дети Антихриста

— Ну а что было дальше, вам и так вполне известно: Отец уехал, я остался за главного. Когда же за ним пришли и оцепили всю нашу общину, я попытался отстоять своих людей и оказался, — разводит руками, — здесь. Мужчина согласно кивает и щёлкает ручкой, откладывая её на стол. Он захлопывает свою тетрадь, переводит взгляд на окно за спиной юноши, долго вглядываясь в сгущающуюся вечернюю серость, и, с минуту ещё пожевав губу, наконец поднимается на ноги: — Благодарю вас за этот разговор и за помощь следствию. Если появятся дополнительные вопросы, с вашего позволения, Антон, я ещё обращусь к вам. И не переживайте, мы найдём… вашего супруга. — Я, наверное, буду больше переживать, если найдёте, — усмехается юноша. — Но обращайтесь, без проблем, пока я здесь — я в вашем распоряжении. — Я буду ходатайствовать о вашем переводе в иное учреждение. Очевидно, здесь вам делать нечего, вы действительно вполне вменяемы. — Дайте угадаю, — закатывает глаза, — в центр реабилитации жертв секты? — Как минимум. — А чего не мужской монастырь? — В любом случае, Антон, — протягивает руку для рукопожатия, игнорируя недовольно надувшегося юношу, — желаю вам всего доброго. Антон вежливо прощается и поднимается следом. Ноги затекли безумно, как и спина, от долгого сидения, да ещё и в горле противно першит от столь продолжительного монолога, но это ведь всё — во благо? Он ведь пояснил все действия, очистил доброе имя Отца Арсения, и теперь уже вряд ли кто-то посмеет угрожать тому тюрьмой. Лёгкость на душе долгожданная и ощущается ласточкой, отбившей всю агрессию и несправедливость, царящую на Голгофе, защитившей безвинного Иисуса. Свободной от боли ласточкой, что теперь, раскинув свой острый хвост, парит безропотно и с небывалым наслаждением над величественными просторами, взбивая крыльями серебристые облака. Он просит воды у санитара, принимает назначенные зачем-то таблетки, покорно демонстрируя совершенно пустой рот, и, получив позволение, уходит в свою палату готовиться ко сну. Вся его жизнь за эти последние несколько гадостных месяцев — просто один сплошной нескончаемый день. С одной лишь разницей в том, что, судя по прекратившемуся личному общению с психологами-психиатрами в течение первого же месяца его пребывания тут, сам персонал элементарно перестал понимать, что же с ним делать. Но отпускать отчего-то не торопился. Весь его быт сжимается до приёмов пищи, группового общения с больными, находящимися здесь, и до прогулок, на которые изначально водили с обязательным конвоем, а вскоре за примерное поведение позволили вести полноценную самостоятельную жизнь. Палату ему, как главному действующему лицу по делу о «детях Антихриста», выделяют двухместную, комфортную, с очень карикатурным соседом. Яков, несмотря на свой серьёзный диагноз «депрессивное расстройство», предстаёт перед Антоном человеком удивительно интересным, с кучей занимательных историй о том, как важно прощать людей. Он делится мыслями о добре и зле, рассуждает о том, почему Василий Федорович сегодня не в духе, и, опять же, как он отпускает главному врачу этот грех. Он мечтает о внезапной смерти, при этом никак не приближая её для себя, считая, что раз мысли материальны, значит, лишь частота фантазий спасёт его собственную душу из плена бетонной коробки. И за это всё Антон даже начинает звать его Яхве, чему сосед оказывается несказанно рад: мало того, что белый больничный халат недвусмысленно сочетается с длинными, до самых плеч, волосами да такой же бородой, так ещё и сам набожный товарищ способен Евангелие от Луки декларировать даже посреди ночи. Спасибо только, что его болезнь периодически притупляет у того желание общаться и сводит всё до широких диалогов буквально до раза в три дня, отчего и прочтение Евангелия сводится лишь до редких бессвязных обрывков. И тем не менее Яков-Яхве реально помогает Антону учиться прощать. Он прощает общину, безвольно стоящую по центру их главной дорожки в кирху и глядящую вслед увозящей его полиции, он прощает Братьев, позволивших скрутить его за попытку отстоять их общее дело, он прощает Сестру Оксану, отобравшую у него частичку его сердца, и в итоге прощает и самого Отца Арсения, позволившего всему этому случиться. Но прощает через боль. Когда проходят первые два дня в больнице, Антон тихо воет в подушку; неделя — скребёт ногтями грудь; три — прибивается к компании суицидников, пытаясь выведать все возможные варианты «побега», и долго смотрит на черенок швабры после рассказа о том, как в прошлом году одна женщина убила себя, протолкнув грязную деревяшку себе в глотку. Но, к счастью, повторить её успех так и не решается. И не зря. Ведь к концу того страшного первого месяца, когда Антон уже почти смиряется с тем, что никто больше не придёт за ним, впервые заговаривает Яхве. — Если ты взял с кого-то обещание, то не торопись хоронить его только потому, что оно не сбывается тогда, когда хочешь этого именно ты, — звучит проникновенный голос в один из пресных одиноких дней, — возможно, у твоего мужа есть свои причины не вламываться через окно прямо сейчас. Верь в него, дай ему время и приближай встречу своими запросами в космос, потому что Бог — есть Вселенная, а Вселенная везде. И как бы ни было смешно Антону от всей комичности смешения сатаниста с христианином в одной затхлой комнатушке, но, отбросив приставку о Боге, его философия никак не резонирует от слов Яхве, посему он и переносит всё своё горе от потери родной почвы под ногами в трепетное ожидание скорой встречи. — Он придёт за мной, — с восторгом вскакивает с кровати Антон, перехватывая тусклый взгляд. — Я вот только сон видел, где было число «двенадцать» — значит, двенадцатого, ровно через четыре дня он придёт. — Двенадцать — число избранников, — бесцветно роняет Яхве, отворачиваясь к стене, тем не менее попадая ровно в трепещущее молодое сердце. И не важно, как и почему Антон связывает свой сон, учеников Иисуса и календарь в столовой, важно ведь только то, что жизнь вновь обретает свой вкус. Антон выходит на прогулку во внутренний двор почти что вприпрыжку: коллеги по несчастью, разве что толпящиеся на выходе, не дают разбежаться длинным ногам. Но даже это не способно испортить настроение. Вереница зданий больницы — точно колодец, с красивым, пышущим свежей лёгкостью фонтаном, что в окружении подстриженных невысоких кустов выглядит как оазис посреди бетонных стен. Куча скамеек для отдыха, пара столов для шахмат и наглые, громко чирикающие воробьи, барахтающиеся в фонтане, составляющие настоящий местный живой уголок. Но только всё это — далеко не самое живописное место здесь. Антон медленно шагает по тропинке, ведущей за самый дальний корпус, приветливо улыбаясь знакомым лицам, и усаживается под ветвистую осину на сочную зелёную траву, прижимаясь к ней спиной. Юноша с наслаждением вдыхает тёплый летний воздух и бредит сладчайшими воспоминаниями о своей общине, о дорогих друзьях, оставшихся следить без него за кирхой Отца, о том, как совсем скоро покинет это бестолковое место и заживёт наконец прежней своей тихой и праведной жизнью. Он уже точно знает, что поменяет в структуре общины, знает, как перелопатит свой сайт, и строит планы о том, как будет и дальше развивать дело своего мужа, раскидывая филиалы «УР» по всей стране. Ласковый ветер треплет отросшие кудри, и Антон не может не подставить ему лицо, представляя, что прикосновения ветра — его прикосновения, такие долгожданные и такие близкие, на расстоянии каких-то ничтожных четырёх дней, но внезапно отвлекается, заслышав отчётливый хруст веток из-за высокого не сплошного забора. Антон легко поворачивает голову на звук и… сердце замирает. — Арс… За забором высокой чёрной фигурой с широкой долгожданной улыбкой за заросшей добротной бородой действительно стоит его муж. — Ты пришёл. Глаза мутнеют от наливающихся слёз облегчения: он живой. Он здесь. Он исполнил своё обещание. И к дьяволу все месяца порознь, к дьяволу всё пережитое, выплаканное и выстраданное, весь страх потери и одиночества. Отец, его Арсений пришёл за ним. Антон подрывается на ноги, вцепляется крепко за толстые железные прутья и боится даже моргнуть. Но зря. Мужчина совершенно реален, под ним всё так же жалобно хрустят опавшие сухие ветки, приминается сочная трава ярко-зелёной аллеи, и его чуть посеревшие, но всё такие же голубые глаза совершенно уверенно, безотрывно смотрят на него. Отец Арсений делает ещё один шаг и протягивает Антону ладонь с длинным побелевшим шрамом. И Антон протягивает руку в ответ.

𐕣 𐕣 𐕣

— Как я пойду домой? Как ступлю на порог, не поняв, не решив: ты мой муж или Бог? То есть, мёртв или жив? Он говорит в ответ: — Мёртвый или живой, разницы вовсе нет. Муж или Бог,

я Твой.