дети Антихриста

от Луки 11:40

«Неразумные! не Тот же ли, Кто сотворил внешнее,

сотворил и внутреннее?»

Холодно. Дрожь от истерики довольно быстро заменяется болезненными щипками выстуженного сырого подвала, вынуждая юношу, закинув на ступеньки найденную буквально на ощупь большую плотную тряпку, забиться в самый угол у двери, от которой был хоть какой-то шанс не задубеть окончательно. Пальцы ног Антон перестаёт чувствовать где-то на второй час пребывания взаперти, несмотря на попытки растирать их руками и заворачивать в ниспадающий край той самой ткани под задницей — бесполезно. Зима в этом году жестокая, кусучая, принёсшая те самые крещенские морозы из старого русского фольклора, гневно выдыхающая на окошко под потолком паутины витиеватого инея, манящая юношу пальцем спуститься ниже, к бездне замёрзшего Ада. Но Антон упёрто тычется затылком в деревянную плоскость и обезумевшей фантазией думает лишь о том, что самое время привыкать к ощущениям, ведь что коробка подвала, что коробка гроба — разница лишь в количестве гвоздей, скрепляющих конструкции. И выберешься ли ты из неё или нет — далеко не твой собственный выбор. А глаза собравшейся над могилой толпы — что глаза не моргающих никогда ангелов: херувимов, серафимов, престолов — в гниющих гранях мира плещутся рыбами прямо на стенах домов, в пространстве комнат, всплывают под ногами прямо под подошвой дорогих и дешёвых ботинок. Лопаются от протыкающих их каблуков, пускают звёздную пыль прямо в расписные клоунские лица лицемерно считающих, что если следят — то обязательно сверху, да так безалаберно, что от лишнего внимания возможно скрыться крышами, куполами и даже накрывшись одеялом, как от подкроватных монстров. Не пытаются даже прислушаться к зовущим голосам в голове, не пытаются прислушаться к тем, кто давно даёт подсказки о том раздражающем законе трапеции, согласно которому в каждом углу — тревога, не гармонирующая с естественной визуальной ориентацией обычной пирамиды, порождающей самое что ни на есть аберрантное поведение. Не пытаясь взглянуть на Вселенную глазами тех, кто однажды рассказал обо всех мутантах на Божественных облаках, созданных не по образу и подобию, а из больного воображения абсолютно неадекватного жестокого психованного Творца. Не пытаясь разобрать подсказки собственной Смерти, что всегда идёт за каждым позади на расстоянии одного шага, глазами вокруг — не своими — откармливая собственный извращённый интерес, пока тот не перерастёт в зависть к жизни, жизнью, и не толкнёт её ногу хотя бы на полушаг перед тобой. Телефон, оттягивающий карман спортивки Отца, на авиарежиме — Антон смиренно принимает своё заточение, изначально даже не планируя звонить кому-то из общины и просить помощи. Да и какой в том смысл? Никто не пойдёт против решения Отца Арсения, не поставит Антона выше послушания, ведь если Братья, изначально принявшие его, Антона, сторону, не попытались остановить мужчину, значит, на то есть свои причины, разобраться в которых Антон и хочет здесь, сейчас. Сам. Когда первые рассветные лучи ползут по натоптанному пыльному бетону, освещая груды сваленного барахла, тень стоящей перед Антоном Майи затягивает последний мрак ночных мыслей, концентрируя их в полноценную фигуру, ожидающую, когда беспорядочные крики Отца в голове вновь сложатся в высказанную ранее тираду-признание, обретя плотную, объёмную картину. Юноша жмурится, кутается в тонкую куртку сильнее, хочет спрятаться и не думать, но знает: не избежать. Мама перед глазами — точно зеркальное отражение — хмурится, клонит всклокоченную голову к плечу, щёлкает зубами, только что не от беспорядочного тремора, а будто пытаясь вымолвить хоть слово. Но не может: её голос уже затёрся в сознании, оставив лишь её воющее мычание, к которому, обращаясь вновь, всё естество юноши реагирует очередной волной обжигающих мурашек. Он убил её. Хладнокровно, жестоко. Отобрал всё, не оставил выбора. Но кто именно? Выбора не оставил батюшка, самовольно отобрав надежду на выздоровление, проявив то самое хладнокровие, которое просто не имел права проявлять. Жестокость же дальше привнёс сам Бог, позволив гнить прямо изнутри, отобрав всякую восприимчивость к обезболивающим, заставив умирать долго, страшно. Вогнал