be my Gun

— Ты заебал дымить мне в лицо! — зашипел Долохов, когда очередное полупрозрачное облако, летящее со стороны собеседника, мазнуло его кожу. — Боишься поддаться искушению и снова начать курить? — последний лукаво улыбнулся, выпуская остатки дыма наружу. — Радуйся, пока можешь, Тони, меня вот уже давно никто не соблазнял. — Такой дрянью, как твои сигареты, соблазняют чуть дальше, в Лютном, — длинный палец указал на дубовую дверь, опасно сверкнув серебряным кольцом. Надпись на кириллице выглядела угрожающе, хоть и была всего-навсего фамилией владельца. — Но если тебе так хочется покурить, то в следующий раз выбери что-нибудь поприличнее. Собеседник вопросительно вздёрнул бровь, вновь затягиваясь. — Ей Богу, Мальсибер, малину едят, а не курят! — Это вишня, болван, — Мальсибер закатил глаза и потушил сигарету о дно пепельницы. — Мне похуй, всё равно воняет, — проворчал Антонин, переводя взгляд на сцену. — С кем это там Руквуд на сцене? — С Галлахером, вроде. Он мне чуть нос не сломал неделю назад, — бледные пальцы демонстративно потёрли горбинку на переносице. — А Августус неплохо держится, кстати, — серые радужки оценивающе оглядели силуэт Руквуда, умело отбившего очередное проклятие. — Жаль, что на Конфринго нынче запрет... Да. Для них запрет был наложен почти на всё: на Конфринго, на Ступефай и даже на Редукто. Одно неосторожное движение — и тебя снова окружают четыре злополучные стены, влажные от холода, навеянного солёными волнами вечно бушующего океана вокруг тюрьмы для волшебников. Четыре холодные каменные стены и единственное окно наружу, через которые было видно, как дни сменялись один за другим, проносясь перед глазами стаей перелётных птиц. Всё тот же пейзаж с размытой линией серого горизонта, будь то шторм или штиль, день или ночь, весна или осень, жизнь или смерть. Тысячи ветров били в побледневшее лицо каплями воды, что потом застывали ледяной испариной, когда дементоры вновь решали наведаться к заключённым. Антонин Долохов помнил всё — за два срока злосчастная картина сумела до боли чётко нарисоваться на подкорке его сознания. Но сейчас он на свободе: может расслабленно пить самый крепкий медовый огневиски, сидеть в одном помещении со старым другом и спокойно гулять даже на виду у авроров. А они, как известно, теперь видели всё. — Есть! — Мальсибер довольно зааплодировал, когда Руквуд бросил в противника победный Левикорпус, ювелирно подвесив того в воздухе. — Выпей яду, скотина старая! — Я бы тоже с удовольствием сейчас выпил, — пробормотал Долохов, разливая огневиски в два стакана, и расслабленно облокотился на спинку стула. Его собеседник даже не взглянул на напиток, продолжая прожигать взглядом новые силуэты, возникшие на сцене — на этот раз женские, совсем непохожие, будто из разных миров. Одна — вытянутая и мелово-бледная, другая — чуть ниже, с золотисто-каштановыми кудрявыми локонами, ниспадающими до плеч. Долохов покрутил одно из серебряных колец между пальцев. На нём — блестящий гранёный оникс, что когда-то так нещадно зацепился за эти волосы... — Эй, Тони, — негромко позвал его Мальсибер, многозначительно взглянув в сторону Антонина. — Это там часом не грязнокровка? — Выбирай слова! — зашипел Долохов в ответ. — Нам лишние проблемы от Министерства не нужны. Взгляд его застыл на одной-единственной фигуре. Всё такая же твёрдая, как камень, прямая, решительная, переполненная авантюрным духом — настоящий боец. — Это же Гермиона Грейнджер! — высокий голос из толпы донёсся до ушей, констатируя уже очевидное. Он помнил её лицо лучше, чем лицо Лорда. У Грейнджер оно было хотя бы живым — издалека было видно, как горели умные глаза. Азарт окатил её своей обжигающей волной: теперь она сама была пламенем. Голос толпы гремел, отлетая