дети Антихриста

от Луки 4:13 «И, окончив все искушение, диавол отошел от Него до времени»

Чёрное хлопковое отражение зеркал — отражение пустоты за спиной Антона. Поглощающее души живых и умерших, поглощающее любой проблеск дневного солнца за всё ещё плотно затянутыми шторами. Поглощающее всё сознание до звенящего вакуума. И он один. Лишённый привычного быта, прижившихся привычек, слаженного алгоритма будней. «Вояджер-1» в космосе собственной квартиры, плывущий по Вечности без возможности высказаться, донести до случайного слушателя мелодию своего мира. Неспособный быть услышанным. В щель под захлопнутой в немой истерике дверью, царапая протёртый линолеум когтистыми лапами, сочится пьяный весёлый шум, бешеной агрессией отзываясь в дрожащей худой груди, и спрятаться от него не выходит даже в собственной голове. В комнату мамы заходить невыносимо: три дня вполне хватило для осознания, что лежащее перед Антоном тело больше не попросит воды, таблеток или, совсем уже невероятно, включить её любимую передачу про животных. Да только хрипящий голос да бесконечные уставшие стоны всё ещё стоят в ушах. И запах этот цветочный вместо гнили поразительно огромным вопросом волнует на задворках сознания впечатлительного юношу, да только кроме как чудом удивительного батюшки объяснить себе это он не в состоянии. Даже избавление мамы от мук болезни в существующей осиротевшей действительности после одной только молитвы так же мнилось Антоном чудом Божественного исцеления, что пророчили изначально все статьи о соборовании. Смерть или здравие — револьвер на два патрона, что протягивает Всевышнему священнослужитель, вымаливая сделать наконец выбор. И в отличие от прочих церковных служащих Бог выслушал почему-то именно Отца Арсения. Антон даже думал обратиться в церковь Отца за панихидой, но Ира посоветовала не дурить и отпевать маму по канонам её истинной веры, с чем парень не мог не согласиться. Да только, стоя в храме под сводом расписного иконостаса под взглядом десятков святых, Антон думал лишь о том, как ненавистно ему находиться перед людьми, перед батюшками, что не помогли, не благословили. Не смогли даже нормально отпустить. Свеча в руке трещала и коптила до рези в покрасневших сухих глазах, хоровой бас упокоенной молитвы ничуть не успокаивал собственную душу, ещё и ладан душил до рвотных позывов — и во всём этом Антон видел лишь насмешку всего Божественного над ним, простым рабом. Горсть земли, с глухим ударом приземлившаяся на крышку, и вовсе выбила из парня истеричный смешок: рассыпавшиеся по крышке комки уродливым воспоминанием откинули в детство, где брошенный в маму снежок точно так же разбился о выставленный ею вперёд зонтик. Вот и кто бы тогда подумал, что белое станет чёрным, водяное — землистым, красный нейлон — красным лакированным деревом. А мама — обезличенным словом, обрисовывающим что-то тёплое из прошлого. Целая история свершений и падений, радостей и болей, любви и счастья — обычной чёрточкой между двумя датами, несущими в себе короткое «было». Было то, на что, по сути, всем наплевать. За дверью — очередной звон бутылок, гнусные смешки и рассказ-хвастовство о каких-то детях сидящих за столом людей, что поступили, родили, женились… И ничего хорошего про маму. Обычное застолье с одним очевидным условием — не чокаться. Добрые слова об усопшей произнесло человека четыре от силы; грустные, слезливые «Как нам будет не хватать