в агонию и маму, и самого Антона, подвёл под черту, поставив на колени перед лимбом, и… смотрел. Да, наверняка смотрел, смеялся, тешил своё всемогущее эго, занеся ботинок над еле трепыхающимися муравьями, и просто наслаждался своей самой любимой сценой немощности Божьих рабов. Антон скалится, трёт лицо и, открыв глаза, с замиранием смотрит на то, как тень вновь выпрямляется, на глазах — точно, как и потеряла — обрастает назад своей ангельской красой, коей не владели ни Дева Мария, ни пресловутая Ева, регенерируя пухлость губ и округлость лица. Возвращая свою неизменную форму, до щемящего сердца напоминая о том, что с ней сделал Создатель. И ведь обезображенное лицо, застывшее в памяти, могло обрести куда худшую форму — все страдания длились бы до тех пор, пока сердце мамы бы наконец не выдержало, но сколько ещё дней в эмоциональной и физической мясорубке пришлось бы продержаться — неизвестно. Она же была обречена. Они оба. Значит… пусть инсулином, пусть молитвой — не важно — Отец Арсений в действительности остановил весь кошмар; взяв за иссохшую ладонь, помог сделать шаг в Вечность, наверняка перед этим успокоив своим глубоким голосом. Обезболив. Он был с мамой в последние секунды и не сделал ничего, что могло бы навредить её духу. Спаситель? Дал Антону возможность вновь дышать, спать, дал ему новую жизнь, оберегая от всего на свете, от всех проблем и тумаков, летящих в сторону всей их семьи со стороны зажравшейся РПЦ, правительства и совершенно глупых христиан. Восстал против всего мира, попросив лишь одного — верить и слушаться, чтобы вместе, шаг за шагом привести этот мир к заслуженному равновесию. И Антон его подвёл. Понимание своей ошибки противное, мерзкое, словно склизкая медуза, скатывается по дёргающимся ногам вниз по лестнице, к зависшему пятну тени, и там же замирает, вместе с мамой ожидая… прощения. За шумом в голове не сразу становятся различимы голоса за дверью, но Антон вздёргивает голову слишком поздно — неизвестные тембры пропадают быстро, подстёгивая панику за шкирку рывком поднять тело на ноги. И юноша не может не подчиниться ей. С колотящимся сердцем он бросается к окну, чудом не разбивая колени, и щурится: яркий белый слепит, отражаясь от граней миллионов снежинок, режет сонливые глаза и лишь спустя долгие минуты наконец формирует единую картинку. Несколько мужчин в сопровождении Отца Арсения двигаются вдоль улицы к жилым домам неспешно, наверняка обсуждая какие-то детали, и тормозят у первого — Брата Сергея. «Пришли пообщаться с женщинами», — понимает Антон и нервно переступает с ноги на ногу. Он знает, что не найдут никого похожего, уверен на все сто, но отчего-то продолжает, почёсывая ледяной нос, упираться им в грязное стекло. Когда компания пропадает из поля зрения, Антон всё ещё переминается на месте, дёргано растирает потеющее от дыхания окно и вдруг замирает, прошибаемый новым осознанием: его заперли, чтобы спрятать. Отец Арсений не позволил сдаться вчера, продержал в подвале, чтобы не сдать. Кричал, ругался — точно до одури испугался за своего дурака, не совладав с собственными эмоциями. Он уберёг любимого, только чтобы тот не натворил глупостей и после обещанной экспертизы не попал на глаза прозорливым следователям. Чтобы не погубил себя, не погубил их как пару. Спаситель. Когда Антон оборачивается назад — густые тени уже парят в воздухе, сливаясь очертаниями с ярким утренним светом, мимикрируют в покой и долгожданное облегчение, внезапно тем самым — забытым, но не ставшим менее родным — звонким голосом подкашивая колени: — Горжусь тобой, мой зайчик. И силуэт исчезает. На этот раз — навсегда.

𐕣 𐕣 𐕣

— И, по сути, за время своего, скажем так, заточения я полностью осмыслил все действия Отца и отпустил собственные детские обиды, осознав всю причинно-следственную связь его поступков. Можно сказать, пережил судьбу пророка Ионы, где моим китом, как бы ни было смешно, стал подвал. — Хотите сказать, что вас заперли на целых три дня? — Что? Нет, что вы. Отец бы не допустил подобного, я бы умер там от обморожения быстрее, чем прошли бы эти дни. Я провёл в подвале только одну ночь — меня ведь заперли, чтобы уберечь, потому, как только следователи покинули территорию нашей общины, Отец пришёл за мной.