от дубовых стен. Слова стреляли в уши острыми пулями: «Раз... два... три!» Красная молния её волшебной палочки рассекла воздух и разбилась о щит соперницы, вторая промахнулась, но пролетела близко. Потом Гермионе чуть не угодили в плечо — та едва успела увернуться, как хлёсткий Левикорпус ударил прямо у ног. Ещё дюжина проклятий пролетела мимо, а одно из них почти ударило её в грудь, но девушка в последний миг сумела отбежать в сторону, в то время как отвратительно-яркая молния её соперницы разбилась о древесину позади. А против него Гермиона не смогла сделать ничего. — Блять, — Долохов выругался, переводя взгляд на Мальсибера, который лишь вздёрнул брови в немом вопросе. В тот самый день он был не с ним, а слышал только обрывки рассказов Малфоя и Беллатрисы. Последнюю Антонин не терпел, но он тогда поступил не лучше, чем когда-то Лестрейндж. Оба когда-то оставили шрамы на той же коже, оба заставили кровь растекаться по беззащитному телу, оба долго вспоминали крики, до сих пор заставляющие черепную коробку крошиться от одной только мысли. Её грёбаные крики — всё равно что кинжал Беллатрисы, скользящий по сердцу своим омерзительным лезвием, медленно и мучительно разрывая каждую ткань, пока не оставит сквозную дыру. Вот только обезумевшая ведьма ни о чём не жалела: наверняка не жалеет и сейчас, захлёбываясь в кипятке своего личного котла в Аду, ведь она сама — не знающая сострадания и человеческой морали дьяволица. А Долохова тошнило от себя ещё тогда, на Войне, когда он понял, что направляется прямиком в никуда, рука об руку с теми, кого теперь хотелось только убить. Они наверняка оставили шрамы на той же коже, раня глубоко, беспощадно, не зная меры, упиваясь каждой каплей её крови, лелея ненависть к ней же, пока жестокость и безумие желчью лились изо рта вместе со слюной. Даже сам Лорд упал так низко, что Антонин, казалось, был рад поражению и смерти змееподобного тирана. Ведь неважно, какой исход: будь то волшебная тюрьма или бессмысленная жестокость своих собственных соратников — одиночная камера всё равно бы заключила его в свои распростёртые объятия. Его свобода пропала ещё во времена Первой Магической и, наверное, не вернётся уже никогда. — Ты с ней сражался? — негромко спросил Мальсибер, освобождая Долохова из клетки липких от крови мыслей. — Я её ранил когда-то, причём очень сильно, — Антонин тяжело вздохнул. Гортань сдавило, но правду он выплюнуть смог. — Фамильным ударил, а потом ещё в заложниках держал. Мальсибер нахмурился и пожал плечами. — Рано или поздно она решит выпить и придёт сюда, — пригубил огневиски. Тони, казалось, совсем про него забыл. — Тогда и поговорите. А я как раз к тому времени уйду. Долохов вздохнул, выпуская на волю раненную птицу собственного сожаления, — его вкус перманентным пятном отпечатался на губах. Он ненавидел его, как и всё горькое, кроме алкоголя, которым он мог залить что угодно в надежде его отравить. Однако чувства никак не хотели в нём умирать — отравлялось лишь тело, а мужчина оказывался в Мунго, где колдомедики заботливо поили его Отрезвляющим зельем и предлагали бесплатную терапию. Но он не хотел просить помощи в пресловутой больнице; он оставался крепким и твёрдым, как скала, запирал всё, что тревожило на десятки тяжёлых замков, и одно только появление Грейнджер на сцене «Серебряных стрел» сумело вскрыть почти каждый из них. — Экспеллиармус! — уже во второй раз пытается обезоружить соперницу, но в итоге обезоружила только Антонина. А может быть, парализовала, потому что глаза его застыли прямо на ней, как когда-то в маггловском кафе. Плевать, что Лорд потом хлестал его тело Круциатусом, — Тони был рад, что ему вернули память. Всё-таки какая удивительная ведьма — уважать её было намного приятнее, чем