be my Gun

Эти глаза. Тёмные омуты. Их завораживающая мгла, которая затягивает без остатка, как чёрная дыра. — Силенцио! — шепнула она в надежде избежать худшего, наставив палочку прямо на его шею. Чёрные дыры сверкнули недобрым огнём. Эти глаза ей не забыть никогда: они – последнее, что она видела, прежде чем рухнуть без сознания от жгучей боли в груди. Жгучая, пульсирующая боль и тёплая кровь – единственное, что тогда согревало её продрогшее тело. Да, это заклинание было поистине мощным – кажется, она даже была под впечатлением. Лиловая вспышка, рассекающая воздух, а дальше только боль и беспроглядная тьма. И снова он. Его крепкие руки, её оттянутые назад волосы и сдавленные всхлипы. Его палочка с белой, как смерть, рукояткой из тиса на её пульсирующем от страха виске. Она взглянула на его лицо, отточенное злостью по контуру скул. Он был почти единственным, кроме Беллатрисы, Пожирателем, чьё лицо она помнила так хорошо: бледная кожа с алыми пятнами чужой (или своей?) крови, угольно-чёрные пряди волос, отросшая тёмная щетина и тонкие линии бледных искусанных губ. Его взгляд был жесток и пронзителен – чёрные дыры таили в себе обжигающую злобу. Сердце дрогнуло; страх пожирал внутри всё до последней капли. Она хранила в памяти каждую деталь, и даже сейчас, спустя столько лет, всё ощущалось как впервые – боль, страх и отчаяние раскалённым свинцом растекались по венам. Странно, но он отпустил её ещё до того, как появились авроры, пробормотав что-то невнятно-ворчливое, кажется, даже не на английском. Она осознала, что действие заклятия Немоты закончилось. Дальше последовала перестрелка: вспышки заклинаний пулями проносились рядом с ней, оглушительные крики обжигали уши, в глазах мутнело – всё скрывалось под тёмным занавесом безысходности. Гермиона резко открыла глаза – тошнота не собиралась отступать, стягивая внутренности болезненным узлом. Из последних сил поднявшись с кровати, она поплелась в ванную, где поспешила очистить желудок – гортань защемило от лихорадочного напряжения. Так много выпить в надежде залить досаждающую внутреннюю пустоту... а внутри всё равно осталось пусто. Эфемерное счастье, от которого потом тошнит, покинуло её навсегда.

* * *

Суббота встретила её слабостью в теле и шелестом дождевых капель за окном. Воскресенье – чересчур ярким солнцем и отсутствием аппетита. Она не помнит, когда в последний раз с таким нетерпением ждала окончания выходных. Или же просто не замечала, что работа всегда была для неё терапией. Учёба в Хогвартсе ей, вообще-то, нравилась – возможно, даже слишком. Как лекарство, вызывающее привыкание. — Я напишу введение, и всё, — говорила она Рону, не замечая, как дописывала уже десятую страницу реферата. — Я только исправлю ошибки, — говорила она Гарри, переделывая весь его доклад по Зельеварению. — Мне нужно в библиотеку, — говорила она, действительно направляясь туда за толстенным фолиантом по Трансфигурации. Вот только не для себя, а для её мальчиков. Гермиона была для них всем и сразу: лучшим другом, недремлящей совестью, действенным успокоительным и ничем не заменимой помощью. Она всегда помогала остальным, а себе – почти никогда. И даже сейчас, скрывая шрамы под алой тканью аврорской мантии, она работала, чтобы другие незнакомые ей тела шрамами не покрывались. Потому что на её теле их было слишком много, а чужие ощущались сильнее своих собственных. Потому что трудилась она вовсе не ради ордена Мерлина и ежемесячных золотых, а ради того, чтобы другие тоже могли их получать. В равной или большей степени. Потому что сначала – весь мир, а только потом – она сама. Когда же? Уж точно не сейчас. Как-нибудь потом – обязательно. А сейчас ей хотелось, чтобы всё вокруг утонуло в её утреннем кофейном озере, растворилось, как