𐕣 𐕣 𐕣

— Антон? Давай, чертёнок, иди ко мне, вот так, — тихо звучит обеспокоенный голос Отца Арсения над ухом, выдёргивая из опьянившей голову дрёмы. Антон ёжится, когда из пригретого угла его обвивают за спину и под ноги и поднимают над полом сильные руки. — Прости, прости меня, Арс. Прости… — швыркает носом, совершенно не сопротивляясь своему положению принцессы, лишь плотнее прижимаясь к тёплой груди мужчины. Антон почему-то совершенно спокоен и не боится, что Отец, вероятно, всё так же зол — его тон и сожалеющий взгляд говорят громче слов. Но извиниться вслух сам Антон считает своей обязанностью, долгом, ведь именно он привнёс столько проблем в дом к любимому. — Всё в порядке, Антош, — Отец оставляет лёгкий успокаивающий поцелуй на виске и ставит на ноги перед лестницей, упрашивая пройти самостоятельно хотя бы ступени — мужчина, очевидно, при всём желании не поднимет двухметровое тело на второй этаж. И Антон спокойно соглашается, изначально не понимая до конца необходимость носить себя на руках, но не говорит о том: ему до безумия приятно принадлежать рукам Отца. Потому он не противится, и когда Отец вновь подхватывает его и несёт в ванную, раздевает и укладывает в комфортную горячую воду. Напротив, Антон догадывается, что мужчина вполне оправданно переживает о посиневших пальцах его ног, когда, быстро стянув с себя чёрный бадлон, садится прямо на крышку корзины для белья и опускает левую руку в воду, ощупывая Антоновы ступни. Белый свет заставляет щурить отвыкшие, да ещё и спросонья, глаза, но Антон успевает зацепиться за заранее подготовленные одежду и большое банное полотенце — специально для него, из-за чего начинает согреваться сильнее, нежели от воды, набранной под самый подбородок. — Я слишком поздно вспомнил, что ты даже без тапочек, — вздыхает мужчина, — я не планировал тебя морозить. Перегнул, наверное. — Не переживай, Арс, ты всё правильно сделал, мне нужно было остыть и подумать. И я подумал. Ну и завернулся там в какую-то штору, и нормально, — привирает Антон, но только чтобы успокоить жениха. — Я даже чувствую твои пальцы, пока только их давление, но уже что-то. — Может, сходить за врачом? — поджимает губы мужчина, задавая вопрос больше самому себе, но Антон резко мотает головой: — Не надо. Давай, если что, завтра, но сейчас я ничего не хочу. С тобой хочу побыть. — Хорошо, — соглашается, но массировать ноги не перестаёт, — но если что — сразу говори. Антон кивает и прикрывает глаза, опускаясь в воду по самый нос, наслаждаясь долгожданным теплом, вынуждающим гудеть каждую клеточку тела, перезапускающим организм. Он устал, смертельно устал от бессонной ночи, от переваренных тяжёлых дум, от пережитого страха перед призраками прошлого и возможного будущего, из-за чего растекающаяся нега, кажется, вот-вот проглотит Антона целиком во чрево бездушного Морфея. Но лёгкая тревога, зависшая в воздухе с тяжёлым паром, всё ещё держит на поверхности, вынуждая трепетать перед ожидающим серьёзным разговором. — Я тоже всё обдумал, — начинает Отец, облизнувшись, — я должен был предугадать подобное и как минимум не отпускать тебя одного, — показывает кавычки правой рукой, — «на могилку к маме». — Арс… — выныривает резко, чудом не расплескав воду на пол. У Антона брови складываются домиком, лишь сильнее оттеняя жалостливые глаза: — Мне так жаль. Я совсем не хотел врать тебе, я… я дурак, я… — Я знаю, — прерывает, — просто в следующий раз и я буду внимательнее, и ты не будешь скрывать от меня ничего. Договор? — Да. Да, конечно, Арс. — Чудно. Антон выдыхает, но под воду не возвращается, продолжая замершим изваянием восседать ровно перпендикулярно ванне. И, только уловив вопросительный взгляд Отца, откашливается, прочищая горло, но совершенно негромко вопрошая: — Следующий раз… значит, ты от меня не отказываешься? — Антон, ты что, собачка, чтоб я от тебя отказывался? — выгнув правую бровь, хмыкает мужчина. Он явно не улавливает самого главного страха Антона, но по резко нахмурившемуся лбу Антон понимает, что, как только он сам начинает нервно прокручивать перстень Анубиса на безымянном, мужчина догадывается. Однако юноша всё же решает ещё и озвучить: — Ну, я ведь подставил тебя. И ты так говорил, что я… — Всё решаемо, — осекает мужчина, видимо не желая вспоминать свой гнев, не желая возвращаться даже мысленно во вчерашний день, но добавляет: — Если ты всё ещё верен мне. — Конечно! — даже ближе подаётся Антон, светлея в лице. — Арс, я весь твой и только твой. Полностью, от и до. Антон так счастлив, вновь так раздирающе счастлив, что уже и вовсе плевать на одеревеневшие ноги — к чему они, если он сейчас воспарит? Мужчина же довольно ухмыляется преобразившемуся Антону и, наклонившись, легко чмокает покусанные губы: — Тогда считай, что проблема решена. Антон удовлетворённо улыбается и наконец вновь откидывается назад, чуть поелозив задницей, дабы принять удобное положение. Он с наслаждением отмечает, что массаж Отца действительно помогает, и пальцы ног покалывает уже куда меньше, да