает, чуть прикрывая дрогнувшие веки, — я приняла это решение, и ты должен смиренно к нему прислушаться. — Тебе врачи сказали, что есть шанс спастись, — не примиряется юноша, хмурясь до лёгких морщинок на переносице, забавных и игривых, как в самом детстве, отчётливо проступающих по каждой просьбе матери «Покажи, как Антоша морщит носик», резонируя воспоминаниями в самом сердце уставшей женщины. Она цепляется за картинки, почти не слушая сына, и крепче сплетает пальцы с его — огрубевшими, но всё ещё тонкими. Упирается бликующими от солёной влаги глазами всё в те же морщинки, переплетённые на стыках светлой упругой кожи лба, скул; и иллюзорной картинкой личико годовалого мальчика ложится маской поверх вытянувшегося, с редкой щетиной, лица двадцатилетнего почти уже мужчины. И не моргая, еле дыша она смотрит-смотрит-сравнивает, пока огрубевший голос, так сильно совпадающий с тональностью её первой настоящей любви, требовательно стучит в самое сознание: — Так почему ты так эгоистично хочешь оставить нас?! Меня одного?.. — Ты никогда не будешь один, — чуть слышно произносит Майя, трепетно оглаживая руку сына. Она вновь сглатывает, кажется, очередной подступающий рвотный спазм, медлит, пока Антон, наоборот, нетерпеливо кусает губы. — Я буду рядом и здесь, и на небе. В твоём сердце, зайчик, навсегда рядом, с Богом. Снежные мокрые комья срываются с крыши, звучно ударяясь о водоотлив, и металлически острым звоном Костлявая царапает стеклопакет с внешней стороны окна. И приглядывается, молчит. Пока что молчит. — Мама, прошу тебя… Голос ломается. Антон не был готов к такому исходу. Не был готов к тому, что вера, призванная давать силы для борьбы за жизнь, наоборот, их отнимет. Он не готов открывать чёртово окно и давать слово Гостье, уже не первый месяц оббивающей их порог. Не готов мириться, сдаваться — воронка разнузданных мыслей от личного общения с батюшкой до насильственного помещения матери в лечебное учреждение адским вальсом кружит голову и затягивается удавкой на собственной шее. Юноша порывисто тычется лбом в материно плечо и содрогается, неспособный вымолвить ещё хоть что-то внятное, кроме очередного «Прошу». Обескровленные, бледные губы касаются кучерявой чёлки, добираясь до горячего лба. — Не думай о плохом, — шепчет женщина, укладывая ладонь на вихрастый затылок. — Молись обо мне… о себе… о нас… И, даже когда придёт моё время, знай: ты есть продолжение меня, и потому мне не страшно встретить Вечность. Пока есть ты, я бессмертна. Крепкие длинные руки притягивают к дрожащей на вдохах мальчишеской груди измученную болезнью женщину, путаются в отросших русых волосах, без каких-либо усилий собирая ломкие пряди на ладонь; и оскал уродует всегда улыбчиво-яркое лицо красивого юноши, чётким отражением ложась на запотевшее окно. Костлявая усмехается.

