be my Gun

Вечернему воздуху всё-таки удалось пробраться под воротник футболки Гермионы, даже когда та накинула на плечи ветровку. Прохлада игриво мазнула спину, вызывая беспорядочную толпу мурашек, которая потом всё же угомонилась под Согревающими чарами. Кое-где за облаками проскакивали молочно-белые звёзды, но серая вата беспощадно заслоняла их одну за другой, оставляя девушку бродить в темноте. Она очутилась чуть дальше от нужного ей места – где-то возле «Флориш и Блоттс», уже час назад закрывшего свои двери на ночь. В вечер понедельника Косой переулок пустовал – кто-то до сих пор утопал в нескончаемых офисных бумагах, кто-то ужинал где-то в центре Лондона или в четырёх стенах собственного дома, а кто-то отстреливался от названного врага в дуэльном клубе между Косым и Лютным. Скорее всего, бывшие Пожиратели и дети волшебной элиты – работать последним было не нужно, а вот вчерашние преступники искали способ избавиться от серой скуки и потратить ежемесячные выплаты на что-то стоящее. Так и жили – в вечной классовой борьбе, раз за разом насылая друг на друга Ступефай и Петрификус, доказывая, что и те и другие способны на что-то большее, чем просто безделье, будь то добровольным или вынужденным. Гермиона свернула за угол – на тот самый перекрёсток с уже потухшими витринами безымянной ювелирки и лавки поддержанных книг и дуэльным клубом «Серебряные стрелы», дверь которого гудела от шума внутри. Наверху расположилась дубовая вывеска с металлическими буквами и совершенно маггловской стрелой вдоль надписи – её наконечник вряд ли был серебряным, но даже в вечерней мгле блестел не хуже свежей капли крови единорога. А вот буквы стоило отполировать. Крепкий запах алкоголя просачивался сквозь закрытые ставни и замочную скважину, а когда Гермиона зашла внутрь, тот пулей влетел в её лёгкие и распластался на самом их дне. Здесь пахло крепче, чем в «Трёх мётлах», и какая-то непонятная горькая сладость оседала на кончике языка – азарт, постоянно меняющий вкус от нетерпеливого горького до победного сладкого. Ещё пахло деревом: дубовыми столами, дощатым полом и, конечно же, волшебными палочками. Кругом – обжигающая гортань сладость спиртного, сигаретный дым и чужие голоса, а чуть дальше – обезумевший азарт. Там все наблюдали за перестрелкой. Там танцевали пёстрые молнии чар и проклятий. Там кричали громче всего – от боли и неудачи, от радости и от того, что наконец-то удалось повалить кого-то на лопатки. Там горела игра. Герми непроизвольно сжала рукоятку палочки, торчащей из кармана джинсов. Приблизилась к сцене – два здоровяка неугомонно хлестали друг друга чарами Щекотки. Пять раз мимо, один – прямо в грудь того, что слева. Тот, что справа, победно сжал кулаки и спустился, сливаясь с толпой таких же громил. Сцена опустела и тут же пригласила подняться новых участников. Они легко могли повалить друг друга и руками, но такое было здесь запрещено. «Никакого маггловского мордобоя», – как когда-то говорил Рон. Ему бы здесь понравилось. Она вспомнила толстые пальцы Миллисенты Булстроуд, сцепившиеся на её шее, и то, как она барабанила по её коленкам своими ногами, — главное правило было благополучно нарушено. Бой очередных здоровяков окончился ничьёй и совместным опустошением бутылки огневиски – Гермиона была уверена, что эти двое не умели пьянеть. Это был почти бойцовский клуб, только не засекреченный, и даже самые хрупкие женские силуэты мелькали в толпе и нередко сцеплялись друг с другом, а иногда и с громилами втрое больше их самих. Здесь принимали всех – лишь бы глаза наливались лавой и непреодолимым желанием победить или просто пошвыряться проклятиями всех сортов. Первое правило клуба – рассказать всем, кому можешь, а остальное узнаешь, когда окажешься среди