кубик сахара, оставляя лишь таящее на языке послевкусие. Гермиона неспешно допила напиток, зная, что потом он всё равно расплескается у неё внутри, в пустоте, которую она так отчаянно пыталась заполнить всё это время. Утро выдалось пасмурно-серым и пыльным – всё же стоило сделать уборку на выходных. Впрочем, не важно, насколько чисто было у неё в квартире, – пыльным был чуть ли не каждый её будний день: дом-аврорат-дом, дом-аврорат-магазин-дом, дом-аврорат-визенгамот-аврорат-дом, и так по кругу. Одна и та же дорога, каждый раз возвращающая её к началу. Серая, как сажа в камине, в котором Грейнджер исчезала изо дня в день, лелея надежду на то, что ядовито-зелёные языки пламени сожгут её заживо, оставляя тело тлеть и рассыпаться в прах, а ткань алой мантии разлетаться пеплом. Она хотела сгореть, растаять, оказаться где-то далеко, но каждый раз оказывалась на гладком полу опостылевшего Атриума. Она любила работать и приносить пользу, любила жить и становиться лучше, но не любила замкнутые круги. Они – не лекарство, хоть Гермиона и привыкла. По этой же привычке она сейчас исчезала в своём камине, пока обжигающая зелень окутывала её силуэт. Министерские угольно-чёрные стены, как обычно, гудели от людских голосов, когда Гермиона возникла в конце главного холла. Служебные записки кружили у неё над головой, свежие выпуски «Пророка» с шорохом опускались на глянцево-чёрные столы, стоящие по бокам, а работники, опоясанные пламенем, каждые несколько мгновений появлялись внутри лакированных каминов Атриума и торопливо расходились по своим отделам. Гермиона стремительно шла к самому концу коридора, в помещение, за золотыми воротами которого располагалась по крайней мере дюжина лифтов. Небольшая круглая комната явно не была рассчитана на всех её посетителей, и каждый из них, зажатый между людских фигур, стал жертвой пестрящей разноцветными тканями толпы. Однако Гермионе всё же удалось протиснуться в ближайшую кабину лифта, где уже стояло по меньшей мере пять человек. Духота и ощущение чужих тел рядом сдавливали внутренности болезненным напряжением, пока лифт наконец-то не опустился на второй уровень, где Отдел магического правопорядка привычно пригласил аврора Грейнджер войти в холл. Она свернула налево – туда, где каждая человеческая фигура была обтянута красной тканью форменной мантии, такой же, как и у неё самой. Красный – цвет жизни, любви и страсти; крови, гнева и мести. Цвет авроров. Тёмная лакированная дверь с именем Гермионы любезно распахнулась перед ней, пуская в кабинет, где уже третью неделю подряд её ожидала осточертевшая рассортировка дел. Ничего нового: всё тот же маленький письменный стол, бесконечные папки и бумаги, блестящая в свете люстры чернильница и пушистое перо, подаренное ей Луной когда-то давно. Оно было, кажется, фазанье, но Лавгуд рассказывала ей что-то о другой, вряд ли существующей даже в волшебном мире птице. Гермиона со вздохом опустилась в бордово-коричневое кожаное кресло и без энтузиазма погрузилась в работу. Папок с пометкой «закрыто» было, как обычно, в разы больше тех, что были ещё хоть как-то нужны. Грейнджер даже уже и не смотрела на надписи, повторяющиеся снова и снова, – сменялись, разве что, фамилии и даты, которые она всё равно не собиралась запоминать. Так прошли первые два часа: тихо, душно и монотонно. Хвала Мерлину, ей отказали в просьбе оставаться на обе смены – было глупо полагать, что после Войны будет нужда в её постоянном участии во всех делах. Гермиона помнит каждый из немногочисленных дней, когда ей поручали расследования и поимку преступников, но это было будто бы в её прошлой жизни. Если везло, то приглашали в Визенгамот, где она не говорила ни слова, а просто слушала тех, кто был нужен до сих пор. А как же