𐕣 𐕣 𐕣

— Так, нет! Куда?! — Антон буквально вырывает из слабо сопротивляющихся пожелтевших рук смятый, разодранный наполовину коробок таблеток и с волнительным укором ловит отсутствующий взгляд мамы. — Нельзя столько, ты же только хуже делаешь. — Заяц… Вместо уговоров и сотни слов-указивок в минуту, что так сильно выводили раньше из себя, — слабая мольба тихим, осипшим, будто и вовсе не маминым голосом, подчёркивающим одно, и без того очевидное: не помогает. Ни рекомендуемая и уже самостоятельно скорректированная в плюс доза, ни попытка сменить препараты — от обезболивающих сейчас один толк: хаотично продавленный блистер — как пупырчатая плёнка для упаковки. Хотя и так успокоить не может. Тремор, сковывающий иссохшие буквально за пару дней руки, резонирует сильнее, холодный липкий пот закатывается в трещины морщин возле глаз, и Антон уже не понимает — бегут ли у мамы слёзы или на них даже сил не хватает. Сердце разрывается в истошных стенаниях. Рационально думать совсем не получается, когда даже обычная попытка накормить превращается в испытание на прочность: не усваивается практически ничего. От твёрдой пищи пришлось отказаться ещё в понедельник, а к среде попытка уменьшить объём порции, возместив частотой перекусов, провалилась с треском, увеличив обратной пропорцией частоту рвоты. И даже полноценный переход на детское питание не дал результата — боли от приёмов пищи мутировали в головные от недоедания. Даже попытка попить не всегда заканчивалась успехом, когда раздражённое от желчи горло, контрастируя с недостаточно тёплой водой и сокращаясь до приступов кашля, вновь провоцировало возврат поступающей жидкости, только теперь уже подкрашенной в алый цвет. И Антону кажется, что он уже по локоть в крови своей же мамы. А кровь действительно везде — на одежде, на постели, на пальцах. Она в сознании оседает кофейной гущей на самое дно, куда чудовищно страшные мысли запихиваются в самом их зачатке и не формируются во что-то цельное, и, даже при попытке зачитать сложившееся внутренним голосом, блокируются настойчивым звоном в ушах. По-детски наивным. Не по-детски сковывающим ужасом. Женщина не борется больше за препараты, зажатые меж длинных трепещущих пальцев. Она откидывается на пропитанную потом подушку, и то лишь на мгновение, чтобы следующим движением вновь повернуться на правый бок, поджать ближе к груди отёкшие ноги (насколько ей позволяет это сделать раздутый живот) и тоненько, протяжно проскулить. Слышать это и видеть Антон просто не в состоянии, а уйти куда-либо чуть дальше туалета в собственной квартире совсем не позволяет совесть, что упрямо обтачивает и без того идеально огранённый сизифов камень, тянущий с опоры «мамино решение» в самое пекло Преисподней безжалостным «Это твоя вина». Ты не настоял. Ты не вмешался. Ты не уговорил. Ты не… — Отче наш. Холодные ладони находят друг друга, сливаясь в молитвенном жесте воедино, и сминают хрустящий под силой последней надежды блистер с парой ещё не проглоченных пилюль, — и звук этот тонет под волнами учащающихся клокочущих всхлипов, что накатом разрезают тишину, окутывают пространство вокруг. — Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя. Антон уже не думает о вере. Он тараторит, чтобы заглушить боль, чтобы отвлечь маму хоть на мгновение, на секунду. Он тянет нараспев каждую гласную, держит голос, как учили в церковном хоре; в голове набатом, зашуганной птицей, с хлопками о клетку теряет последние перья «Пожалуйста». — И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. И с каждой новой строчкой, с новой воющей нотой наверняка кто-то из ищущих находит, кто-то из странствующих обретает, мировые узлы не вяжутся, а петли не стягиваются. Но только всё это где-то там — за свинцовым небом, за зимней проседью, за бессонными, пустыми глазницами звёзд. Где-то. — Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Не здесь.

𐕣 𐕣 𐕣