ненавидеть. И вот, последний удар за ней — Долохов не сомневался. Она подбежала к противнице и заботливо протянула ей изящную руку — даже здесь, где азарт облизывал каждую кость, она смогла сохранить сострадание. Как и в том кафе. Толпа ликовала вместе с Тони, вот только сожаление продолжало беспощадно терзать его нутро. — Кажется, она идёт сюда, — шепнул Мальсибер, наклоняя голову в сторону Долохова. Взгляд последнего метнулся к толпе, выискивая только одну фигуру среди опьянённых азартом бунтарей. Все одеты, много женщин, всё официально — Паланик описывал совсем иначе. Антонин прищурился и наконец-то словил её взглядом: золотисто-каштановые кудри, глаза цвета какао, на полтора тона светлее его собственных, худые, но крепкие плечи под тканью футболки и озадаченно-хмурое лицо. Какой-то громила попытался вовлечь её в разговор, но она даже не взглянула в его в сторону, продолжая шагать по направлению к дубовым столам. По направлению к нему. И вот она очутилась совсем близко, а он продолжил сверлить в ней сквозную дыру одними глазами. Она остановилась, повернулась в его в сторону, и теперь сквозная дыра образовалась в нём. — Гермиона Грейнджер, — слова сами собой слетели с губ, и он глотнул огневиски в надежде смыть обжигающий кожу след её имени.

* * *

Тик-так. Секундная стрелка кружилась в бесконечном танце, отбивая до тошноты ровный ритм, пока медлительная минутная поворачивалась, совершенно этого не желая, а часовая как будто приклеилась к одной цифре. Гермиона могла поспорить на что угодно, что их острые концы были готовы безжалостно впиться ей в глаза, дабы она наконец перестала пилить недовольным взглядом несчастные настенные часы. В который раз помешав кофе, что так любезно принесла ей Ви, она вздохнула. — Ты так скоро кружку в часы превратишь, — сидящая напротив Бишоп усмехнулась, окинув взглядом уже наверняка остывший напиток. Маленькая серебряная ложка в руке Гермионы описывала круги точно по часовой стрелке, только совсем не ровные, неритмичные, со звоном отскакивая от фарфоровых стенок. — Но поверь, даже она тебе покажет, что ещё слишком рано для почты. — Больница Святого Мунго работает круглосуточно, — Грейнджер наконец глотнула кофе — он и вправду немного остыл. — Миона, это больница, а не почтовое отделение, — Ви закатила глаза и тоже поднесла чашку к губам. — Лучше расскажи мне, что ты делала вчера в клубе. Встретившись с многозначительным взглядом коллеги, Гермиона осознала, что усталость выдала её с головой. Уснуть у неё вчера получилось с большим трудом — мысли переполнили черепную коробку, не оставив места никаким снам. Даже о Долохове. О Долохове, в тёмных глазах которого отражалась режущая нутро жестокость. Так было во снах, а наяву ей удалось разглядеть лишь горькое сожаление, вкус которого до сих пор щипал за кончик языка. Гермиона приоткрыла рот, собираясь рассказать коллеге всё, что не хотелось скрывать под дюжиной тугих масок, но скрежет каминных дров прервал её на полуслове. Наконец-то. — Наконец-то, — Грейнджер встала из-за стола и подошла к камину, где лежало долгожданное письмо. Оно приветственно блеснуло золотистыми чернилами на конверте, когда девушка взяла его в руки, стряхивая пепельно-серые крошки летучего пороха на обугленные дрова. Гермиона разорвала конверт — внутри лежал один-единственный лист пергамента. Глаза пробежались по угловатым чёрным буквам и напряжённо сощурились. — Какие новости? — с улыбкой спросила Ви, вальяжно перекинув ногу на ногу и наконец допив кофе. — Отравление, — ответила Грейнджер, преодолев расстояние от камина до входной двери. Вид у неё был озадаченный. — Думаю, я попрошу у них образец, а потом поищу информацию. До скорого, — махнув коллеге на прощание, она поспешила выйти из кабинета.