ещё и смывающаяся лижущими каплями воды с плеч тревога спускает с поводка урчащий от голода желудок, напоминающий, что неплохо было бы восполнить всю потерянную за сутки энергию. Но вместо просьбы о банальном чае, Антон открывает рот для другого: — Арс, а как прошло, ну, сегодня всё? — Никак, — усмехается, — никого похожего не нашли, да и, как ты сам сказал, нам на руку пошло то, что никто не знал о твоих планах, посему и совершенно искренне удивились произошедшему. Но я всё ещё в шоке, как ты смог сделать всё так чисто? — Я же программист, Арс, — деланно пожимает плечами Антон, буквально задавливая от греха подальше рвущуюся победную улыбку, — я привык подходить к задаче всесторонне, с логикой. Я изучил вопрос, оплатил всё необходимое наличкой в разных магазинах, использовал перчатки, чужую одежду и… но только камеры я не предусмотрел, разве что машину вычистил от и до. В общем, всё оставшееся, скажем так, обмундирование я спрятал в нашем лесу так, что сам до этого места не найду сейчас дорогу. — Ладно, — удовлетворённо кивает мужчина, пристально вглядываясь в покрасневшее лицо, — но Братья правы, ты поступил красиво. Сжечь церковь, ещё и перед Рождеством — это похвально. У Антона даже глаза округляются от таких слов: вот что-что, а похвала — это последнее, что он ожидал услышать после всего произошедшего вчера. Видимо, Отец действительно перенервничал и, залив усталость алкоголем, лишь усугубил свой стресс, но Антон его в этом не винит. Он же всё уже понял, и понимает совершенно верно: всё происходящее прямо здесь и сейчас лишь подтверждает повторно сделанные там, в глуши подвального одиночества, выводы, только всё равно на всякий случай осторожно уточняет: — Ты больше не злишься? Отец Арсений вновь усмехается и, поднявшись на ноги, шагает ближе к изголовью. Он опускает мокрую ладонь, но теперь уже на щеку юноши, скользит ею ниже к уху и, скрывшись за шеей, тянет чужую голову на себя, но только чтобы, вновь прижавшись к любимым губам, отчеканить: — «Как ни скрывай черты, но предаст тебя суть, ибо никто, как ты, не умел захлестнуть, выдохнуться, воспрясть, метнуться наперерез. Назорею б та страсть, воистину бы воскрес. Пылай, полыхай, греши, захлебывайся собой. Как менада пляши с закушенной губой. Вой, трепещи, тряси вволю плечом худым. Тот, кто вверху еси, да глотает твой дым»

𐕣 𐕣 𐕣

— Таким образом, вы пришли к примирению, и гражданин Попов поощрил ваши действия? — Именно. Но общине про мой поступок всё равно распространять не стали. Ну, пока был риск того, что полиция вновь объявится с расспросами. — Боялись, что вас выдадут свои же? — Ну напрямую вряд ли кто-то бы осмелился меня оклеветать или сдать, но, учитывая, что в нашей общине были и пожилые, был риск, что они не специально проговорятся о чём-то, что и натолкнёт следствие на меня. — Однако вы всё же оказались здесь. — Да, но, как вы сами знаете, по совершенно другим причинам. — Давайте же перейдём к ним. Расскажите мне, как так вышло, что Попов самолично отдал вам управление своими владениями? Вы что-то утаиваете и так же, как с церковью, приложили свою руку? — Да вы что! Мне не нужно ничего без него, я ведь говорил уже. Тем более никакого свержения власти, или что вы там уже себе надумали. — Значит, это связано с вашим браком? — Верно. Мы повенчались, и в связи с обстоятельствами Отец был вынужден разделить со мной главенство над общиной и церковью. — Расскажите про венчание. Это аналог адельфопоэзиса? — Нет, братотворение совершенно не похоже на сатанинское Чёрное венчание. Адельфопоэзис нужен был для братского соединения чисто для передачи наследства, у нас же это аналог вашего обычного венчания, разве что венчаться могут люди как разных полов, так и одного. К тому же у нас это очень редкий обряд, при учёте сатанинского постулата о свободной любви, которой придерживается практически каждый сатанист. — Отчего же самый главный сатанист не следовал этому постулату? — Потому что любит и желает одного меня. К тому же это тоже имеет определённую статусность в наших кругах — выбрать и принадлежать всецело только одному человеку. — Было бы интересно узнать про детали данного мероприятия. Можете раскрыть их? — Конечно. Мы, к слову, хотели повенчаться на следующий же день после нашего примирения, но, увы, меня всё же сломила простуда, плюс нужна была прибывающая луна, и в итоге мы смогли пожениться только через неделю. Это было так…

𐕣 𐕣 𐕣

