Прощение

      — Почему ты вернулся?       Они сидели у небольшого костра, сооруженного следопытом из древесных щепок и прочего мусора, который валялся поблизости и мог сойти за розжиг.       — О, ты снова разговариваешь? — хмыкнул мужчина, грея ладони у огня и не сводя глаз с пляшущих языков пламени. — А я-то надеялся…       Пропустив колкость мимо ушей, дженази принялась буквально прожигать его своими алыми глазами, отчего кожа на месте её взгляда нагрелась и начала неприятно зудеть.       «А ведь правда может насквозь выжечь», — подумалось Бишопу, и от этой мысли он вновь усмехнулся.       Они просидели в тишине так долго, что он уже начал опасаться, будто Фарлонг не заговорит вовсе. Девчонка, казалось, ушла глубоко в себя, отсутствующим взором блуждая по каменным стенам, изредка жмурясь и мотая головой, отгоняя воспоминания. А он не знал, как завести разговор. И говорить ли что-то вообще? На ум приходили только глупые клишированные фразы, которые никогда не работали и которые он ненавидел.       «Всё будет хорошо, всё пройдет»…       Чушь собачья! Хорошо уже точно не будет, и это, конечно, не пройдет. Боль навсегда останется камнем на шее и никогда не отпустит. Он-то знал.       — Ты бросил нас, — неожиданно холодно произнесла девушка, и сказанная фраза заставила охотника взглянуть на сидящую рядом.       Стало не по себе. Но ведь она говорила правду — он бросил, сбежал, предал. Тогда почему ему так неприятно слышать это? Потому что он пересилил себя и повернул назад? А ради чего?       — Да…       — Ну и зачем ты сейчас здесь вместо того, чтобы наматывать лиги от этого проклятого места? Не в твоих правилах рисковать своей задницей. Почему же ты вернулся? — Её голос, нарочито ледяной, ломался под гнётом сдерживаемых эмоций. Он хорошо узнал дженази за то время, что они провели вместе в странствиях. И сейчас всем своим существом ощущал, как она боролась с собой, со своим внутренним пламенем.       Почему она себя не отпускала? Боялась убить его в приступе гнева? Так пусть убивает… И он не нашел ничего лучше, чем небрежно бросить:       — Выход завалило…       Делано равнодушный волчий взгляд прошелся по напряженному девичьему лицу. Фарлонг вздрогнула от его слов и поспешно опустила глаза, словно сдавшись.       — Вот как… — Наполненный разочарованием выдох. И от этого захотелось подбежать к ней, схватить за плечи и с криками «Я же вру тебе, дура! Как ты не видишь?» трясти ее до тех пор, пока до нее не дойдет смысл.       Глупая, глупая, глупая!!! Почему она так легко поверила ему? Почему он так мерзко ответил ей?       Потому что сам полный идиот.       — А ты подумала, что я решил поиграть в благородного паладина? — «заткнись, заткнись, заткнись, твою мать!» — Нет, видел я, чем такие подвиги заканчиваются, спасибо, обойдусь…       — Знаешь, а я все равно тебе благодарна, — уже более ровным голосом ответила Фарлонг, не поднимая глаз. — Даже если это и было простое стечение обстоятельств, а не твой личный порыв. Ты спас мне жизнь. И я… я ведь простила тебя.       Проклятье. Что это — безразличие? Только не оно. Пусть лучше она сожрет его живьем своим въедливым пылающим взглядом. Пусть задушит собственными руками, обзовет последним мерзавцем, съездит по морде. Но безразличие… Хуже всего прочего.       Что ему теперь с этим делать? Как реагировать на сказанное, что ответить? Провокация это или честное равнодушие?       Бишоп злился. Вопросы, роящиеся по углам растерянного разума, выводили его из себя. В попытке оправдать противоречащие его природе действия, он лишь сильнее загонял себя в угол, плодя все больше этих идиотских вопросов к самому себе. И главенствующим выступал всегда один и тот же. Откуда взялось то слабоумное и самоубийственное благородство, что заставило следопыта обернуться, когда он услышал грохот и крики? Заставило пробираться назад, сквозь толпы восставших мертвецов, рубя наотмашь поганую нежить, не замечая собственных ран…       Теперь же оно приносило свои чертовы плоды. Её холодная благодарность. Её прощение.       