Майи» — и того меньше. Антон даже не уверен, что все возникшие на пороге соседи и какие-то дальние родственники, которых он и в глаза-то ранее никогда не видел, вообще знают, кто такая Майя. Но даже те, кто действительно знал и лил горькие слёзы о тяготах мамы Антона, вызывали в нём не что иное, как ненависть: где они были, когда она умирала, где они были, когда Антон спал в одной квартире с трупом все положенные по канонам три дня? Где был хоть один тостующий за «мир праху», когда мира не было даже в последних днях мамы? — Антош, — дверь приоткрывается беззвучно, только тихий голос подруги подсказывает, что его пропажу из-за стола всё-таки заметили, — ты как? Чёрное, расшитое гипюром платье в слезящихся глазах сливается в одно сплошное пятно, и лишь бледное лицо подруги, оттеняемое чёрным платком на светлых волосах, вынуждает сфокусировать взгляд и резким рваным движением впечатать рукав рубашки в переносицу. — Никак, — честно бросает парень, — видеть их рожи не могу. Ещё одна минута в компании этих алкашей — и я к чёрту выгоню всех из дома. Ира вздыхает и без лишних реверансов, как-то по-семейному, проходит в комнату, плюхается рядом с Антоном на край его кровати и, протянув руку под Антоновой, роняет голову на плечо друга. Она молчит, прикрывает глаза и простым присутствием словно говорит: «Я с тобой, я понимаю». Большего и не надо. Гладко выбритая щека ложится на Иркину макушку, по-кошачьи потираясь о неё в поисках более удобного положения, и в итоге замирает. — Жаль, что Отец не смог навестить тебя сегодня, — чуть слышно роняет Ира. — Я хотела, чтобы он благословил тебя. — Это лишнее, он и так помог нам. Не думаю, что у него достаточно времени, чтобы носиться по домам. — Ты не прав. У него большое сердце, и он не оставляет в беде никого, кто обратился к нему однажды. Антон лишь судорожно вздыхает: в его масштабах сейчас самое большое сердце именно у Иры. Ни у тёти из Подпорожья, что, зайдя в дом, кинулась размазывать сопли по его пиджаку; ни у соседа Ивана, что пришёл на поминки только по запаху запечённого мяса, с которым «водочка ложится как по маслу»; ни у каких-то десятиюродных сестёр, что вообще полдня называли его Анатолием. Ни у одного чёртового гостя, который не помог элементарно заправить салат, а лишь войдя с похорон в квартиру, кинулся к столу, не стыдясь того, что даже фотография в рамке у телевизора ещё не получила свой стакан с краюшкой хлеба. Ира же два дня почти не отходила от плиты, бегала в магазины, организовывала без какого-либо нытья весь банкет, стараясь между делом засунуть в Антона хоть крошку от части сготовленных блюд. Пока сам Антон, подобно зомби, тенью слонялся по квартире. До похоронки, цветочного, кладбища, церкви… И снова — по комнатам, вспоминая лишь к концу второго дня, что неплохо было бы ещё и прибрать более не нужные вещи и вообще найти для мамы последнее платье. — Знаешь, что поразительно? — хрипло шепчет Антон, не шевелясь. — Мм? — Что Отец Евгений, который соборовал маму и до этого запретил ей ложиться на операцию, сегодня спросил у меня, что же с ней случилось. В широкую худую ладонь проскальзывают тонкие пальчики, аккуратно сжимая в знак поддержки. — Он мог забыть, это простая человеческая рассеянность. — Бред, — отфыркивается юноша. — Моя мама, пока окончательно не слегла, каждый день к нему в церковь ходила, на всех молебнах стояла. Я, блин, в его хоре бестолковом