Часы стройным рядом складываются в мучительно долгие дни, совсем не позволяя дурману однотипных будней облегчить восприятие действительности. Антон даже не различает дни недели, сменился ли уже месяц: наплевать. Тем более что эта информация не изменит для него ничего. Разве что выплаты от соцзащиты, упавшие на карту безмолвной вспышкой уведомления, подскажут, что пора бы и себя, замотанного, покормить чем-то помимо сухих завтраков, гречи с консервами да остатков детского питания, из которых мамой съедается максимум три чайные ложки. И никаких изменений. Нигде. Его не интересует политическая ситуация в мире, не интересуют новинки кинопроката. Даже долгожданные скидки на игры в «Стиме» игнорируются чётким паническим ступором, когда кажется, что любое твоё движение лишним потоком воздуха развеет ту единственную минутку перерыва. Потому, оставаясь наедине с собой, Антон просто замирает над телефоном в руках и невидящим взглядом скользит по ленте разноцветных постов своих соцсетей, не имея цели вникнуть — к чёрту выброшенный на берег океана мусор, он сам равносилен безвольному куску полиэтилена, от которого отплёвывается даже планета. Забытый Богом в воссозданном персональном Аду в родных четырёх стенах. Потому, когда в квартире пищит дверной звонок, Антон даже не дёргается: доставку на сегодня не заказывал, а гостей он не ждёт и подавно. Подруги мамы приходят только предупредив заранее, как и не сильно близкие родственники, осевшие за тысячи километров, — если кто-то вдруг и решает нагрянуть, то согласовав даты задолго до появления на пороге. Что касается друзей самого Антона, те не суются и вовсе, потому что он им запретил. Надежда на то, что кто-то ошибся или это очередная реклама подключения суперскоростного интернета в доме, рассеивается на шестом настойчивом ударе кулачком о деревянную поверхность входной двери. Мама тихо подвывает себе под нос что-то неразборчивое, рассеивая по квартире еле уловимые протяжные, заунывные звуки, по которым Антон считывает нарастающую, но пока что терпимую боль. Юноша со свистом втягивает воздух и выдыхает рвано, стараясь прийти в себя и наконец сбросить оковы необъяснимого оцепенения, чтобы пойти и узнать у непрошеного гостя причину внезапного появления, пока в запасе у него — буквально каких-то десять минут до истеричных всхлипов и просьб дать ещё обезболивающих. Антон тихо выходит из кухни и крадётся по коридору, минуя ванную с горой грязной домашней одежды и источающими зловонный запах комьями постельного, что он просто не успевает стирать, сваленными прямо поверх не вмещающей всего происходящего ужаса корзины для белья. Сама стиральная машина изрыгает из открытого барабана до конца не отстиранное от крови одеяло и ждёт, когда же у хозяина хватит сил принять решение о необходимости повторной стирки. А Антон игнорирует. На глазах шоры увеличиваются со скоростью разрастающейся темноты вокруг дрожащего в предсмертной агонии света в конце непроходимого туннеля, где каждый шаг вперёд — есть шаг назад, дальше, в густую чащу из панических мыслей, оформленных в омерзительные пугала. Их руки репейниками цепляются за открытые куски тела и ткани одежды, их глаза — озёра паники, а улыбки — кривые стежки на мешках — насмешки. Их головы, нависшие над трепещущей душой сводом, удерживают проблески здравого смысла; а тени, что отбрасывают пугала, — единый растущий могильный крест. Антон открывает дверь медленно, нехотя впуская в затхлый коридор подъездную прохладу, и высовывается в щель длиной с натянутую струной цепочку, чтобы прогнать случайного посетителя. Он утыкается взглядом в острые носы лакированных женских сапог, и только прочищает горло, как: — Антоша! Яркая девичья улыбка, совсем не испорченная годами, бередит рассудок забытым теплом детской наивной дружбы, зябкими мурашками встряхивая тело. — Ира? Старая подруга, болезненно отобранная у мальчишки её собственными большими амбициями, стоит на пороге как призрак прошлого, что Антон отпустил из сердца совсем недавно, и сжимает маленький цветастый тортик. Он не верит глазам, старательно промаргиваясь и пытаясь сообразить, не уснул ли он, часом, за столом на кухне, но девушка абсолютно реальными пальчиками тыкает в серебристую цепь замка, подсказывая: — Пустишь на чаёк? И ему бы броситься с крепкими объятьями, закружить в воздухе и упиваться собственным звонким смехом, целовать девичьи щёки под ропот о многолетней тоске, да только в склепе, что за спиной, стыдно допускать мимолётное счастье. — Я не уверен, что сейчас подходящий момент, — мнётся Антон, — я безумно рад тебя видеть, честно, но, Ир… не надо. — Это из-за мамы? — осторожно уточняет Ира. — Ты извини, мне просто бабушка рассказала, что тётя Майя заболела. И я вот решила зайти к тебе, проведать. У них — маленькая пятиэтажка с одним-единственным подъездом, где, как при Союзе, каждая собака знает о том, что происходит за каждой закрытой дверью, потому Антон вовсе не удивляется