Нет, это всё было не ради чопорных слов девчонки. И не ради всех этих засыпанных булыжниками слабаков. Тогда ради чего?       Он уже почти знал ответ, но признание в этом даже самому себе считалось бы проигрышем. К черту. К черту это всё…       — А ещё я рада, что ты передумал, — продолжала дженази, проводя рукой над костром так низко, что языки пламени лизали ее ладони. Бишоп завороженно наблюдал за ее движениями, отвлекшись от гнетущих размышлений. — Я ведь уже и не надеялась, что ты отступишь…       — Ты же знаешь, что я никогда не стал бы чьей-то марионеткой. Я никому не слуга. Даже Королю Теней, — оторвав взгляд от её рук, объятых алыми всполохами, ответил мужчина, а затем решился задать вопрос, который действительно волновал его, казался важным: — А если бы я не сбежал,… убила бы меня?       — Понятия не имею, — призналась она. — Но я рада, что тогда мне не пришлось об этом размышлять. А сейчас это уже не имеет значения.       — А я бы убил, — сказал охотник, понимая, что эту фразу дженази растолкует по-своему, не узнав, что он судил себя от ее лица.       — Знаю, — последовал короткий ответ. Без обиды. Без холода.       Они снова надолго замолчали. Но теперь тишина не давила на уши, а казалась спокойной. Обычной. Даже комфортной.       Фарлонг так и сидела полубоком к нему, играя с огнем, а Бишоп украдкой разглядывал ее.       Ему всегда нравилось пламя, его разрушительная сила, уничтожающая мощь. Но он никогда раньше не встречал огненных дженази — живое воплощение стихии. И когда их пути пересеклись в тот судьбоносный день в Утонувшей Фляге, следопыт на секунду растерял привычную заносчивость. Когда она протянула ему руку для знакомства. Но потом все равно отвесил ей пару ласковых, за что она чуть не сожгла его заживо.       Узнав девушку лучше, он понял, что вполне мог терпеть ее рядом, в отличии от множества прочих назойливых людишек, а позже даже… проникся к ней симпатией?       Его веселило, как Фарлонг вспыхивала от его колких провокаций, но всё равно неизменно оставляла в отряде. И он шёл за ней, вперив глаза в её спину, неосознанно восхищаясь уверенностью этой девчонки… А в тот вечер на стене Крепости он так надеялся, что она уйдёт вместе с ним…       Нет. Не правда. Он просто хотел выжить. И чтобы она выжила тоже… Черт!       Мужчина замотал головой, вытряхивая оттуда застрявшие мысли.       Но обмануть себя, а уж тем более от себя убежать, было невозможно. И в тщетной попытке заглушить внутренний голос, что все еще продолжал нашептывать ему что-то о Фарлонг, он поднялся со своего места и принялся осматривать ближайший завал.       — Мы порядком засиделись в этом могильнике, не находишь? — бросил он через плечо, стараясь не смотреть на дженази. Сейчас она вызывала в нем необоснованное раздражение, причину которому он отказывался выяснять. Пусть лучше так. — Пора выбираться отсюда.       — Тебе не мешало бы поспать, — донеслось из-за спины. — Рубец слишком свежий… Нужен отдых.       Забота…       Бишоп и не ведал, что это такое, пока не встретил проклятую огнеголовую. И если бы он не знал про ее хаотичный нейтралитет к миру, он мог бы поклясться, что она — сама упорядоченная добродетель. Вот только заботу свою она зачастую проявляла именно в его отношении. Факт этот явно колол глаза ее прихвостню — паладину. А следопыт, видя всё это, не скрывал злорадства, радовался. Чему? Благосклонности Рыцаря-Капитана? Или же вниманию волнующей его женщины?       Черта с два! Ничье одобрение и покровительство ему не сдалось. И уж тем более забота. Ни от рыцарей, ни от баб.       — Я не намерен больше торчать здесь. Если ты решила остаться тут пожить со своими покойничками-друзьями — не стану препятствовать, дело твое. А я пойду искать выход, — привычно нахмурившись, Бишоп достал из-за пояса охотничий нож и начал подковыривать завал, проделывая небольшое отверстие между камнями.       За спиной послышалась возня, и через мгновенье неестественно горячая ладонь легла на его плечо, прожигая теплом почти до самого сердца.       — Хотя бы раз в жизни послушай чей-то совет, — вкрадчиво произнесла Фарлонг. — Час сна тебя точно не убьёт. Убьёт скорее его отсутствие. А после мы вместе поищем выход.       Хотелось поддаться уговорам. Хотелось просто лечь у огня, опустив голову ей на колени, ощущая, как горячие пальцы дженази зарываются в его тёмные волосы. Хотелось успокоиться, унять клокочущую внутри злобу, угомонить норов, сбить с себя спесь. Сделать всё, чтобы не вгрызаться больше в собственные сухожилия в страхе показать хоть крупицу истинных чувств.       Это была бы слабость. Прихоть, которую он никак не мог себе позволить. Но хотел, точно хотел, пусть и боялся в этом откровенно сознаться.       — Пойдём… — Руки Фарлонг скользнули по его предплечью и сцепились в замок на сгибе локтя. — Спешить уже некуда. Мы всё равно везде опоздали и потеряли всё, что могли. Пойдём. Поспи.       Как она могла касаться его с таким трепетом, после того, как он ответнулся от неё? Как она могла терпеть его, противного себе самому? Как она могла простить его? Невозможно.       Фарлонг упрямо тянула следопыта обратно к огню, где уже была раскинута тощая соломенная походная лежанка. Бишоп упирался, словно строптивый мул, кривил губы, недовольно скрипел зубами…, но всё же шел за ней. Снова. Как раньше. Ведь он за этим вернулся?       Шаг, второй, и сопротивление становилось всё меньше, а в груди перестало свербить желание кинуться прочь. Почти.       Ему действительно нужен был отдых. Дело не в ней… Не в ней. Конечно не в ней…       Стоило ему опуститься на циновку, как глаза предательски защипало, а в голове стало пусто и тихо. Казалось, он не спал несколько сотен лет. Усталость навалилась на все тело разом, прибивая к земле. Усталость от вечного бега по кругу. От сомнений, не дающих спокойно спать по ночам. От ненависти. От одиночества.       Где-то совсем рядом, но за пределами мутнеющего взгляда охотника, раздалось тихое «Засыпай», а горячее дыхание Фарлонг опалило затылок. Следопыт послушно смежил веки. И сделал то, чего так хотел — ослабил давящий на грудь узел упрямства и отстраненности. Уложил голову ей на колени, болезненно выдыхая, словно движение это стоило ему всех оставшихся сил, и чувствуя, как девичьи пальцы уверенно вплетаются в жесткие пряди волос. Гладят, успокаивают.       Касания её рук словно пеленали его в мягкое одеяло дремоты. Медленно расслабляясь, убаюканный этой вымученной нежностью, он не заметил, как начал проваливаться в сон, а в изможденном мозгу застыл единственный оставшийся вопрос: каково это было бы — поцеловать её? Обжегся бы он? Наверняка…

***

      Пламя костра потухло, когда следопыт проснулся, но холода не было. Потому что рядом пылало пламя иное, не рукотворное. Согревающее всё его тело.       Фарлонг, прижавшись щекой к груди Бишопа, тихо посапывала, изредка морща нос во сне, а огонь её волос горел ровным алым светом и казался ярче обычного.       Он невольно залюбовался ей — такой совершенной, правильной в его руках. Эта девчонка переворачивала вверх дном всю его привычную картину мира, но сейчас он почему-то не злился на неё за это. Уже нет. И больше не бежал. Ни от себя, ни от неё.       Понимание наконец пробилось через все возведенные им заслоны и улеглось в голове, словно было там всегда. Мужчина успокоенно выдохнул, принимая произошедшие в нём перемены, а затем неожиданно наклонился над спящей и прижался губами к её высокому лбу.       Кожу обожгло тысячей маленьких солнц, но это была приятная боль. Он всегда любил огонь, и теперь, оставив сомнения позади, мог его, наконец, коснуться.