сколько проторчал! Он будто издевался надо мной. Весь вычурный, в золотой фелони, даже на камилавке камней — словно в ювелирном. Да только что с этого пафоса толку, если в итоге услышал мои молитвы человек с одним-единственным перстнем на пальце, и то с серебряным. Который даже копейки не взял с меня за елеосвящение. Когда как здесь… — Антон судорожно вздыхает, тяжело сглатывая густую слюну в пересохшем горле, — заплати тут, там, за свечи, за сорокоуст, на нужды церкви закинь… Кстати, я ведь тебе денег должен, ты прости, что так вышло, но я с зарплаты начну возвращать. — Не нужно, — легко отмахивается Ира, — это не мои деньги. Юноша, встрепенувшись, отстраняется и в полном недоумении разглядывает всё то же, уставшее, но абсолютно серьёзное, лицо подруги: — То есть? — Это от Отца Арсения. Он велел покрыть все твои расходы. Антон на мгновение даже забывает о том, в какой ситуации он находится, переключая все системы головного мозга на попытку осознать услышанное и найти подвох. — Зачем? — осторожно уточняет он, не сводя глаз с вновь притулившейся к плечу подруги. — Говорю же, у него большое сердце. — Ир, — с нажимом, — почему? — Он увидел, в каких условиях вы живёте, уточнил у меня, на что вообще ты живёшь, и в итоге сделал вывод, что вряд ли у одинокого студента, клепающего раз в пару месяцев сайты для мелких интернет-магазинов, найдутся лишние пару сотен на полноценные похороны. — Какой ему с этого толк? Почему?.. Девушка лишь пожимает плечами: — Одно из правил его церкви — не оставь ближнего своего. И Антон, зависнув лишь на миг, заходится ярким звонким смехом в диком своём осознании, что этот постулат — такой банальный и единый для всех христиан. Постулат, которому отчего-то следует вовсе не православный храм, а неизвестная маленькая церковь с одним человеком, что сделал для Антона уже больше, чем близкий родственник. И всё это так глупо, нелепо, бессмысленно, а вся его вера кажется одним большим фарсом, ложью, что до боли в подреберье жжёт улыбкой стянутое из-за солей лицо. — Это… это представляешь… — икает на неконтролируемых смешках Антон, — это получается, что чужая церковь сделала для меня больше, чем та, которой я полжизни посвятил. Даже своё детство! Нет, ты только вдумайся! А если бы мама пошла к Отцу Арсению изначально, то что? Вообще жива была бы? И сейчас бы, — захлёбывается от смеха, — сейчас бы я не с тобой сидел, а с ней? Так, что ли? Ира же не реагирует, даёт возможность выреветь всю озлобленную боль от несправедливости бытия сломленному потерей парню, дожидаясь, когда он успокоится сам. Понимает, что это просто реакция психики на стресс. — Мы не можем знать наверняка, как сложилась бы наша жизнь, если бы. Главное осознай, что в случившемся нет твоей вины и никогда не было. А остальное… остальное разрешится, — Ира отстраняется и поправляет на себе платок, пока Антон наконец затихает и душит в себе уже слабые всхлипы, растирая руками лицо. Ему нужно время, и это понимают оба, но в данный момент Ира не находит ничего лучше, чем схватиться за идею отвлечь парня, запретив ему оставаться наедине со своими демонами. Посему она легонько хлопает его по бедру и встаёт, разглаживая подол своего платья. — Давай, нам пора. Нужно закончить этот день и проводить твоих гостей. Антон криво-косо кивает и поднимается следом — его прежний мир дал трещину, и в этих условиях ему начинает казаться, что хуже уже просто не будет.