Красная атласная рубашка приятно прилегает к телу, ярко оттеняя букет чёрных роз, прижатых к груди. Антон рвано выдыхает, ощущая, как безумно потеют ладони, сминающие листья ароматных цветов, — нервничает так, как не нервничал ни перед одним важным экзаменом. Но ведь и раньше в его жизни никогда не было столь ответственных шагов, что там экзамены или тот же переезд — и близко не стоят с настоящим перерождением из обычного мальчишки в супруга лидера самой известной и опасной церкви современности. И пускай этот брак — невероятно желанное событие всей его жизни, страх, что что-то пойдёт не так, продолжает противным шершавым языком облизывать шею юноши. Антон почти трясётся, спасая себя лишь надеждой, что всё это торжество скоро закончится и он сможет вновь прижать к себе любимого. Своего мужа. — Ну красавец, — восторженно тянет Ира, поправляя чужую выбившуюся прядь, — ну жених. Девушка суетится вокруг уже битый час, стоило только Дарье и Анастасии, выкрав Антона из дома — «чтобы жених перед свадьбой не видел», — затолкать того в библиотеку кирхи. И не важно даже, что тот самый жених пил в этот момент кофе с Сестрой Оксаной на кухне, повторяя перед этим для Антона основные действия церемонии. В итоге тот лишь поднял бровь и, ухмыльнувшись, махнул рукой, попросив быть готовыми к нужному часу. Да и чёрт же с ними, это ведь в итоге немного развеяло Антона с его замыленной от информации головой. — Антон, готовность пять минут, — выглядывает из-за двери Ваня, с интересом проходясь внимательным взглядом по бледному лицу Антона. — Церемонию проведёт Сестра Оксана, Брат Дмитрий не сможет присутствовать. — Что-то случилось? — обеспокоенно вопрошает юноша, но Ваня легко отмахивается: — На работе какие-то проблемы, сказал, приедет позже, на ужин. — Хорошо. Из-за двери доносится непонятный шум, и голова Вани, исчезнув на секунду, вновь появляется в проёме, рапортуя: — Всё, Отец Арсений готов. Услышишь первый удар гонга — и входи. Ира согласно кивает за Антона и, повторно оглядев того, тащит за локоть в притвор следом за скрывшимся из глаз Ваней. Замерев перед входом в основное помещение, Антон трепещет: пусть он и участвовал во всей подготовке торжества, то, что скрыто за дверью, для него — настоящая тайна. Тайна полноценного ритуала — не размыто-словесная со страниц писаний, не голословная из рассказов друзей. Тайна его настоящего и всей его будущей жизни. Гонг звучит грозно, пронзительно, затихая лишь на миг, чтобы Ира успела отворить двери и запустить юношу под своды хора, где с новым шагом Антона настигает ещё один удар: должно быть девять к моменту, когда он достигнет алтарной. И потому Антон не тормозит. Он плавно вышагивает меж стоящих по обе стороны от него в чёрных мантиях прихожан, движется ровно, с высоко поднятой головой, точно зная, что мама сейчас где-то меж теней этой толпы с гордостью смотрит на него. Плотный розовый неоновый свет торжественно разливается по контуру апсидной арки, выделяя всю магическую символику, разбросанную по её поверхности, разбавляя привычный полумрак церкви, направляя тем не менее весь благоговейный восторг Антона сначала на Сестру Оксану в изысканном серебряном терновом венце, стоящую спиной к собравшимся, а после — в правую от алтаря сторону. Отец Арсений, в чёрных брюках с обнажённой грудью и своей церемониальной голове козла, массивной высокой фигурой возвышается над всем своим приходом. Стеклянные глаза козла ярко бликуют от ярких всполохов играющего неона, притягивая неморгающий восхищённый взгляд как в первый раз: выйти замуж за самого Люцифера наверняка не мечтал ни один член их общины. Но тем не менее узреть наконец настоящие — синие, под цвет ползущего по кресту в углу света — глаза хочется куда сильнее, но Антон понимает: не сейчас. Последний шаг равен девятому удару — успел. Розы из рук ложатся веером прямо под ноги, чёрным ковром покрывая дорогу в загадочный мир грёз, служа теперь единственным препятствием между юношей и властителем сей церкви — Бафометом. Сестра Оксана ждёт ещё пару секунд, позволяя последним отзвукам гонга утонуть под сводом алтарной, и, наконец провозгласив: «Шемхамфораш!» — оборачивается на венчающихся. Её венец — точно ангельский нимб, столь каноничен и уместен, дарует всей её фигуре гармоничный полноценный образ священника, воистину достойного этой кирхи. — Во имя отца нашего Сатаны, гордого Люцифера, — начинает она, стоит Отцу Арсению вплотную плечом к плечу приблизиться к юноше, — во имя Сатаны, Правителя Земли, Истинного Бога, всемогущего и невыразимого, который сотворил человека по образу и подобию своему, мы приглашаем силы Ада покровительствовать нам своей Адской силой и дать своё тёмное благословение этой паре, которая хочет стать одним в глазах Люцифера. Она аккуратно тянет с ритуального столика трепещущую красную свечу и, отходя к южной стороне алтарной, устанавливает её в уготовленный на полу подсвечник, произнося: — Мы призываем элементали огня, чтобы прийти служить нам, ибо мы сатанисты! Пламя страсти Антона и Арсения, пусть воссоединятся! Возвращается к столику и берёт ладан, чтобы теперь расположить его на восточной стороне со словами: — Мы призываем элементали воздуха прийти служить нам, ибо мы люцифериане! Стремление потоков, одного к другому, как эта пара, которая сможет делиться взаимной мудростью и прийти к единому виденью. Дальше берёт хрустальный шар и ставит его на север: — Мы призываем элементали земли прийти служить нам, ибо мы с Белиалом! Ваша сила и постоянство должны держать их вместе, до тех пор пока оба они будут живы. Пузатая чаша с вином укладывается на запад: — Мы призываем элементали воды прийти служить нам, ибо мы с Левиафаном! Обеспечьте Антону и Арсению спокойствие, терпение и любовь, такую же глубокую, как океан. Антон даже не дышит: он поглощён полностью всей великолепной театральностью каждого движения и слова Сестры Оксаны, удивляясь лишь, как потрясающе удаётся ей увлекать всех собравшихся в свою магическую круговерть и своим певчим голосом так твёрдо взывать к великим силам. — Слушайте меня, наблюдатели, скрывающиеся во мраке. Проявите внимание к этим любовникам, предоставьте им утешение и защиту. Мы собрались здесь во имя Отца нашего и Господа Сатаны, чтобы соединить Антона и Арсения в вечном браке! Дальше в её тонкой руке возникает кинжал, очень похожий на тот, коим пытались повергнуть Отца, но паника не успевает проникнуть тяжёлым воспоминанием под секундно прикрывшиеся веки: Сестра Оксана обрубает её на корню, очерчивая кинжалом силуэты двух женихов. — Всемогущий Сатана, посмотри с благосклонностью на своих приверженцев Антона и Арсения, ведь они пришли сюда сегодня по своей воле, испросить дозволения твоего, чтобы стать мужьями. Просим тебя благословить их на блуд и получение радостей от жизни, пусть их взаимная привязанность друг к другу будет сильной и продолжительной. С алтаря извилистой змеёй стекает длинный чёрный шнур, лишь ненадолго окутывая тонкую ладонь девушки, но лишь для того, чтобы следующим своим действом та, шагнув к паре, связала левую руку Отца с правой Антона. — Антон и Арсений, до этого момента у вас были отдельные мысли, слова и действия. Но этот шнур, что связывает ваши руки, символизирует то, что отныне ваша жизнь совместна. Сестра вновь отступает и, взглянув в лицо Антона, приказывает: «Снимай». Юноша тушуется, но по приклонённой рогатой голове быстро соображает о чём речь. Он тянет руки — свои и привязанную мужчины, — чтобы с его небольшой помощью, потянув за рога, освободить наконец великолепный лик Отца от шерстяного заточения и, опустив голову козла на пол рядом с ним, вновь оборачивается к девушке. — Вы, Антон, по воле своей берёте Арсения — вашим законным супругом, чтобы любить, гордиться и уважать его; чтобы стать с ним одним в глазах Сатаны и перед силами Ада? — Да, — без тени сомнения, но с замирающим сердцем отпускает Антон и, не успев насладиться ответом, уже слушает ровно аналогичный вопрос в сторону Отца, на что тот громогласно бросает уверенное: — Да. Секунда на невероятно любовное переглядывание, и в левую руку Антона Сестра уже подталкивает большой серебряный кубок, а в правую руку Отца — кинжал. — Ты, Антон, несёшь энергии Бабалон: безграничность, тьму, интуицию и мягкость. Я повелеваю тебе смешать эти энергии с Арсением, чтобы сделать вашу жизнь полной. Возьми эту чашу, как символ вашей любви. Ты же, Арсений, несёшь энергии Сатаны: экспансию, яркость, логику и жёсткость. Я повелеваю тебе смешать эти энергии с Антоном, чтобы сделать вашу жизнь полной. Возьми это лезвие, как символ вашей любви. Отец Арсений одобрительно кивает и, повернувшись всем корпусом к Антону, смотрит ровно в глаза, укладывая остриё кинжала в свою левую ладонь: — Я вверяю мой меч, как вверяю душу свою, всё к твоим услугам. Как это лезвие, моя любовь к тебе будет сильной и прочной, и наша совместная жизнь всегда будет под защитой. Прими его, любовь моя, и с ним всё, что было моим, станет твоим. Даже если нас разлучат в будущем, я всегда буду тебе верным другом, буду любить и оказывать помощь и защиту. Через семена и корни, через почки и стебли, будут листья, цветы и фрукты, в жизни и любви, во имя Сатаны, Я, Арсений, беру тебя, Антон, в свои руки, в своё сердце и в свою душу. И рывком отводит кинжал назад, распарывая свою сильную ладонь. Тонкая алая струя игриво сбегает к кисти, а Антон, вместо того чтобы по оговорённым правилам подставить свой кубок, зажимает его подмышкой и тянет раскрытую левую ладонь Отцу, понимая, что, несмотря ни на что, хочет идти до конца. Хочет по настоящей старой сатанинской традиции смешать душу через кровь. Мужчина хмурится на мгновение, взглядом словно уточняя, уверен ли Антон, и, получив в ответ лёгкую улыбку, рассекает ладонь жениха. Кровь, переплетаясь в крепко сцепленных ладонях, ударяется о дно перехваченного Сестрой Оксаной кубка, символизируя, что теперь — навсегда. Их жизни, их любовь. Их семья. Едины перед всем сущим этого и всех существующих когда-либо миров. — Вы выше звёзд, ниже камней. Время течёт, но помните, подобно звезде, должна быть любовь ваша постоянна, как земная твердь, стойкой. Не имейте страха, и пусть действия и слова непросвещённых не доставляют вам беспокойства, ибо Сатана с вами, отныне и до века! И сейчас я объявляю вас мужьями. Священный союз завершён, но не начат! Долгожданные любимые губы врезаются в пересохшие губы Антона со всей страстностностью под громкие возгласы гостей, воспевающих их союз, Сатану и самого Отца Арсения, пока Антон, хихикнув в поцелуй: «Муж мой», сцеловывает ответную яркую улыбку своего самого дорогого в мире человека.