она? Как-нибудь потом – обязательно. Тишину нарушил внезапный прерывистый стук в дверь, и в одно мгновение та распахнулась, демонстрируя силуэт коллеги по отделу. — Доброе утро, Миона, — она обнажила белоснежные зубы в улыбке и неспешно вошла в помещение, оглядев кучу бумажного барахла на столе Грейнджер. — Всё сортируешь столетние папки? — Здравствуй, Ви, — Гермиона приветливо улыбнулась. — Это никогда не закончится. Ви – просто Ви. Когда-то давно, может быть, её и звали Вероникой Бишоп, но это время уже давно прошло, и никто о нём не помнит. Она была старше Гермионы на пять лет, и всё, что Грейнджер помнила до их знакомства в Аврорате, – это её высокая фигура в толпе пуффендуйцев и вечно улыбчивое лицо. Почти как у Джинни, но намного более взрослое, с довольно тёмной кожей и слегка приподнятым округлым подбородком. Во время Войны они не пересеклись – Бишоп нашла убежище в Америке, где её далеко не чистокровной семье удалось избежать худшего – смерть не успела настигнуть её. Ви – просто Ви. Кудрявая, улыбчивая, дружелюбная. Она расслабленно опустилась в кресло, стоящее напротив письменного стола и вынула свёрток бледно-фиолетового пергамента из кармана мантии. Улыбка не сходила с её лица. — Служебные записки в моём кабинете, которые на самом деле предназначаются тебе, — вот, что никогда не закончится, — Ви засмеялась и протянула свёрток коллеге. — Посмотри, там хорошие новости. Гермиона развернула записку. Пальцы невесомо прошлись по словам, крупным почерком выстроенным в несколько ровных рядов: «Просьба аврору Грейнджер немедленно явиться в мой кабинет. Н. Праудфут». Всего одно короткое предложение и дважды подчёркнутое «немедленно». Две линии, острые и до тошноты идеальные, впились в подушечки пальцев стальными иглами. «Хорошие новости, говоришь?» — И что хорошего в том, что глава Аврората вызывает меня к себе? — не веря собственным глазам, она изогнула бровь в удивлении. — Да в том, Миона, что всё, что связано с этим хламом, – просьбы твоего друга Поттера, — Бишоп указала на гору злополучных бумаг – казалось, девушка вот-вот сожжёт их даже без помощи волшебного древка. — Во время самих расследований руководит тоже он. А что касается их начала – тут уж Праудфут отдаёт приказы. — С чего ты взяла, что он решил поручить мне расследование? — Гермиона одарила коллегу недоверчивым взглядом. — Может, он надумал наконец-то от меня избавиться? Ви лишь закатила глаза – ярко-карие с едва заметной россыпью крапинок, чем-то напоминающие тёмный янтарь, но совсем не похожие на шоколадные радужки Гермионы – в них не было ни крапинок, ни горящего воодушевления. — И эта женщина носит звание самой умной волшебницы? — Бишоп вновь залилась смехом. — Иди скорее, потом мне всё расскажешь! Это был не вопрос, не просьба, но и не приказ – Ви просто знала, что в ближайшее время они увидятся снова. Её никто никогда не считал невыносимой всезнайкой, но знала она действительно многое – всё, что ей так часто шептала собственная непоколебимая интуиция. Гермиона махнула коллеге рукой и исчезла в дверном проёме, торопливо шагая в конец коридора, где её поджидала самая большая из всех лакированных дверь с блестящей золотой ручкой и крохотным волшебным глазком. Девушка негромко постучала по гладкой деревянной поверхности. Та приветливо отворилась, приглашая войти. Мужчина, расслабленно сидевший за дубовым столом, тепло улыбнулся. Николас Праудфут – глава Аврората с окончания Второй магической войны. Ещё до встречи в отделе ей помнился невысокий тучный мужчина в потрёпанной красной мантии, оборонявший Хогвартс вместе с Тонкс и Долишем. Война оставила свой отпечаток и на нём: он заметно похудел, пшеничные волосы и усы кое-где обросли сединой, а поперёк щеки легла выпуклая полоска шрама – след