𐕣 𐕣 𐕣

Сквозняк, ползающий среди черни могильной пыли, натоптанной по всей кухне и коридору не удосужившимися даже разуться гостями, дёргает края заляпанной скатерти, грубо задевая ещё и чёрную ленту на деревянной светлой рамке. Хаос чужого сытого равнодушия размазан по салатникам мерзкими майонезными хлопьями, брошенные объедки на тарелках безбожно присыхают к фарфору, и только комья смятых салфеток белыми бутонами расцветают поверх обмусоленных столовых приборов. И весь этот паноптикум — единственное, что осталось у Антона. Ира, вызвавшаяся проводить приезжих гостей до такси, в итоге была вынуждена сопроводить домой ещё и расчувствовавшуюся собственную бабушку, с сожалением пожав плечами, что помочь с уборкой сегодня просто уже не успеет. Антон на это махнул рукой: подруга и без того слишком много для него сделала. Потому, закрыв дверь за последним нажравшимся до поросячьего визга соседом, Антон с облегчением приложился пульсирующим виском к холодной стене и позволил наконец тишине накрыть его с головой. Нервная озлобленность в мгновение ока трансформируется в абсолютную растерянность, и, качнувшись вглубь квартиры, Антон пробует на вкус ядовитое «я один». Неконтролируемая тревога крепким захватом гарроты резко перекрывает кислород, и от нехватки воздуха пространство вокруг размазывается плывущими пятнами, медленно вытекая в высокий чёрный силуэт. Да только Антон даже не способен идентифицировать гостя. Он скатывается на пол, объятый бешеным ознобом, что резонансом колотит тело разбегающееся до стуков в горле сердце. Ладони потеют, непослушно дёргаясь прямо на засранном полу. Взгляд не фокусируется. Лишь белые, кружащиеся вспышки всё ещё подсвечивают неизвестное в углу кухни, а дикий страх с хрустом рёбер наступающей на грудь Смерти горит в каждом уголке осунувшегося тела. Он не понимает, где он. Не понимает, кто он. Антон думает лишь, что это — всё. И только на задворках бьющегося в последнем бою сознания всплывает последнее прощальное: — Святы… Боже… Язык не ворочается, скорее просто роняя на свет несуразные всхлипы. Будто корень его и вовсе распух, когда как кончик — ампутирован. — Святы… Крепки… Вместо иконы — мрак, вместо надежды — попытка. Губы дрожат, непослушно размыкаясь когда не нужно, лишь чудом хватая нагретый душный воздух, и изуродованными нотами выплёвывают их на стан. — Святы… Бессмертны… Антона всё ещё никто не слышит, на него всё ещё наплевать. Его молитвы — набор мелодичных, написанных людьми стишков, не вселяющих в душу ничего, кроме отчаянья. Но он так сильно хочет жить, что продолжает уговаривать хотя бы своё видение: — Помилуй мя… Тяжёлые веки опускаются медленно, ровно как и неизвестный доселе силуэт непрошеного гостя разворачивается, сверкая голубыми глазами, и окончательно растворяется в ночи.

𐕣 𐕣 𐕣

— И вы не испугались… ну, видения? — Нет. Я рассудил это как знак. — Что этот некто, как вы говорите, с голубыми глазами, — ваш спаситель? — Да. Пока я взывал ко всем, к Господу, на мои мольбы откликнулся только он. Только он с самой встречи был неравнодушен. Незримо вёл меня, был рядом. Направлял. — Интересно. Обычно люди страшатся подобного, смахивают на чертовщину. — Любой силуэт или пространственная структура, вызывающая у нас страх, может быть признана злом, однако без подобного «зла» не было бы прогресса, только благодушие и застой. Нечего и говорить, то, что страшит нас, всегда удивительно и интересно…

𐕣 𐕣 𐕣

