Часть 1
7 октября 2021 г., 20:19
Я начал слышать голоса раньше, чем очнулся. Во рту чувствовался привкус крови и пыльцы. Странное ощущение в легких осталось до самой выписки из больницы. Я был в Мунго, это я понял почти сразу.
— Я даже слышать не хочу об этом, — шипел отец. Я чувствовал его раздражение и злость за метры от себя. Эта волна всегда накрывала меня первым.
— Люциус, он наш сын, и неважно...
— Нет, Нарцисса, важно. Это не то, что мы готовили для него. Он не свяжется с...
Я ощутил, как к горлу подступила тошнота и вдруг закашлялся. Что-то пыталось выйти наружу, и я действительно подразумеваю нечто живое. Удивительно, что внутри меня эти гадкие бабочки остаются живыми, они множатся и жрут мою плоть. Как по мне, так это чересчур жестоко. Хотя, что еще можно ожидать от безответных чувств? Они приняли во мне материальную форму и намереваются поглотить всего, а я, словно овощ, лежу на больничной койке и задыхаюсь очередной летающей тварью, выползающей из меня.
Ко мне подбегает мама, отец зовет колдомедика, когда большая коричневая бабочка, абсолютно живая и невредимая, вылетает и еще долго порхает надо мной. Видимо, эта грязь не хочет даже отходить от меня далеко. Если эта чертова моль не сожрет меня изнутри, сожрет снаружи. Вот что бывает с теми, кто пренебрегает доводами рассудка и пялится на все подряд. Точнее, на всех подряд. В особенности на одну поганую девку, которую я терпеть не могу еще с детства. Будь она проклята, это ее рук дело.
— Драко, дорогой, что же нам с тобой делать, — причитает мама. Ее руки гладят мой лоб, когда колдомедик обследует мой рот и проводит по груди палочкой, пытаясь отыскать летучих тварей с помощью магии. Его глаза говорят все без слов. Этот мужчина даже не может скрыть, насколько все плохо и как сильно ему неприятно с этим работать. Я понял, их много, внутри меня их сотни. Я чувствую это, когда вдыхаю и выдыхаю, потому что отчетливо ощущаю, как они шевелятся и щекочут крылышками легкие. Адская боль и зуд, это невозможно терпеть. Мне нужно умерщвляющее заклинание, если эту грязь из меня уже не извлечь.
Мне никогда не нравились бабочки. Издалека они красивые, легкие и изящные, но как только садятся поближе, ты начинаешь замечать их поганые глазенки, лапки и крылья, которые пачкают все вокруг. За время болезни я успел узнать о них все. Они дырявят мои легкие, поэтому теперь я не люблю их еще больше. Блядские создания. На свете более двухсот семейств крылатых демонов, а я получил именно траурниц. Не трудно догадаться почему. У них один цвет с ее глазами - теплый коричневый. Теперь самый ненавистный цвет, ненавижу его даже больше, чем цвета Гриффиндора.
Если я вернусь, придется объяснять, куда я исчез посреди учебного года. Наверняка, Скитер успела растрепать, что я в Мунго. Скоро припишут мне драконью оспу или ликантропию. Будут выдумывать, что я вою на Луну каждый месяц и кусаю однокурсников перед сном, как закуску.
— Ваши дела плохи, мистер Малфой. — Выдает старик, и отец тут же одаривает его гневным взглядом.
— Неужели с этим нельзя бороться? — Мама крепко сжимает мою руку.
Мужчина прячет палочку и выдыхает.
— Нельзя заставить полюбить себя, но можно попытаться. Я могу помочь только зельем, оно уменьшит боль от укусов ваших новых друзей, — колдомедик странно улыбается мне и я еле держусь, чтобы не плюнуть в него одним из моих новых "друзей".
— Мы не хотим, чтобы это... — отец указывает на меня, — продолжалось. Мы не собираемся требовать чью-то взаимность. Разве вы не видите, кто мы? Мне нужно это объяснять? — Он переходит на крик.
— Дорогой... — Мама проводит рукой по его спине, пытаясь успокоить. Но нет, он уже завелся и собирается нам поведать о прелестях чистой крови. Если бы ты знал, папа, как мне мерзко от самого себя.
— Мы хотим избавить его от этой болезни любыми способами, — подчеркивает он.
— Любыми? — Мой голос еле слышен, но они все-таки обращают на меня внимание.
— Для меня все едино, что ты умрешь от болезни, что связавшись с этой грязнокровкой.