𐕣 𐕣 𐕣

Пусть свадьба и отлична по всем канонам от тех, полных дешёвых конкурсов и плясок, коими развлекают себя обычно брачующиеся, — периодические выкрики «Горько!» всё равно настигают Антона и на обычном небольшом фуршете, организованным Ильёй в их трапезной. Никакого большого пира или трёхэтажного торта — всё сдержанно и лаконично: выпивка, закуска да сладости для детей. И миллионы тёплых слов, желающих новоиспечённым супругам богатства и процветания. — Когда уже первая брачная ночь? Твоя рубашка мне не нравится, нужно её снять и вернуть всё, как было на венчании, — науськивает Антон мужа, стоит тому отвлечься от Брата Сергея. Он обнимает Отца за плечи и улыбается так ярко, будто пытается заменить собой солнце, давно вплавленное в горизонт. — Ты ведь хочешь знать, оставил ли я то женское бельё себе… Отец Арсений на это прыскает и шепчет низко: — Дождёмся Диму и сбежим. Антон куксится, но соглашается, хоть и веру в то, что Брат Дмитрий почтит их празднество своим визитом, уже утратили, кажется, все, кроме самого Отца и Вани, постоянно проверяющего свой телефон на наличие новых входящих. Он заметно нервничает, чем привлекает внимание и Иры, и даже сестры Оксаны, подрывается сбежать, чтобы не портить веселье, но Отец просит успокоиться и дать ещё немного времени. Но Антону отчего-то кажется, что мужчина с каждым новым часом начинает и сам поддаваться волнению, посему и стремится увести того домой. Вся суета, несмотря на повод, кажется Антону утомительной. Он был уверен, что на венчании всё закончится, но, увы, забыл учесть, что падкие на веселье сатанисты наверняка захотят отгулять такое грандиозное событие на широкую ногу. А Антону бы уже улечься в кровать, обнять любимого да целовать его совсем не сдержанно, не так, как вынуждают лишние глаза. Но ничего. Буквально ещё час — да может, Отец смирится с отсутствием Брата Дмитрия, по крайней мере, Антон на это рассчитывает изо всех своих замученных за день сил. — Он не приедет, — внезапно оповещает Отца Сестра Оксана и лучезарно улыбается удивлённой пастве. — Брат Дмитрий приносит свои извинения и передаёт поздравления супругам, поэтому, друзья, я предлагаю потихоньку расходиться. Мне, к сожалению, уже и самой пора. Община желает ей хорошей дороги, но расходиться не спешит, однако Антон наконец-то выдыхает и аналогично благодарит её и всех собравшихся за поздравления. Правда, столь долгожданное облегчение наступает ненадолго. Сестра Оксана просит проводить её до машины и тянет за собой следом не только Отца Арсения, но и всех Братьев и даже Ваню, толком не объясняя смысла этой процессии, разве что Антон по её потемневшим глазам понимает, что что-то здесь нечисто. — Почему? Почему он не отвечает? — семенит рядом с девушкой Ваня, испуганно глядя в ее лицо. — Что с ним? — Идёмте в дом, — улавливая озабоченность Сестры, предлагает Отец Арсений и, не подавая виду о собственном состоянии, шагает вперёд, чтобы, первым достигнув порога, услужливо открыть для друзей двери. У Антона же начинает сосать под ложечкой, и тремор внезапно касается рук. У Брата Дмитрия, очевидно, неприятности, и одному дьяволу известно, какой там масштаб, но знать о них совершенно не хочется. Антон не готов такой чудесный день положить на плаху палачу, у него ведь на вечер совершенно иные планы. — Окс, что случилось? — хмуро вопрошает Брат Сергей, стоит только двери захлопнуться за его спиной. — Где Диман? — Почему он мне не отвечает? — вновь истерит Ваня, готовый, кажется, разрыдаться от бессилия, но Антон его в том не винит. Для него уже давно стало очевидно, в кого же так безумно влюблён его друг, и потому вполне понимает реакцию. Забери у него сейчас Отца Арсения — и тот сбросится с ближайшего моста. — Он и не ответит, Вань, — устало вздыхает девушка и грузно падает на стул за кухонным столом, предугадывая следующий вопрос, тут же осекая открывающийся рот парня: — Он и мне не отвечает. — Тогда… как ты узнала? — Открывайте новости. Компания белеет, кажется, разом, спешно вытаскивая свои телефоны, и рядом с Сестрой Оксаной оседает и Ваня, и Братья Сергей и Павел. Антон же вопросительно смотрит на мужа, не желая самостоятельно что-то искать, и тот, будто ощущая взгляд юноши, зачитывает: — «Сегодня по обвинению в статье двести девяносто четыре Уголовного кодекса Российской Федерации задержан главный прокурор Санкт-Петербурга Дмитрий Темурович Позов…» — Что? Что это значит? Что это за статья? — не своим голосом пищит Ваня, всматриваясь в Сестру Оксану. — Его посадили? В тюрьму? — Статья за препятствие следствию, — поясняет девушка, устало растирая щёки, — и его ещё не посадили, только задержали. Но грозит года два лишения свободы, в зависимости от масштабов обвинения. У