— Антон! Ты всё-таки пришёл! — по выложенной каменной кладкой дорожке быстрым шагом сквозь толпу озирающихся по сторонам пассажиров только что прибывшего рейсового автобуса, шлёпая белыми кедами, пробирается Ира. Девушка лучисто улыбается, всем существом показывая радость встречи, и Антон не может не улыбнуться в ответ: — Привет. Парень нерешительно ступает навстречу и, только ощутив сомкнувшиеся на спине ладони, немного стряхивает с себя еле уловимый флёр сомнения. Нет, он безусловно жаждал попасть на разговор с Отцом Арсением, но рассчитывал всё же на индивидуальную беседу, а никак не на групповую лекцию, после которой не факт, что у Отца найдутся силы и желание слушать Антонов лепет. Однако Ира настояла на том, что перед каким-то личным общением всё-таки необходимо хотя бы немного познакомиться с общими учениями их церкви. С одной стороны, в том была логика, но Антон всё ещё настороженно относился к мысли, что трактовка обычного православия может быть иной. Но Ира заверила, что ни к каким баптистам или свидетелям Иеговы они не относятся, что хоть и успокоило немного, но опасливость не уняло. — Красиво тут, — кивает головой Шастун в сторону небольшого поселения посреди пролеска. Там, в самом центре, куда ведёт дорожка под ногами, возвышается массивная старая кирха, подобная старинному средневековому замку. Серые фасадные стены с облупившейся местами штукатуркой до самого камня, колокольня с плоской крышей вместо традиционной крестообразной формы и узкие проёмы стрельчатых окон там, где, вероятно, раньше были витражи, — всё это с трепетом заставляет благоговеть не меньше привычно расписных храмов с броским золотым убранством. Ещё и старое финское кладбище с северной стороны церкви, проросшее высокой сочной травой меж покосившихся надгробных плит, откликается в Антоне удивительным восхищением, с которым всё внутри замирает, вынуждая с открытым ртом вкушать богатую историю местности. Восточная апсида смотрит на густой сосновый бор, а с юга паперть манит в объятия высоких дубовых дверей весь основной приход — небольшую деревеньку, скрытую невысоким сплошным забором, кольцом отходящим от длинного двухэтажного дома с тёмно-серой крышей, обшитого чёрной жжёной вагонкой. Прочие дома за ним, от самых простых деревянных тонов до пёстро-жёлтых, совсем не портят вид, в единой композиции подчёркивая общность мирян и клира. Лёгкий прохладный ветерок разносит по округе лай собак, звонкий смех бегущей мимо детворы, приглушённое кудахтанье и даже мычание коровы; и среди всей этой музыки природы — невероятных масштабов умиротворение, коего Антон не испытывал уже давно. Он вдыхает полной грудью свежий воздух и плывёт в сонливом наваждении, продолжая с интересом озираться по сторонам. — А почему церковь без креста? — указывает Антон на кирху, неотрывно скользя по её непривычно голому фасаду пытливым взглядом. — Насколько я знаю, крест, что был, сгнил, и его убрали, а новый не торопятся заказывать, чтобы не портить общий исторический вид, — задумчиво тянет Ира, вспоминая истинную причину. — Но ещё Отец Арсений говорил, что по каким-то лютеранским законам необязательно на церковь вешать конфессиональный признак. Якобы человек, идущий в конкретную церковь, и без крестов и лун знает свою истинную цель, как и свою принадлежность. Антон завороженно впитывает каждое слово, медленно ступая вслед за поредевшей толпой прибывших на лекцию сограждан, и удивлённо переводит взор с закрытой кирхи на то самое, чёрное, с панорамными окнами, здание напротив, что поглощает настежь открытыми дверями всех гостей. — А мы разве не на службу? — Пока только ознакомительная встреча, — легко улыбается Ира. — Не расстраивайся, если тебе понравятся учения Отца, то церковь изнутри ты ещё успеешь рассмотреть. А там, поверь, гораздо красивее, чем снаружи. Ради реставрации и отстройки под себя Отец не один год отдал. Своими руками всё строил, представляешь?! Антон одобрительно кивает: — Такое и впрямь вызывает уважение. Ради народа, ради своей веры, без скупого побирательства кровью и потом поднимать с того света заброшенную (а та наверняка до Отца была заброшена, судя по кладбищу) кирху — не может не вызывать почтения. Внутри помещение, куда Ира втолкнула Антона, выглядит как ничем не примечательный, обычный актовый зал какого-то учебного заведения: раскинутые множеством рядов стулья, небольшая сцена-кафедра с высокой тумбой, и нигде всё ещё не сверкают никакие иконы с Макаронными Монстрами, в чём Антон силится рассмотреть подвох — но не выходит. В лекционной полный аншлаг, несмотря на то, что автобус, что