* * *

Гермиона покрутила маленький сосуд между пальцев, рассматривая глянцевый блеск прозрачной жидкости, что когда-то растекалась по чужим венам, отравляя каждый миллиметр тела жертвы. На вид — почти вода, и наверняка вызвала бы чьё-то доверие, если бы не крохотные угольно-чёрные буквы, режущие глаза своими концами. — Вы уверены, что это танталий? — она перевела взгляд на уже знакомого ей колдомедика и нахмурилась. — Абсолютно, — целитель Фольмер поправил очки. — Запаха и вкуса нет, а зелье-индикатор определило, что состав у яда отнюдь не маггловский. — Спасибо, — Гермиона коротко кивнула и, бросив блестящий пузырёк в карман форменной мантии, направилась к выходу. Как только девушка очутилась на улице, она аппарировала, зная точно, куда ей стоит направиться.

* * *

Библиотека — без неё Гермиона Грейнджер не была бы собой; по крайней мере, так думали все, кто знал её хотя бы самую малость. Читать она, вообще-то, любила, но не когда радость и облегчение после очередной контрольной растекались в чужой гортани: всё-таки глотать тяжёлые куски слов из толстых магических фолиантов приходилось ей самой, целиком и полностью и почти каждую неделю. Старая половица тихо скрипнула под подошвой ботинок, когда Гермиона ступила на дощадый пол, шагая в дальний угол, к книгам о зельях и ядах. Там наверняка должно быть что-то нужное — по крайней мере то, как танталий действует. Девушка крепче сжала пузырёк, продавливающий тканевое дно кармана мантии, и свернула в нужное место, просматривая пестрящие книгами полки с двух сторон. Тонкие девичьи пальцы пробежались по ровному ряду, остановились на ветхом корешке и прогладили его вдоль по золотистым буквам названия книги — «Производители ядов Великобритании». То, что нужно. Грейнджер потянула увесистый фолиант на себя и аккуратно открыла на содержании, внимательно просмотрела все три его страницы, но главы с названием «танталий» там не заметила. Это значило, что лицензии у того, кто этим промышлял, точно не было или же убийца не имел разрешение на покупку зелья. А возможно, он приготовил танталий сам. Гермиона поставила первую книгу на место и потянулась за новой — о ядах, их составе и действии. Открыв фолиант на нужной странице, она принялась жадно впитывать текст: «Танталий — сильнодействующий яд. Не имеет ни вкуса, ни запаха, ни цвета. Один из самых сложных в приготовлении ядов...» Значит, тот, кто приготовил яд, должно быть, мастер своего теневого дела. Глаза девушки сощурились и спустились к списку ингредиентов: акромантулова кислота, шкура бумсланга, семь капель крови дракона, настой золототысячника, листья полыни, тёртый корень мака, сок чистотела. Что примечательно, одна только база для яда должна была настояться около шести месяцев, а приготовленное зелье — ещё три недели. Убийство Майлза Уокера могли запланировать задолго до прошлого воскресенья, или же преступник действительно просто приобрёл отраву на чёрном рынке. В последних строчках главы было сказано, что противоядий танталий не имеет, а действие яда в чистом виде может моментально убить человека одной только каплей. А так как тело жертвы нашли у дуэльного клуба, можно предположить, что зелье было разбавлено алкоголем, поэтому Майлз и умер только на выходе из «Серебряных стрел». Гермиона захлопнула книгу и, поставив её обратно на полку, направилась к выходу из библиотеки. Девушка озадаченно нахмурилась: для раскрытия дела её догадок явно не доставало. Ей точно понадобится помощь. Но чья? Кто мог так хорошо знать о теневом производстве ядов? Разве что такой же преступник. Или