Антона подкашиваются ноги, и он чудом не падает, хватаясь за кухонную столешницу. — Это… из-за меня? — тихо уточняет он, начиная в панике прокручивать возможный исход всего происходящего, но не успевает: — Вряд ли, — серо отвечает Отец. — Он вмешивался в проверки по «УР», поэтому, думаю, всё же вопрос в этом. — А ты здесь вообще при чём? — не понимает Ваня. У него на глаза наворачиваются крупные слёзы, грозящиеся вот-вот обернуться настоящей истерикой. Но Брат Павел по-отцовски приобнимает его, позволяя уткнуться в своё плечо, и спешно переводит внимание от брошенных Антоном слов: — Ни при чём, Антон просто испугался. Ты давай, успокаивайся, ничего страшного ещё не произошло, всё решаемо, — и смотрит с надеждой на Сестру. — Я ведь прав? Но Сестра Оксана лишь поджимает губы: — Я не знаю. Мне нужно ознакомиться с делом, и тогда я отвечу на вопрос. Но, в любом случае, у нас есть отличные адвокаты, и я костьми лягу, чтобы Дима ограничился штрафом. Ваня всхлипывает и роняет судорожное «Спасибо», да только Антон его не слышит. В голове гул, и всё, что он может делать сам, — это с необъятным страхом смотреть на любимого. — Оксан, что нам делать? — подаёт голос Брат Сергей, нарушая наступившую тишину. — Собирать вещи. Как минимум вещи Люцифера. — И мои? Антон не понимает абсолютно — что, зачем и почему, но готов идти за Отцом куда угодно, и пойдёт. Точно пойдёт, даже если услышит от самого мужа: — Нет. — Что?.. — Чертёнок, послушай. — Нет, это ты послушай, — взрывается юноша. — Ты никуда не пойдёшь. Без меня не пойдёшь, и точка. Сильные руки притягивают к себе, крепко обнимая и поглаживая дрожащую на вдохах спину. — Оксана права, мне сейчас опасно здесь оставаться, — успокаивающе звучит любимый голос. — Но, если мы пропадём оба, у прихода будут вопросы, а беспокоить их нельзя. Мы ответственны за этих людей, ты ведь понимаешь? — А мы ответственны друг за друга, — продолжает возмущаться Антон. — Ты два часа назад клялся мне. — И я не отменяю клятвы. Я отлучусь совсем ненадолго, ты даже не заметишь моего отсутствия. — Ты совсем дурак? Не замечу?! — Антон, — с нажимом произносит Отец Арсений, словно даже не может понять всю бурю обиды, разрывающую душу и безумно колотящееся сердце. — Давай скажем, что мы сбежали на медовый месяц, это же логично, ну… — Антон, — поднимается на ноги Оксана, прижимая ладонь к своей груди, — я обещаю тебе, как твой друг, как твоя сестра, как только мы решим вопрос со следствием, я верну тебе Люцифера в лучшем виде. Я лишь обеспечу ему укрытие ненадолго. — Вельзи, я останусь с тобой, — пытается достучаться до юноши уже Брат Павел, продолжая безмятежно поглаживать волосы затихшего на его плече Вани, — Серёга останется с тобой. Но Белиал права. Лучше мы спрячем твоего мужа, чем уже завтра ты будешь вместе с Ваней дрожать от страха за то, что Люци могут посадить. Да только Антону плевать на всех. На все эти никчёмные жертвы. Только обретя настоящую семью, он вновь лишается самого главного её звена. Своей частички. — Но… почему сейчас? Почему не завтра? Вы ведь… вы не знаете, сколько всё это может продлиться, а я… я же умру без него. Дайте хоть проститься. — Малыш, даже не думай, — строго осекает мужчина, цепляясь за столь ненавистное ему «умру». — Вельзи, с учётом всех последних событий, у нас каждая минута сейчас может быть на счету. И Антон делает последнюю, детскую практически, попытку остановить эту грёбаную вагонетку, летящую прямо на него, беззащитно связанного по рукам и ногам идиотскими обстоятельствами: — А первая брачная ночь? — Я подарю тебе самую лучшую, как только вернусь, — светлеет в лице Отец Арсений, легко ухмыляясь кончиком губ. — И у нас таких ещё будет миллион. Я твой муж, и только твой. — Арс, надо на Антона генеральную доверенность сделать, — вдруг вероломно прерывает идиллию Брат Сергей. — Мало ли что, магазином ты вряд ли сможешь заниматься удалённо. — Я сделаю, — кивает Сестра Оксана, тут же хватаясь за телефон и что-то быстро печатая в заметки. — Завтра же оформим, и я пришлю курьера. — Ты ведь справишься, чертёнок? Да? — Не нужно мне ничего, ты мне нужен. Отец Арсений устало вздыхает и, приподняв пальцами мальчишеский подбородок, целует горькие губы, вкладывая всю свою веру и любовь, успокаивая юное пылкое сердце. — Я люблю тебя. И я вернусь за тобой, что бы ни случилось. — Только попробуй забыть про меня, и я выжгу к чертям собачьим весь этот город! Отец Арсений вновь улыбается, но теперь уже шире, и стирает с чужой щеки предательскую слезу, пока Антон, глядя прямо в самые невероятные, самые прекрасные в мире глаза цвета безоблачного лазурного неба, тихо шепчет: — «Это абсурд, враньё: череп, скелет, коса. Смерть придёт, у неё будут твои глаза»