вёз Антона из города в область, был забит далеко не полностью. Но, на удачу, два свободных места нашлись довольно быстро и буквально на втором ряду, возле самой кафедры. Ира подсуетилась — уверен Антон, но вида не подаёт, подыгрывая радостной подруге. — Я отойду на минутку, носик припудрю, ты пока тут не скучай и застолби мне место, — наказывает подруга. И, прежде чем взгляд Антона с кучи голов перед ним фокусируется на Ире, та исчезает в проходе. Неуютно — это ещё легко сказано. Антон прям откровенно не в своей тарелке: елозит задницей по неудобному офисному стулу, трёт ладони, постоянно проверяя карманы ветровки на наличие паспорта, банковской карты и телефона, совершенно не доверяя окружающей толпе. — Ты здесь впервые, да? От неожиданности Антон даже подпрыгивает. Он резко поворачивает голову в сторону вопрошающего и впивается в того удивлённым взглядом, словно не ожидая, что сосед справа говорит и вообще существует. Высокий здоровый мужик, что влёгкую мог бы вызвать в Антоне приступ паники, вместо этого улыбается до паутинки морщинок у глаз и протягивает широкую ладонь: — Илья. — Антон, — заторможенно принимает рукопожатие юноша, зачем-то ещё и кивая следом. — И да, я тут впервые. — Заметно, — усмехается новый знакомый, поясняя: — Ты дёрганый весь. Не ссы, никто тебя не съест и кредиты не оформит. — Успокоил, — криво улыбается Антон, насильно удерживая собственные руки от очередного рейда по карманам. Он кидает вороватые взгляды на сцену, надеясь на скорейшее начало лекции, что может спасти его от не самого желательного разговора, но находит лишь возникшего возле кафедры невысокого мужчину в чёрном поло и таких же чёрных джинсах. Ярко красная резинка перетягивает на макушке небольшой хвостик чёрных волос. Мужчина трёт густую щетину на левой щеке и свободной рукой перебирает какие-то бумаги на поверхности тумбы. — Это Брат Сергей, — подсказывает Илья, — он правая рука Отца Арсения. Хороший мужик, но жёсткий. Я поначалу думал, что он даже не улыбается никогда, но оказалось, что он просто по своей сути такой. — А ты давно… здесь? — настороженно интересуется Антон, на что Илья, сжав кулак, отгибает большой палец и тычет им за спину, в сторону выхода: — Я живу в общине, и довольно давно. И хоть основной состав наших предпочитает полноценные службы Отца, мне для общего развития интересно ходить и на лекции. Плюс, — указывает пальцем теперь в сторону накрытого фуршета у стены, — я тут местный повар. — Ого, — искренне восторгается Антон, — а как ты… ну, как ты попал вообще сюда? — У нас в семье была сложная ситуация, и сестра впала в тяжёлую депрессию. Это, знаешь, звучит так киношно — «депрессия», но на самом деле… она не ела, лежала пластом и не говорила совсем, только отрывками какими-то. Врачи готовы были уже её из трубочки кормить и в дурку прикрыть. Я к кому только не обращался, пока совершенно случайно не услышал от знакомого про Отца Арсения. Наудачу позвонил ему, попросил прийти, и, ты не поверишь, буквально за одну встречу он вернул мою сестру к жизни. По рукам бегут мелкие мурашки, и Антон поражённо оглядывает Илью: он хоть и видел лично чудо, сотворённое Отцом, но всё ещё почему-то никак не мог уложить в своей голове, что подобное — вообще ни разу не случайность и не совпадение. Спросить что-то ещё Антон так и не успевает: Брат Сергей, всё ещё стоящий у тумбы, поднимает руку, призывая к тишине. — Добрый день, уважаемые гости. Мы рады приветствовать всех вас в нашей общине. Обратите внимание, что справа от вас стоит стол с напитками и небольшими закусками, которыми вы можете угощаться без ограничений, — он покашливает в кулак, и Антон только сейчас замечает, что у мужчины даже нет микрофона, но громогласный бас вновь заполняет пространство: — Если у вас возникнут вопросы, можете обращаться или ко мне, или к Брату Павлу. Брат Сергей кивает в конец зала, к дверям, и, повернув голову в указанном направлении, Антон видит как под копирку одетого, очень худого мужчину средних лет, что, в отличие от