от когтей оборотня. — Мисс Гре-е-ейнджер, — неспешно проговорил он, растягивая каждую гласную как приторно-сладкую карамель. — Присаживайтесь, пожалуйста, — морщинистая рука указала на чёрное кожаное кресло у письменного стола. — Доброе утро, мистер Праудфут, — шелковистая мягкость натуральной кожи попыталась усыпить её волнение хотя бы на время, на что девушка лишь недоверчиво вздрогнула. И хотя ей не удалось разглядеть ни капли злости в серебристо-серых радужках, постоянная сдержанность главы настораживала её. — Прошу простить меня за доставленные неудобства со служебной запиской, — он начал издалека – казалось, беды не миновать. Девушка хотела было что-то ответить, но тугой узел волнения больно сдавил её гортань, отчего рот замер на полуслове. Сцепив короткие пальцы в замок, Николас продолжил: — У меня для Вас поручение. Она ощутила, как внутри всё перевернулось, – так внезапно, что подавилась собственной слюной. — П-поручение? — Да, мисс Грейнджер, — на тонких губах Праудфута читалась беззлобная усмешка. — Поручение. А точнее сказать, дело. Или даже расследование. — Вы шутите? — необдуманные слова вырвались наружу – узел в гортани сжался сильнее. Рука, непроизвольно потянувшаяся к полуоткрытому рту, остановилась на полпути. Молчание, действительно, – золото. «Какая докси тебя укусила?» — внутренний голос был в ярости, а вот Николас, казалось, пребывал в добром расположении духа и не спешил (или даже не собирался) отчитывать Грейнджер за такую бестактность. — Про волшебников в морге Святого Мунго не шутят, — он было улыбнулся, но вскоре вновь посерьёзнел, наконец приступая к делу. — Его нашли вчера вечером между Лютным и Косым переулками. Что примечательно, уже наутро ко мне прилетела сова из Мунго, а значит, в его смерти точно кто-то замешан. Однако в письме нет ни слова о конкретной её причине, только просьба как можно скорее прислать аврора. — Вот как... — пробормотала Грейнджер с едва скрываемым ошеломлением в голосе. — Скажите, а есть ли более подробная информация? Имя? Точное место смерти? Праудфут покачал головой. — Сказали, что всё доложат при встрече. Округлившиеся от изумления глаза Гермионы так и замерли на переносице Праудфута. Грейнджер была готова поверить во что угодно, даже в существование нарглов и мозгошмыгов, но никак не в то, что говорил ей мужчина. Когда в последний раз ей давали подобного рода поручения, она уже и не помнит. Месяц назад? Год? Два? — Мисс Грейнджер, я ведь могу дать эту работу и другому аврору, — ровный голос Николаса привёл её в чувства. Волнение больше не сдавливало горло безжалостной хваткой, но остаток боли продолжал тревожно колотиться внутри. Выдержанное спокойствие главы продолжало её настораживать. — Так и скажите, что не можете взять это на себя... — Нет-нет, я согласна, — и снова непрошенные слова слетают с губ стаей назойливых насекомых, обрывая мужчину на полуслове. Гермионе было сложно поверить в невозможное, но упускать его совсем не хотелось. Быть может, Праудфут и вправду не шутил. Быть может, она сейчас не спит и даже не блуждает по запутанным тропинкам собственного сознания. Быть может, ей стоит наконец-то перестать щипать себя за локоть, сдирая кожу под мантией в кровь, которая потом всё равно сольётся с алой тканью воедино. — Тогда можете воспользоваться моим камином, — Николас был непоколебим; довольно прогладив усы, он подвинул деревянную чашу с летучим порохом ближе к девушке. — Не теряйте времени и отправляйтесь прямо сейчас. — Спасибо, мистер Праудфут. Секунда – и пепельно-серая пыль осела на потухший уголь, насылая на девушку обжигающую зелёную волну. Полупрозрачная жгучая материя окутала Гермиону с ног до головы, когда Праудфут бросил краткое «удачи» ей в след. Она ей точно понадобится.