такой осведомлённости соседей, пусть и живущих на три этажа выше него. Да и злиться на это тоже не считает нужным: в конце концов, стены картонные, и наверняка вскрики да болезненные стенания в абсолютной ночной тишине слышит добрая половина дома. Ира же смотрит на друга детства с сожалением, но упрямо протягивает свой сладкий презент вперёд. — Я всё ещё твой друг, — напоминает она, ухватываясь за проскочившее в глазах напротив сомнение. — Пусть мы и разбежались, но я до сих пор храню каждый твой секрет и могу выслушать тебя, когда ты будешь готов. Если не хочешь сейчас, возьми хотя бы тортик. Это твой любимый, с безе. И что-то в уставшей, замёрзшей душе лопается — Ира всегда была ярким светом, к которому хотелось прижаться, согреться. Она ведь и правда была настоящим другом. Дверь закрывается перед острым носиком, но лишь на мгновение, звоном замка оповещая о готовности как минимум принять сладость. Но по прозорливой девушке заметно: она прекрасно понимает, что Антону поддержка сейчас гораздо слаще любого кондитерского шедевра. Он отступает, пропуская подругу внутрь, и шустро закрывает за ней дверь, тревожно вслушиваясь в каждый отзвук, летящий из комнаты Майи в подъезд, чтобы не дай бог не выпустить его из своей клетки. Вопросы «Почему ты вернулась из Москвы?», «Надолго ли?», «Где остановилась?» и «Почему не писала?» нет сил озвучивать, да и какой с них толк? Антону, если честно, даже нет до этого никакого дела. Ира здесь, Ира явно пришла не извиняться. Она пришла составить компанию, отвлечь, перемагнитить взгляд от бездны хотя бы на один грёбаный час, перекричать пустым трёпом истеричный голос в голове. Но от общих «Как универ?» и «Вкус торта совсем не изменился» то и дело выбивают мучительные стенания, плотным облаком забивающие небольшую кухню. — Как она вообще? — жалостливо смотрит подруга на скованного практически животным ужасом юношу, стыдливо опустившего взгляд в раскуроченный на тарелке десерт — пусть он и слышит этот адский аккомпанемент в квартире круглые сутки, но привыкнуть к нему всё никак не может. — Как видишь, — глухо бросает Антон, всё ещё не шевелясь, буквально прибитый банальным и очевидным вопросом. — А прогнозы? — Да какие прогнозы? — морщится. — Она отказалась от любого медицинского вмешательства, она просто… Вилка в руке ходуном, хоть сейчас клади левую руку ладонью вверх и рывком протыкай венозные сплетения у кисти. Благо на отощавшем запястье не промахнёшься. Ира же удивлённо округляет глаза, без стеснения уточняя: — Отказалась? А был шанс? — Был, Ир, был. И это… — собрать слова в одну единую мысль совсем не просто. Картинки всех, уже тогда болезненных дней вспышками ослепляют память, горечью наслаиваясь на приторный сахарный крем на языке. — Когда ей только поставили онкологию желудка, врач предложил попробовать вмешаться, но она, наверное, испугалась. Решила обратиться за благословением на операцию к батюшке. — Для верующего человека брать благословение на то или иное важное событие своей жизни — просто норма. Тем более естественно желание ощутить милость Божию именно тогда, когда нам особенно тяжело. Ира понимает, принимает позицию Майи, участливо кивая своим же словам, и покорно ждёт, когда у Антона хватит сил нарушить паузу, чтобы следом, откинувшись на стуле, наконец поднять покрасневшие пустые глаза и начать: — Я знаю, да. Только беда в том, что маму благословили не делать операцию. Все наставления, что дал батюшка, — как обычно, делать добрые дела и молиться по благословлённому ей правилу, с кафизмами. Добрых дел за плечами достаточно, молитвы читала как положено, да только… — хрустит костяшками закрученных пальцев. — Я читал про подобные случаи в православных статьях, но там, как один, все примеры сводятся к тому, что после общения с батюшкой даже серьёзно больные люди обретали второе дыхание и проживали, вопреки врачебным прогнозам, достаточно долго. Но у мамы не случилось чуда. И я совсем не понимаю, чем она это заслужила? Ир, нас ведь учили, что Бог милостив, справедлив… Но как он может допускать такие жуткие мучения у человека, который совсем не жил страстями?! — Ты знаешь же, что пути Господни неисповедимы. — Да, но… — одно большое «но» вколачивается ржавым гвоздём во все праведные мысли, знания библейских устоев, жирным острым концом раздирая ровно по середине сложенную законченную картину мира. — Я догадываюсь, что всё происходящее — это наказание, моё