нас. Например, о том, что за тёмную магию и серьёзный ущерб тебя вышвырнут отсюда без суда и следствия. Добро пожаловать. Гермиона подошла ближе к сцене, всё время хватаясь за волшебное древко. Ещё немного – и оно треснет пополам, впиваясь щепками прямо в ладонь. Девушка заворожённо наблюдала за двумя фигурами в бою – он был почти настоящим, но по своей сути был лишь очень реалистичным спектаклем двух актёров. Лицо одного из них показалось ей смутно знакомым – россыпь шрамов и морщин, тёмные глаза и волосы, кое-где серебрящие сединой. Ткань рубашки на предплечье предательски опустилась – Пожиратель. Кажется, Руквуд. Он довольно спрыгнул со сцены после удачно выброшенного Левикорпуса и скрылся в толпе, где его приняли на удивление тепло даже с потускневшим черепом на руке. Где-то недалеко, наверное, сейчас и остальные Пожиратели – уже отстрелялись или ждут своей очереди. Мальсибер, Эйвери, Уилкис, а возможно и Долохов – как-никак, один из лучших бойцов Волдеморта. В упор и без промаха одними глазами – безусловно, ей хотелось взглянуть на сражающегося Долохова со стороны, а не стать его жертвой в очередной раз, тем более на виду у всех этих бунтарей. Гермиона не любила разочаровывать – в такие моменты хотелось размазать себя по стене, как какую-то жалкую букашку, раздавленную тяжёлым кулаком позора. Ошибки совершают все. Кто угодно, но не Гермиона Грейнджер. Она пришла сюда, чтобы найти хоть какую-то зацепку; хоть что-то, за что можно было ухватиться, чтобы поскорее притянуть убийцу. Чтобы наверстать упущенное за последние месяцы, годы время. Чтобы спасти всех. Снова. Она пришла на место преступления, а очутилась на сцене. Вообще-то, не только для того, чтобы развлечься и угостить азартом далеко запрятанный авантюрный дух, но и для того, чтобы слиться со всей толпой героев на один день – восторженные взгляды всяко лучше недоверчивых. До ушей то и дело доносилось её собственное имя: кто бы сомневался, её узнали очень многие. Быть может, преступник сейчас где-то среди них. В соперники ей досталась девушка – худая и вытянутая как ивовый прут. Тусклые пряди волос были убраны в высокий хвост, а лицо – мелово-бледное, точь-в-точь как у её сестры-близнеца, стоявшей внизу. Флора и Гестия Кэрроу, впрочем, не важно, кто из них кто, – даже Слизнорт на своих собраниях об этом редко переживал. Вот только если в клуб Слизней их ещё хоть как-то можно было вписать, то в дуэльный с большим трудом. Обе как под копирку медлительные, с застывшим безразличием в серых глазах – на бойцов не походили от слова «совсем». Да и с отцом и тётей, являвшимися по своей натуре скорее карателями, а не бойцами, сёстры Кэрроу имели очень мало общего – разве что пресловутую фамилию и факультет Хогвартса. Глаза Гермионы свирепо сверкнули – вот, о чём кричат члены клуба. Девушки не поклонились и даже не поздоровались. Формальности здесь не приняты; главное – сражаться, сжимая рукоятку волшебной палочки до побеления костяшек, до липких кровавых порезов, до последней пёстрой молнии, вылетающей из деревянного кончика прямо в цель. Толпа замолкла в ожидании, а сёстры-близнецы переглянулись. Та, что внизу, назвала по имени ту, что на сцене, – всё-таки Флора. Она наконец-то повернула голову в сторону Гермионы: взгляд был холодным, но льдисто-серые радужки сверкали в едва скрываемом предвкушении. Кажется, азарт коснулся и её. — Раз... — толпа оживилась – голоса обжигали уши. — Два... Три! Первый выстрел последовал за Гермионой – красная вспышка Ступефая разбилась о невидимую материю щита. Вторая угодила куда-то в стену напротив – это определённо не лучший её удар. Зато ответное заклинание соперницы удивило: какая-то ярко-жёлтая молния чуть не угодила Гермионе в плечо, и та еле успела