* * *

В морге смертью не пахло – что-то синтетическое насквозь пропитало начищенные до блеска белые стены. Мертвенная бледность поглотила всё вокруг, оставив нетронутой только алую ткань форменной мантии аврора Грейнджер. Девушка поёжилась – от тусклого освещения и едкого запаха становилось не по себе. Дверь распахнулась, впуская целителя внутрь, – ещё одно яркое пятно возникло на мертвенно-бледном полотне, только не красное, а лимонно-жёлтое. Лысый мужчина в круглых очках пожал Гермионе руку – его ладонь была отчего-то холодной. — Рад видеть Вас, аврор Грейнджер, — чуть хрипло произнёс он. — Пройдёмте в конец комнаты. Направившись к последней койке, Гермиона почувствовала, как табун мурашек пробежал по спине. Она давно забыла, каково это – ощущать смерть на собственной коже. На войне она окутывала собой всё – этот липкий чудовищный запах хотелось смыть вместе с собственной оболочкой. Гермиона не раз была близка к смерти, но та никогда ещё не добиралась до её сердца – оно сжигало её ещё до того, как та успевала хотя бы дотронуться. Они остановились у безжизненной фигуры, накрытой бледно-голубой простынёй. Чуть подрагивающая рука Гермионы сжала холодную ткань и аккуратно стянула вниз, открывая лицо совсем ещё молодого парня, лет двадцати – не больше. Взгляд скользнул с угольно-чёрных волос до бледного острого подбородка; потом вверх и задержался на целителе. Шоколадные радужки нетерпеливо сверкнули. — Его нашли между Косым и Лютным переулками вчера вечером, — это она уже слышала. Глаза вновь полыхнули – теперь уже недовольством. — Повреждений органов нет. Ранений и следов от заклятий не обнаружилось. На очереди отравление. — Личность установили? — её брови свелись к переносице. — Майлз Уокер, работник банка «Гринготтс», — ответил целитель и поправил очки. — Мы нашли его пропуск в кармане мантии, — он протянул потрёпанную карточку Гермионе – худое лицо на нецветном колдо смерило её равнодушным взглядом. Глаза пробежались по данным. Майлз Джонатан Уокер – обычный работник банка, проверяющий защитные чары на замках. Почти двадцать один, который он теперь никогда не отпразднует. Она нахмурилась ещё сильнее – крохотная морщинка проступила между её бровей. — Что-то ещё известно? — было слышно, как надежда жалостно трепетала у неё внутри. — Это всё. Нет, сэр, это тупик, неподвластный никакому Редукто. — А что находится между Косым и Лютным? — Грейнджер потянула за последнюю ниточку в надежде, что на другом её конце есть хоть какой-то ответ; пусть даже маленькая деталь, которая точно не будет лишней. — Магазин подержанных книг и учебников, какая-то ювелирная лавка и дуэльный клуб «Серебряные стрелы». Деталь на другом конце ниточки оказалась действительно чем-то весомым – ведь если это отравление, то выпил он, скорее всего, в клубе. Грейнджер победно улыбнулась в уме и поблагодарив мужчину, сказала: — Сообщите мне, когда будут готовы анализы. До скорой встречи, целитель... — Фольмер. Она развернулась на каблуках и направилась к выходу, сжимая рукоятку волшебного древка в кармане. Мысль о том, что сегодня вечером оно ей точно понадобится, хрипло захохотала.