наказание. За то, что я не помог родной матери, допустил болезнь и не следил за её здоровьем раньше, был слишком эгоистичен. За то, что я… за то, что не уговорил, был слабовольным, ленивым теперь смотрю на то, как она мучается за мой грех. Мой самый родной человек, подаривший мне жизнь и научивший жить, который для меня всё, теперь не может связать и двух слов. Ир, она даже не всегда узнаёт меня. — В таком состоянии это не удивительно, но ты не должен винить себя за обстоятельства. Ты же не знал. — Если бы это было единственное, в чём я виновен... — Антон трёт ладонями лицо и, пропуская между пальцев вихри отросших кудрей, сцепляет на затылке руки в замок и давит, опуская голову и прижимая колючим подбородком к груди. — Ир, я… я так устал. Я не могу смотреть на то, как она умирает. Я с ужасом начинаю каждый свой день, понимая, что придётся опять снова и снова каждый час носиться с уткой, слушать крики боли и быть таким отвратительно бесполезным. Я не хочу, чтобы она так страдала, но… Знаешь, я временами, когда мама всё же засыпает и замолкает, первые секунды больше не срываюсь с места, чтобы проверить, точно ли она спит. Первые дни я боялся, что она умрёт, теперь я боюсь, что проживёт ещё хотя бы один такой день. Ира встаёт и, обойдя стол, опускается на корточки перед другом, осторожно укладывая ладонь на его добротную щетину. Антон ластится к руке, выхватывая искреннюю доброту девушки. — Антош, послушай, — медленно поглаживает большим пальцем колючую щёку юноши, невесомо царапая собственную нежную кожу подушечки, чудом не заражаясь его чернющим настроением, — таких мыслей бояться не надо. Ты всегда жил послушно и делал всё во благо мамы, поэтому не стоит сейчас в таком себя обвинять. Ты, наоборот, должен сделать всё возможное, чтобы облегчить эти последние дни. Антон хмурится: — О чём ты? Я ведь всё делаю, что в моих силах. — Я думаю, что надо заказать соборование, — поджимает губы Ира, уверенно вглядываясь в отёкшее лицо друга. У неё сердце разрывается от всего происходящего, Антон в этом уверен, ведь Ира всегда была такой — милосердной, неравнодушной к чужому горю. — Три дня назад уже делали, — отмахивается. — Ничего не изменилось. — Ты в церкви нашей заказывал? — Антон коротко кивает, отводя взгляд на застывшие мыльные разводы на кафеле, будто в этих блёклых линиях сокрыты все тайны мироздания, и он вот-вот их все разгадает, потому и слушает буквально вполуха. — Я общаюсь с одним человеком, он кто-то вроде батюшки, но приверженец немного иной ветки христианства. Он довольно известен в религиозных кругах за счёт того, что способен поистине творить чудеса. К нему приходят за советом, и даже в таких безвыходных ситуациях, как у тебя, он облегчает страдания, облегчает болезни. Не лечит, но как-то заговаривает, что люди как минимум забывают о муках на время. Антон даже отрывается от ласкающей его руки, нервно встряхиваясь: — Я не верю в таких «целителей». Но Ира не отстраняется. Она укладывает теперь обе ладошки уже поверх сжатых на коленях кулаков и позволяет Антону передумать, искусно запуская в лохматой голове искрящуюся горячую надежду, предоставляя время для вкушения, изучения забытой в боли эмоции. И Антон вкушает. Он судорожно взывает к логике, вырывая голыми руками из-под притоптанного земляного слоя веру в лучшее, веру в Божественное чудо, наконец вслух произнося: — Но, кроме как то, что твоё вот такое неожиданное появление и предложение помощи — это явный ответ Бога на мои молитвы, я не могу иначе объяснить. — То есть ты согласен на соборование от Отца? — расплывается в победной улыбке девушка: праведная помощь — главная задача любого христианина. — Мне просить его навестить вас? — Да, — кивает, — если тебя не затруднит. Ира поднимается с затёкших, глухо щёлкнувших коленей и притягивает к своей тёплой груди запутавшегося, замёрзшего Антона, позволяя утонуть в своей любви: — Буду только счастлива помочь тёте Майе. А в том, что Он поможет, я даже не сомневаюсь.

𐕣 𐕣 𐕣

— И это была любовь с первого взгляда? — А? — Попов. Это ведь он пришёл тогда, да? — Он. Но я тогда мало что мог понять и оценить. Я жил на каком-то автомате, в страхе. Всё, что я ощутил, увидев его впервые, — панику. Но не потому что он угрожал мне или что-то такое, вовсе нет. Скорее причина была в том, что я совсем не понимал, зачем он пришёл и что будет делать. — И он не пояснил? — Нет. Он вообще не говорил… со мной.