же... Она была уже близко к выходу, когда крепкая рука шагавшей внутрь фигуры случайно задела её плечо. — Простите, я не смотрела, куда иду, — проговорила Гермиона, остановившись на месте, и повернулась к человеку. — Да нет, это я... — начал тот, но застыл на полуслове, когда взгляды таких похожих карих глаз встретились. Нет, столкнулись — и начался апокалипсис. Ведь одни из них были на полтора тона темнее. — И снова здравствуй, Грейнджер, — голос Антонина Долохова звучал мягко и немного виновато. — Извини, мне стоило быть осторожнее. — Удивительно, — бросила она в ответ, язвительно вздёрнув тонкие брови. — В отделе Тайн ты об этом не думал, — с этими словами её рука сама собой потянулась ко рту. — Прости, я... Мне не стоило... — Ты права, — беззлобно улыбнулся бывший Пожиратель. — Было бы намного разумнее кинуть в меня Петрификус, — Антонин тихо усмехнулся, обнажая почти вампирские ровные зубы, но страх девушки как будто ушел с отливом на Чёрном озере. Возможно, ещё вчера вечером. — Поверь, я бессилен против... аврора, — он оглядел её мантию с едва скрываемой неприязнью — конечно, не к Грейнджер. — Что ты здесь делаешь? — спросила Гермиона, решив закрыть такую колючую для них обоих тему. — Пришёл почитать, — он просто развёл руками. — Это пока ещё законом не запрещено. Как твоё дело, кстати? — Не очень, — честно призналась Грейнджер, разочарованно опустив взгляд. — Но хотя бы известно, чем его отравили. — И чем же? — Танталием. Долохов нахмурился. Казалось, вот-вот наступит гроза, но мужчина лишь продолжил молчать, будто о чём-то задумался. — Что-то не так? — робко спросила девушка, нарушив давящую тишину. — Воспоминания, — хрипло ответил Антонин. — Рядом с дурманящим зельем у Лорда всегда стояли припасы этой дряни, если перед убийством жертвы хотелось поглядеть, как та корчится от боли. Это как Круциатус и Авада Кедавра вместе. Одним словом — жутко. — Наверное, все зелья у вас готовил Снейп? — Гермиона вопросительно изогнула бровь. — Только если это быстро, — пояснил мужчина. — А танталий варить заебёшься, поэтому его обычно приобретали в Лютном, в лавке ядов и отрав Шайверетча. Гермиона облегчённо вздохнула — она наконец-то смогла ухватиться за нужную нить в таком запутанном клубке. Нить, что, как ни странно, протянул ей бывший Пожиратель смерти, который когда-то был таким же преступником, как и те, против кого она так старательно боролась. — Спасибо большое, — она тепло улыбнулась — казалось, грозу удалось успокоить. — Даже не знаю, как мне тебя отблагодарить. — Я просто возвращаю долг, — Антонин пожал плечами. Гермиона кивнула ему на прощание и было развернулась к выходу, когда всё тот же хриплый баритон вдруг остановил её. — Ты ведь не собираешься туда одна, верно? Девушка повернулась к Долохову и непонимающе посмотрела на него. — Шайверетч опасен, — мужчина вновь нахмурился. — Поверь мне на слово, я с ним знаком ещё с Первой Магической. Гермиона задумчиво поджала губы, но Антонин не спешил уходить без ответа, продолжая прожигать девушку настойчивым взглядом, — быть может, с владельцем лавки шутки были действительно плохи. Тем более бывший Пожиратель знал его, а это значило, что с ним шансы выведать информацию у зельевара были высоки. Но Долохов не обязан... «Конечно, обязан! — зашипел на неё недовольный внутренний голос. — Шрамы, между прочим, остаются навсегда, а значит, долг он будет возвращать ещё целую вечность». Нет, не обязан. Но он выбрал помочь. — Хорошо, — наконец решилась ответить Грейнджер, а гроза, казалось, закончилась, так и не успев начаться.