Брата Сергея, ярко улыбается во все тридцать два. Брат Сергей тем временем продолжает пояснять какие-то организационные моменты по времени отправления автобуса, после чего дверь за его спиной открывается, являя затаившим дыхание гостям самого Отца Арсения. Его синие глаза сегодня за толстой чёрной оправой, волосы слегка растрёпаны. На груди застёгнутая под самое горло неизменная чёрная рубашка, ноги в таких же чёрных брюках. И если бы Антон не знал, чем именно занимается мужчина, поставил бы последние деньги на то, что тот как минимум модель какого-нибудь «Хьюго Босс». Разве что пахнет мужчина наверняка привычным для батюшек ладаном (этого Антон из их встречи, к сожалению, не помнит). Брат Сергей повторно уточняет, к кому бежать при наличии вопросов, и, удовлетворённый гробовым молчанием, уступает место Отцу. В груди трепещет неизведанное чувство предвкушения. Мужчина притягивает к себе одним только существом, уверенностью, коей пропитано каждое его движение. — Рад приветствовать вас, дети мои, в своём доме, — начинает наконец Отец, перекрикивая гулко бьющийся в висках пульс Антона. — Сегодня наша с вами беседа состоится по одной из самых первых библейских легенд про Каина и Авеля. Разберём с вами основные моменты истории, её учения и пропустим через призму современного здравомыслия… — Чего? — под нос себе бросает Антон, шокированный услышанным, и вглядывается в абсолютно серьёзного… батюшку? Он прекрасно знает притчу, отлично знаком с её посылом, но, что хочет сказать Отец, у него никак не укладывается в голове. Однако внимательнее слушать глубокий завораживающий голос он не перестаёт. — Каин и Авель — два брата, рождённые от Адама и Евы. И как рассказывает нам Библия, был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец. Однажды оба брата принесли Господу дары: Каин нёс плоды как дар земли, а Авель — от первородных стада своего. И призрел Господь на Авеля и на дар его, а на Каина и на дар его не призрел. Каин сильно огорчился, на что сказал тогда Господь Каину, — Отец Арсений слегка поджимает губы и, поправив расположенную на кафедре книгу, опускает в неё взгляд, принимаясь зачитывать: — «Почему ты огорчился? И отчего поникло лице твоё? Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? А если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечёт тебя к себе, но ты господствуй над ним». Антон хмурится до глубокой морщинки меж тонкими бровями и разве что не дует губы: если мужчина решил просто перечитать отрывок из Ветхого Завета, то, может, и зря он испугался фразы о «здравомыслии»? Быть может, Отец Арсений сейчас сведёт идею к тому, что слово Божье актуально во все времена, и в итоге окажется, что Антон просто зря уже заранее накрутил себя. Просто в очередной раз поспешил с недоверием к человеку, который его и не заслужил вовсе?.. — Но Каин не внемлил учению Бога и позвал своего брата в поле, где и убил его. Когда же Господь спросил, где Авель, Каин ответил, что не знает, — тем временем продолжает свою проповедь Отец, перелистывая страницу Библии. — И тогда Бог разгневался, сказал: «Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли, и ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей; когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле». — Поднимает уверенный взгляд на толпу перед ним: — Каин принял проклятье, добавив, что теперь Бог сгоняет его с лица земли, и от лица самого Бога он скроется, и будет изгнанником и скитальцем на земле; и всякий, кто встретится с ним, убьёт его. Антону кажется, что он не может даже пошевелиться: какой-то нездоровый интерес обуял тело, требуя слушать ещё, дальше, узнать конец истории, которую он сам знает и без Отца. А в зале тем временем тишина, которую не смеет нарушить ни один присутствующий, что на подобных мероприятиях Антону кажется чем-то само собой разумеющимся. Да только всеобъемлющее уважение к Отцу не позволяет даже дышать. — Однако Господь ответил, что за то всякому, кто убьёт Каина, отмстится