увернуться. Очередная стена недовольно грохотнула. Пыльная плёнка воспоминаний о военных сражениях пронеслась перед глазами, как будто давая Гермионе выбрать дальнейшее развитие событий. Но Флора не медлила и бросила в неё очередной сглаз – на этот раз изумрудно-зелёный, едва не подвесивший Грейнджер вниз головой. Она только успела прикрыться, как следующая вспышка пулей пролетела у виска. И ещё одна. И ещё около пяти проклятий. — Неплохо, милая, — шепнула она и хищно улыбнулась. — Но прицел у тебя явно сбит. — четыре Ступефая сверкнули где-то у её шеи, вновь разбиваясь о дощатую стену, а пятый чуть не угодил прямо в грудь – в последний момент ей удалось отбежать. — Ладно, я вижу, ты хочешь играть. Что ж, пусть будет по-твоему… Она словила стратегию Кэрроу как назойливую муху – Флора явно любила играть с добычей, прежде чем разорвать её на куски. Лёд в глазах превратился в раскалённую сталь – теперь понятно, кто водится в тихом омуте. Гермиона покрутила палочку в руке, пока Флора нарочно продолжала хлестать доски за спиной соперницы. Три удара мимо, последний прямо в цель. Гермиона уже даже не пыталась увернуться, точно зная, когда выпустить щит – это было даже скучно. Только вот Флора не собиралась останавливаться просто так – игра казалась бесконечной. Оставалось только обезоружить. — Экспеллиармус! — теперь уже вслух, чтобы наверняка. Взгляд соперницы вновь заледенел – невербальное Протего в мгновение отразило удар. Вот же сволочь! Пунцово-красный луч почти отобрал у Гермионы палочку, но очередной щит смог его поглотить. За ним снова последовал промах – игра продолжалась. — Экспеллиармус! — на этот раз заклинание Гермионы отлетело в сторону, оттолкнувшись от невидимой перегородки. Она признала, что план оказался провальным, и огорчённо уставилась на соперницу. Кэрроу почти не двигалась – всё тело, кроме, наверное, правой руки, казалось камнем – таким же холодным и бледным, как и она сама. Какие-то эмоции изредка подрагивали у неё на губах, а льдистые глаза не выражали почти ничего – лишь иногда блестели в предвкушении. «Совсем не хочешь побегать? — в голове Гермионы прозвучал хриплый хохот нового плана. — Как жаль, но выбора у тебя не будет». Следующее заклинание она нарочно бросила в пол – небольшая вспышка взровалась у каменных ног Флоры. Та было отбежала в сторону, но тут же упала – финальным выстрелом стал Локомотор Мортис. Толпа заликовала – многие и не сомневались в героине войны. Та, в свою очередь, подбежала к сопернице. — Фините! — шепнула она, направив волшебное древко на Флору, и протянула ей руку. — Я надеюсь, ты не сильно ушиблась. И хотя азарт действительно опьянял, ей удалось сохранить сострадание даже сейчас, после вскружившей голову перестрелки. Эта игра по-настоящему раззадорила их обеих, но Гермиона понимала, что Флора не была ей настоящим врагом. Кэрроу не ответила – лишь смущённо улыбнулась и протянула руку Гермионе, после чего спустилась со сцены и скрылась в толпе вместе с сестрой. За ней последовала и Грейнджер – всё-таки, стоило помнить, почему она вообще оказалась в клубе. Толпа вокруг неё восторженно кричала, сыпала её теплом и восхищением, кто-то даже пытался вовлечь её в разговор. Но время тянуть не хотелось – она и так потеряла золотые минуты где-то на дощатом полу сцены. Что-то похожее на вину и сожаление кольнуло рёбра – признаваться себе не хотелось, но главной причиной, по которой она вообще очутилась там наверху, было не желание слиться с толпой и поскорее заметить убийцу, а обжигающе-сладкий соблазн, которому она так легко поддалась. Гермиона стремительно зашагала подальше от сцены, в надежде найти хотя бы бармена и опросить его о вчерашних посетителях, игнорируя сияющие улыбки, взгляды и прикосновения