𐕣 𐕣 𐕣

— Отец, здравствуйте, — склонив голову, здоровается Ира и радушно принимает из рук ступившего на порог мужчины чёрный кожаный портфель. Подруга, переняв у оробевшего Антона статус «хозяина» квартиры на текущий вечер, подсказывает священнику, где помыть руки, уточняет, необходимо ли ему что-то из вещей и не хочет ли тот элементарно попить воды. Антон же сливается лицом с серо-зелёной дверью в мамину спальню за спиной и, словно статуя, прижав к груди старый томик потёртой уже Библии, не может даже открыть рта: необоснованный страх очередным холодным приступом удерживает его на месте, не позволяя полноценно вдохнуть-выдохнуть. Он прекрасно осведомлён о стандартах процедуры, знает, что должен делать священник и что тот наверняка будет делать, но сдвинуться и позволить ему пройти и наконец начать отчего-то не может. Мужчина не очень похож на обычного батюшку, если только на католического: чёрные брюки, чёрная рубашка, разве что без коловратки, слабая щетина и приятный низкий баритон, трепетом надежды отзывающийся где-то в груди. Антон сам не понимает, что здесь не так — вероятно, всё ещё не верит в волшебство заговоров; но при взгляде на суетящуюся вокруг статного, с какой-то военной выправкой, мужчины подругу очень хочет верить. В конце концов, у того в руках тоже обнаруживается аккуратный чёрный томик какого-то Священного Писания, и этот факт немного расслабляет Антона. — Антош, Отец Арсений готов начинать, — оповещает Ира, кивая на замершего в коридоре мужчину. — Ты сам как? — Я… — скрипит жалобным голосом Антон, растерянно осматривая его, — а я не могу присутствовать при елеосвящении? Сам же прекрасно знает, что нет, но зачем-то оттягивает момент знакомства мамы, нуждающейся в незамедлительной помощи, и человека, обещавшего эту самую помощь. Его так сильно лихорадит беспокойством, сомнением, добавляя в палитру картин Гойя ещё большего безумия. Он не может подобрать слов, каких-то пояснений для своей возбуждённой мнительности: Антон просто разучился принимать решения. — Прошу прощения, Сын мой, но это таинство не предполагает чьего-либо присутствия, — ровным голосом отвечает Отец Арсений. — Я не причиню вреда твоей маме, но если же у тебя остались сомнения, то, быть может, мне прийти в другой день? — Нет! — резко и как-то слишком громко обрывает Антон. Он судорожно сглатывает и разве что не дёргает батюшку за рукав в попытке остановить, хотя тот, очевидно, и никуда не собирается уходить. — Если так тебе будет спокойнее, Антон, ты можешь сопроводить меня до постели больной и познакомить нас. И как только будешь готов, оставишь нас, — вкрадчиво предлагает Отец и повторяет за юношей кивок, — да? — Да, так будет отлично, — через силу улыбается Антон. Он кидает беглый взгляд на спокойную Иру, что мягко, одними губами произносит: «Идите» — и скрывается в кухне. Но спокойнее не становится. Антон на негнущихся ногах проходит в комнату, ведя за собой священнослужителя, и, остановившись в самом центре маминых покоев, с каким-то первобытным ужасом глядит на её измождённое лицо, дикие покрасневшие глаза, сбитое у ног одеяло и такое же, измятое, ночное платье, еле скрывающее отёкшие желтушные ноги. Антон не может смотреть на маму без содрогания: прямо на его глазах зависшая где-то под потолком невидимая Старуха своими прозрачными костлявыми пальцами формирует на слепке болезни свой очередной автопортрет. — Мам, — в голосе слёзы ломают гласные, — мама, к тебе Отец Арсений пришёл. Он хочет помочь тебе, мам. Ты ведь не против? Мама не слышит. Она извергает тяжёлые частые хрипы и не реагирует даже на голос сына. Она сосредоточена на болях и каким-то неизвестным чудом именно сейчас не воет от них же, показывая ещё и священнику, какой отвратительный у неё сын. — Добрый день, Дочь моя, — равняется со стирающим горькие слёзы с щёк парнем мужчина. — Я сделаю всё, чтобы помочь тебе. Антон, поцелуй маму — и можешь идти. Антон не знает, зачем батюшка наказывает этот поцелуй, но ослушаться не смеет. Он осторожно касается губами горячего лба матери и спустя ещё долгие пару секунд своей тихой истерики наконец-то выходит, сразу попадая в руки доброй подруги. — Ну-ну, ты чего, Антош, всё ведь хорошо будет, — поглаживает девушка пышные кудри. — Отец поможет. Вот увидишь. А Антон не