всемеро. И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его. После Каин поселился вдали от Эдема, где построил город, и, познав свою жену, родил сына. Мужчина затихает, но лишь на мгновение, позволяя своему рассказу осесть и укрепиться в головах последователей. И только когда ворох удивлённых вздохов летит прямо в его сторону, он наконец разворачивает истинную суть своего монолога: — Довольно неплохой исход учения о братоубийстве, не находите? Вот тебе и свобода, и семья, и огород, да только думай о том, что сотворил. А думал ли о том Каин? Отчего вообще Бог в начале истории решил принять жертвы? К чему они ему, если Бог самодостаточен? Почему принесённая на алтарь жизнь весомее плодов растений? — Убийство Авелем ягнёнка не считается, потому что заповеди касаются только разумных существ! — не сдерживаясь, выкрикивает Антон. У него, кажется, горит лицо, как и вся голова, разрываясь в одном едином порыве: Отец не прав! — Возможно, но тогда ответьте мне на другой вопрос, — и хлёстким ударом пары слов Антона придавливает к земле. — Как определяется сознание? Где в Библии это указано? Как вообще Бог решает, кого можно убить, а кого нет? Ответить нечего. В голове градом в пропасть летят все ценности, годами формулировавшие лишь одну нерушимую догму: Бог есть добро, справедливость и правда. — Бог говорит «не убий», но убийство Авелем ягнёнка он одобрил, Бог против жертвоприношений, но Авель и Каин приносили жертвы. Но Антон зачем-то делает ещё одну попытку остановить, вразумить: — Есть вопросы в Библии, которые Бог сформулировал как Аксиомы. Они не требуют доказательства, и Бог не требует углубления в эти вопросы. Они неподвластны нашему разуму. — Очень удобно, не находите? — тем временем парирует Арсений. — Спрашиваешь: «Почему?». Ответ: «Потому что». Бог ничего не станет объяснять. Ты или веришь, или ты не нужен. Но Антон эти слова будто не слышит. Пусть его вера в справедливость Бога пошатнулась со смертью мамы, но ведь не может всё быть так жутко? Истина, которой пичкали с самого детства, истина, по которой живёт не одна страна, — это не что иное, как лицемерие? — Древо познания добра и зла, от которого ела Ева, за которое и она, и Адам были награждены статусом «первородный грех», просто дало им знание, что можно не только так, как говорит Бог. Отсюда вывод простой: Богу никогда не был нужен думающий человек. Богу это неинтересно. — Всё сущее создал Бог, и мыслить мы начали, потому что в том была его воля, — вновь пищит Антон, заранее понимающий, что и в этом есть провал. — Сатана соблазнил Еву, Сатана заставил её думать, Сатана научил нас рассуждать. А Сатана, по мнению Бога, — чистое зло. Да только именно Сатана говорит: «Думай, во что верить». Дальше слушать у Антона нет сил. Перед глазами пелена, в ушах шум Отцовского голоса, а в груди, и того хуже, жёлчь подступает к глотке. Он злится. Так чертовски злится на зря потерянное время, на глупости, вверяемые шутом, посягнувшим на перевирание Священного Писания. Антон на негнущихся ногах вылетает из здания, на свежий воздух, где прекрасный пейзаж райского душевного места никак не вяжется с пропагандистским сатанизмом хозяина общины. — Эй, парень, ты в порядке? — выглядывает из проёма тот самый Брат Павел. — Ты бледный какой-то. — Да, — отмахивается Антон, не желая говорить с мужчиной. Но как только тот поворачивается, чтобы вновь скрыться в лекционном зале, Антон, не думая, хватает его за рукав, выдавая: — Ваша церковь, — указывает пальцем на кирху за спиной, — как называется церковь? — А ты не знаешь, куда пришёл? — удивлённо и как-то иронично усмехается Брат Павел. Но Антон на это, выгнув брови дугой, отрицательно машет головой. — Тогда всё ясно с тобой. — Ну так… как? Брат Павел же окидывает Антона жалостливым взглядом с ног до головы, после чего, слегка наклонившись к уху юноши, вполголоса шепчет: — Мы более не немощные просители, трепещущие пред беспощадным «Богом», которому по большому счёту плевать, живы мы или мертвы. Мы гордые, уважающие себя люди. Мы — дети Антихриста.