поклонников на один вечер. Толпа наконец-то выпустила её из своих лап – кто-то, кажется, предложил ей выпить, но она даже не взглянула на него и направилась к барной стойке через дубовые столы, с которых любившие понаблюдать издалека стреляли в победительницу липкими взглядами. Потом на сцену поднялись новые бойцы, и взгляды вновь устремились в другую сторону; только один из них продолжал прожигать в Гермионе сквозную дыру. Этот взгляд липким было назвать нельзя – скорее точный, который никак не мог промахнуться, и Грейнджер, хоть и не глядела на него, ощущала, как внутри разливалась лава. Так мог смотреть лишь один человек – столько лет прошло, но убрать его из жизни Грейнджер не удалось до сих пор, а в последние несколько ночей ей снился только он. Гермиона замерла: секунда сомнения, и голова повернулась в сторону, сталкиваясь глазами с ним. Долохов почти не изменился: всё те же чёрные кудри, до одури острые скулы, усыпанные отросшей щетиной, и тёмные глаза – их не забыть уж точно. Бледные пальцы на одной руке сжимали стакан с медово-коричневой жидкостью, а на другой едва слышно отбивали только ему известный ритм на деревянной поверхности стола. — Гермиона Грейнджер, — хрипловато протянул он и пригубил огневиски, а потом бросил взгляд на того, кто сидел рядом с ним. Сперва Гермиона даже не заметила, что за этим столом находился кто-то ещё, но потом всё-таки повернула голову в его сторону – на неё посмотрела совсем другая пара глаз, дымчато-серая, по форме напоминающая миндаль. Вне всяких сомнений, это был Пожиратель, но его имя она не помнила, а может быть, даже и не знала. Девушка вновь взглянула на Долохова, но заговорить не осмелилась – сердце беспокойно билось где-то в горле, перекрывая дыхание и не позволяя издать ни звука. — Не хотите составить нам компанию? — то, что он наверняка называл улыбкой, нарисовалось на тонких обветренных губах – для таких эмоций они были чересчур тверды. — Если, конечно, мой друг Мальсибер не будет против… — Нет-нет, что ты, Антонин, — тот, кого Долохов назвал Мальсибером, расслабленно покачал головой. — Я как раз собирался уходить. Он в мгновение опустошил стакан, встал из-за стола и направился к выходу не самой твёрдой походкой, пару раз оступившись, – от мысли о том, сколько он мог выпить, запершило в горле. — Воспользуйся камином, дурень, тебя же располовинит! — рявкнул Долохов ему в след и хрипло усмехнулся. Формальности смыло как водой, и теперь он был совершенно настоящий. Казалось, от его голоса содрогнулись стены, но дело было даже не в тембре, а в акценте – жёсткие согласные и грубоватые гласные, о которые можно было порезаться в кровь. — Жить буду! — пьяно крикнул Мальсибер и, бесцеремонно хлопнув дубовой дверью, ушёл прочь из клуба. Гермиона ошеломленно стояла всё на том же месте. Если бы не крики у сцены, то страшно представить, насколько густой и давящей была бы тишина вокруг неё. Молчание склеило окоченевшие от сметения зубы – заговорить Грейнджер не могла до сих пор, а глаза так и застыли на одной злосчастной точке – мелово-бледном лице бывшего Пожирателя. — Присядь, — его рука пригласительно указала на стул напротив, сверкнув серебряными кольцами, – страшно представить, сколько ссадин и гематом они когда-то оставили. Затылок болезненно закололо от воспоминаний – ей помнился каждый её вырванный волосок, зацепившийся за проклятый металл. Гермиона заколебалась и недоверчиво нахмурила брови. Прошло много лет, но легче от этого не стало – было почти так же жутко, как и в первую их встречу. Только теперь она лишилась дара речи вместо него – голос окутало одеялом из проволоки, в любой момент готовой загореться. — Я… не… — выдавить что-то связное не удалось. Проволока всё-таки загорелась. Долохов не сдержал