понимает, куда смотреть, чтобы увидеть. Его трясёт от разом вспыхнувших эмоций, столько времени гноившихся под выстраиваемой плотиной сильного характера, его камни с плеч — с хрустом разбивающихся слёз, мир — со звоном всхлипа. Все стены рушатся по кирпичику, пуская какой-то внезапный луч света во мрак его старой холодной двушки, объяснения которому он дать не может. — Это Отец, он избавляет и тебя, — тихо шепчет на ухо Ира, и Антона окатывает новым осознанием. Отец Арсений за стеной читает семь отрывков из Евангелия и Апостола, после каждого читает ектению и тайносовершительную молитву; делает все те же действия, что и батюшка до него, но только Антон чувствует, что эти молитвы, стихи и отпущения грехов впервые читаются не только маме, а, как и полагается, — всему дому. От всего сердца. — Я… я так боялся, Ир, — борясь с какими-то новыми чувствами облегчения в груди, булькает носом Антон. — Сон дурной накануне ещё снился, будто я уборку дома делаю и крестик свой разломанный нахожу. Думал, это какой-то знак, что нельзя связываться с неизвестной мне церковью. Но вот тут, — крепко мнёт в кулаке голубую рубашку на груди, — вот прямо сейчас столько, сколько я не ощущал уже давно. И это я просто рядом с Отцом Арсением постоял. Кто он? Как он это сделал? Ира же сдержанно улыбается одними уголками губ: — Он удивительный человек, как я раньше тебе и говорила. Он в прошлом священник обычной православной церкви, но решивший отделиться и основать свою собственную — с несколько переработанной философией. Он спасает, согревает, его церковь даёт кров заблудшим. У него так много послушников, что церквушка, что он выкупил, уже не вмещает всех желающих послушать проповедь. — Поэтому он одет как католик? — тянет впечатлённый рассказом Антон, даже не думая придираться — ему понятна мотивация истинного христианина. — Да, — спокойно кивает Ира, пододвигая другу стакан воды, — он не обязан носить робу, поскольку это всё же другое течение церкви, хоть она и осталась у него с прошлых лет в православном сане. Но, к слову, и свой отличительный знак у него всё же есть. — А как называется его течение? Его церковь? — не унимается юноша. — Это что-то из баптистов? Свидетелей Иеговы? — Нет, — позволяет себе искренний смешок девушка, — вовсе нет. — Тогда что? Ира же отчего-то медлит. Она облизывает пухлые губы и с хитринкой смотрит в покрасневшие глаза, будто решая, имеет ли вообще право раскрывать тайну, в итоге всё же склоняя голову к плечу: — Давай так. Ты сходишь со мной на одну из его лекций и сам всё узнаешь. Это не тайна за семью печатями, и ты можешь хоть сейчас погуглить церковь, просто введя «Отец Арсений» в поисковике, но я хочу тебя заинтриговать и вытащить из дома хотя бы ради небольшого просвещения. Что думаешь? Антон в ответ щурится и слабо улыбается: — Ты умеешь заинтересовать, Ир. Но я, наверное, и так бы попросился на проповедь, — сглатывает, — или на личный разговор. Если Отец такое практикует, конечно. — Естественно, — ярче сверкает девушка. — Как я тебе уже говорила, он никогда не оставляет нуждающихся в помощи. Поэтому и на все подобные таинства, — машет в сторону комнаты мамы, — ходит самолично. Даже без помощников. Антон очарован. Историей, принципами, каким-то еле ощутимым спокойствием, покрывшим его голову. И это чувство не сравнимо с обычным рваным выдохом после долгой прятки от собственных демонов. Такое бывает после исповеди, когда ты понимаешь, что Бог наш милостив дарует всепрощение раскаявшимся и даже твоей испачканной душе. Антон думает спросить больше, узнать о знакомстве Иры с Отцом и помог ли он как-то ей, но не успевает. Он вскакивает на ноги, как только на пороге кухни возникает тот же статный силуэт, безмолвно констатирующий окончание соборования. — Ну как? — несдержанно выпаливает Антон, на что Арсений с присущим ему спокойствием отвечает: — Бог смилостивился над твоей мамой. И ноги подкашиваются. Дальше Антон почти не запоминает: простился ли с батюшкой, заплатил ли ему и говорил ли хоть что-то им с Ирой. Помнит только аккуратно уложенные, больше не окутанные тремором руки на груди; ровно вытянутые ноги, учтиво прикрытые одеялом; осунувшееся, но наконец-то спокойное лицо с лёгкой полуулыбкой на синеющих губах. И яркий сладкий запах свежих тепличных цветов.