смешок и обнажил зубы – даже после двух сроков они оставались ровными, а острые, почти вампирские клыки грозились перегрызть любую глотку. То, что он наверняка называл улыбкой, на самом деле было оскалом. Но не звериным, как у Сивого или другой одичавшей твари, а каким-то своим – такого не было ни у кого. — Успокойся, Грейнджер, — хмыкнул он и вновь глотнул огневиски из полупустого стакана. — Против аврора я уж точно не пойду. Тут уж Гермиона рассмеялась – вышло как-то истерично, но дело даже не в собственном необъяснимом страхе, а в нелепости сказанного Антонином. — Ты бы так на войне думал, Долохов, — голос наконец-то освободился из предательского капкана и теперь не стеснялся даже колкостей. — Меня в любом случае бы ждала одиночная камера, — ровно ответил Антонин. — Только теперь у меня есть выбор, поэтому я предпочитаю то, что у вас называют свободой, — добавил он не без горькости – даже слова, сказанные им, стреляли с непоколебимой точностью. — Присядешь? — Я занята, — отрезала девушка. — А-а, — Антонин вздёрнул брови, всё так же упорно продолжая глядеть на неё. — Тогда удачи. Гермиона уже развернулась, собираясь уйти прочь, но хриплый голос остановил её на том же злополучном месте. Не зная, к чему готовиться, ей захотелось снова хлестнуть его горло чарами Немоты, а лучше Сектумсемпрой, но, к её удивлению, Долохов лишь спокойно произнёс: — Если это что-то ваше аврорское, то я был здесь вчера и мог что-то заметить. И ноги сами понесли её обратно, удобно усаживая за деревянный стол. — Только быстро, — бросила она, стряхивая невидимую пыль с ткани джинсов. — Как скажешь, — Антонин доверху наполнил стакан медовой жидкостью и снова посмотрел ей в глаза. — Ты, я так понимаю, на рабочем месте не пьёшь? Гермиона лишь мотнула головой, не отводя взгляда от тёмных радужек. На самом деле те были вовсе не чёрные, а очень тёмно-карие, почти как у неё самой: по цвету – шоколад, но совсем не сладкий молочный, а тот, что пряно горчил на языке. — В Мунго доставили тело, подозревают на отравление, — тихо начала она. — Майлз Уокер, работник «Гринготтса». Ему было двадцать. Черноволосый такой, может быть, ты его видел. — Черноволосых тут целая шайка, — ответил мужчина, не размыкая пальцев на стакане. — Есть колдо? Девушка молча достала из кармана пропуск погибшего и протянула Долохову. Тот взглянул на колдографию и свёл ровные брови к переносице, нахмурившись ещё сильнее, чем обычно. — Да, видел я его вчера, — Антонин утвердительно кивнул и перевёл взгляд на Гермиону. — Но я был у сцены, поэтому не заметил, как он ушёл. И снова тупик – холодная стена, выложенная увесистыми кирпичами, что неподвластны никаким заклятиям. Гермиона ощутила, как внутри растеклась жгучая желчь раздражения, и нервно вздохнула. Долохов это заметил. — Дождись, когда будут готовы анализы, — негромко произнес он. — Возможно, не отравили его вовсе. Но если и правда найдут яд, пускай узнают, что это. Может помочь, — и вновь непоколебимая точность. Долохов не навязывал, не пытался доказать свою правоту, а просто стрелял словами прямо в цель – тогда, когда это было так нужно. Ей было даже приятно, но странно слушать Антонина вот так, не пытаясь его проклясть или убежать от него. А он, в свою очередь, не горел желанием её убить. — Помочь могу даже я, Грейнджер. Глаза Гермионы округлились – казалось, горячий шоколад в них закипел от нахлынувшей жгучей волны ошеломления. — Это очень неожиданно. Долохов как-то горько усмехнулся. — Неожиданно, что такой, как я, помогает кому-то? — уголки его рта дрогнули в невесёлой улыбке. — Когда-то я помогал Лорду достать пророчество из Министерства, и закончилось всё тем, что я напал на вчерашнюю школьницу. Девушка вздрогнула будто от холода. Вот это было действительно неожиданно. Он сожалеет? — Вовремя ты, — съязвила она так, что собственный яд обжёг гортань. — У меня до сих пор шрам остался, если тебя это интересует, — грудь засаднило от одних только слов. — Или ты просто решил стать лучшим человеком в глазах министерских работников? — Ты имеешь право меня ненавидеть, — вздохнул Антонин. — Я знаю, что это было уже слишком. — Но возможностью оттаскать меня за волосы ты всё же воспользовался, — всё так же ядовито ответила Гермиона. — Ты вырывалась, а я всего лишь выполнял приказ, — Долохов просто развёл руками, но девушка слышала, как горчили его слова. — У тебя был выбор меня отпустить. — И я отпустил, — она это помнила. — Правда, немного погодя, когда убедился, что этот цирк с пророчеством и угрозами Малфоя ни к чему не приведёт. Его явно больше заботила собственная безупречная шевелюра, чем дело… — он осёкся, когда понял, что уходит от сути. — Знаю, всё это меня не оправдывает. Тебе стоило убить меня в том кафе, но ты просто стёрла мне память. — Ты смог восстановить её? — спросила девушка. — Лорд смог, а потом меня пытал. Но мне бы досталось больше, если бы ты оставила мне воспоминания, — ответил Антонин. — За что я тебе и благодарен, хоть и не заслужил пощады. — Я бы не смогла убить даже тебя, и ты это знаешь, — он знал, но его принципы отказывались в это верить. — А ты бы смог? — Убить тебя? — Антонин опустил взгляд куда-то на стол. Вопрос девушки больно порезал, но Долохов старался не подавать виду. — Нет. — Надо же, — ошеломление достигло предела. Воздух сдавило тишиной, вернее, чем-то на неё похожим. От сцены всё ещё доносились восторженные и разочарованные голоса и хлёсткие удары молний. Гермиона прислушалась: крики заглушали музыку, которую ей удалось услышать только сейчас. Мелодия была отдалённо знакомой. Кажется, даже маггловской. Она взглянула на Долохова, который опустошил очередной стакан виски, будто бы пытаясь залить что-то внутри. Неужели пустоту? «Я предпочитаю то, что у вас называют свободой». — Как тебе на свободе? — вдруг поинтересовалась Гермиона. — Если для вас свобода – это контроль за каждым движением, то я привык, — беззлобно ответил Долохов. — Сначала Лорд, потом Азкабан, теперь авроры. Хоть гулять разрешаете, и на этом спасибо. Гермиона поджала губы: Долохов наверняка знаком со свободой, но уже давно её не ощущал. — Почему ты вообще стал Пожирателем? — Сначала мы боролись за реальную идею, — мужчина хрипло вздохнул. — А потом всё пошло по пизде. Ты вообще знаешь, почему некоторых из нас выпустили? Герми покачала головой. — Потому что на нас ещё есть хоть какая-то надежда, — пояснил Антонин. — Мы не опустились, как Сивый или та же Беллатриса... Я видел её воспоминания о тебе. Мне жаль, что тебе пришлось это пережить. — Бывало и хуже, — Гермиона пожала плечами. — Честно, твоя стойкость мне нравилась всегда. Ты – настоящий боец, — его тёмные глаза загорелись. — Как тебе моя сегодняшняя дуэль? — гордо спросила девушка. — Тебе правда интересно моё мнение? — Антонин лукаво улыбнулся. — Ты смогла понять противника и выстроить собственную стратегию, и мне это понравилось. Но иногда думать не нужно — просто стреляй. — Так и убить можно, — Грейнджер засмеялась. — Зато эффективно, — насмешливо бросил Долохов.

* * *

Когда девушка вышла из клуба, темнота уже накрыла улицы города своим колючим одеялом, лишь серебристый лунный свет пробирался сквозь щели тёмных облаков, опускаясь на крыши домов, скользя по трещинам асфальта и путаясь в локонах Гермионы невидимой нитью. Воздух был свежим и отчего-то влажным, и Грейнджер позволила ему пробраться в лёгкие и распластаться внутри, вытесняя запахи спиртного, дыма и древесины. А ещё горький запах чужого сожаления. Они ещё встретятся.