***
Еще около месяца меня обследовали в Германии и Австрии, но это ничего не дало, состояние лишь ухудшалось. Родители отказывались отпускать меня обратно в школу, и тогда мне пришлось признаться в самом паршивом пункте из всех — когда она рядом, мне немного легче. Отцу было неприятнее всего слышать это, а маме было тяжело расставаться. Я пообещал писать ей каждый день, а Люциус отказался говорить со мной, если я уеду. Я не мог обвинять его в чем-либо, мое положение не позволяло сделать это. Мне было стыдно за свои чувства, стыдно, что я, их единственный сын, подвел свой род, что гибну из-за чувств к грязнокровке, не заслуживающей даже моего взгляда. Она не заслужила такой чести, а я пал так низко, что собственные родители не смогли поднять ни за какие деньги. Галлеоны не спасли меня от рук этой ведьмы, от ее глаз и походки. Я бы отдал все на свете, лишь бы увидеть ее корчащейся от боли, которую она всадила в меня до конца моих дней. Я бы хотел увидеть, как эти бабочки будут жрать ее плоть, как Гермиона Грейнджер будет умолять взглянуть на нее, спасти ее, полюбить ее. А я не стал бы. Не знаю как сильно изменился за эти несколько недель, но друзья в гостиной с минуту меня разглядывали и только после кинулись обнимать. Я бы хотел провести с ними время, но вопросы начали сыпаться таким количеством, что мне пришлось бежать. Забини, конечно, не оставил меня, вывел покурить, как будто я могу себе это позволить. Он опомнился только в коридорах подземелья, когда мы шагали в сторону лестниц, чтобы посидеть во дворе. Одернул руку, которой протягивал мне отраву, слабо улыбнулся и извинился. — Мы испугались за тебя. Ты забрызгал кровью весь класс, все думали, что тебя прокляли. Нарцисса написала, что ты приболел, — он спрятал сигареты и замолчал. — Так и есть, я болен. Между нами повисла долгая пауза. Не хотел говорить начистоту только потому, что эта тишина давила на меня. Весенний воздух был теплый и свежий, он окутал нас, как только мы оказались во дворе. Я быстро понял, что Блейз догадался, но он хотел услышать это от меня. Мерлин, не унижай меня так сильно. — Кто эта безжалостная сука? — Наконец, он задал этот вопрос. Блейз долго крутил его на своем языке, пробовал его звучание на вкус. Я слабо улыбнулся, чтобы он не был таким серьезным. Не хочу, чтобы кто-то вечно напоминал об этой безнадежности. — Верно подмечено. Она сука. Он не дождется услышать от меня правду. Я не могу просто взять и рассказать, что все это время нагло врал всем, кого знаю, что измывался над Грейнджер не только потому, что она раздражает меня до хруста костей, но еще и потому, что сколько ни тянусь к ней руками, она уходит все дальше. Мне ее не достать, как бы сильно я этого не желал. Все мои слова поставят под сомнение, все мои действия. Кто еще может так искусно притворяться, как не Малфой? Это у нас в крови, судя по всему. Пусть гадает и прикидывает шансы, пусть обсуждают и изнывают от ожидания, но я не признаюсь, что был не прав. — Блять, я знал, что ты не закончишь школу... — Он усмехается. Грустно, невесело. Гребанное сердце, которое заставляет меня трястись при мысли о грязнокровке, это она во всем виновата. Зачем было замечать, что ее волосы теперь лежат аккуратными кольцами, переливающимися на солнце, что ее нос самый ровный на свете и вечно вздернут к небу, а пальцы настолько тоненькие, что я каждый раз удивляюсь, когда эта девчонка тащит кипу книг. Это все из-за того, что я слаб, а она, эта дрянь, настолько сильная, что каким-то чудом вместила всю себя в мое тело, в мой разум, в каждую из мыслей, во все сны и видения. Даже когда я думаю о чем-то отстраненном, она там, плавает где-то в открытом океане моего больного сознания и изредка нашептывает мне всякие слова. О том, что я мог быть с ней, если бы вел себя иначе, по-другому, как те долбоебы, с которыми Грейнджер водится. Но я не такой, никогда не был и не стану. Это и делит нас. Я выхватываю сигарету из его рук и затягиваюсь посильнее, чтобы все эти бабочки внутри меня передохли. Ощущаю шевеление в области груди. Паникуют и рвутся наружу, чтобы не задохнуться. Чума, которую я подцепил по неосторожности, потому что не считал Гермиону Грейнджер угрозой. А зря. Блейз смотрит на меня, когда я снова кашляю, но ничего не говорит. Догадался он или нет, плевать, мне нужно видеть грязнокровку чаще, иначе скоро я приползу в гриффиндорскую гостиную и буду умолять о спасении. Мерзость. Я так и не закончу школу.***
О, нет. Я не могу назвать это любовью. Потому что когда Грейнджер где-то неподалеку, мне становится гораздо проще дышать, но вместе с этим ко мне возвращается прежнее отвращение к ней. Могу ли я чувствовать все эти вещи лишь потому, что болен или болезнь следствие этих чувств? Батохаки во мне приобрело физическую форму ощущения, которое влюбленные дураки часто зовут "бабочками в животе". Для меня это лишь проблема, я не испытываю радости от своей влюбленности, гордости за нее. Я просто мечтаю о крепком сне и обезболивающем, чтобы эта пытка прекратилась хотя бы на несколько часов, чтобы я смог наконец выкинуть из головы эпизод прошлой ночи, после которого я снова плевался кровью, как раненный пес. Уже в комнате я с трудом держался, за весь день пересекся с этой чокнутой лишь раз, ее отсутствие доставляло мне не меньше хлопот, чем присутствие. К собственному удивлению, я знал, где может быть эта грязная гриффиндорка. Я добрался до библиотеки так быстро, что наверняка выглядел как болван, запыхавшийся и ищущий ее за каждым столом. Она была там. И я был рад. Черт. Блять. Я был рад! Схватил первый попавшийся учебник с полки и сел неподалеку, делая вид, что изучаю основы магии за второй курс. Чтоб тебя, Грейнджер, я уже ослеп из-за тебя. Я чувствовал, как бабочки будто растворяются, они просто перестают быть во мне. Она рядом и от этого внутри разливается тепло и спокойствие. Я все еще ненавидел ее, не мог не ненавидеть. Вся моя жизнь висела на волоске из-за одной ее улыбки, одного взгляда и полного безразличия ко мне. Как же это трудно было признать. Гриффиндорская зубрилка даже не смотрит в мою сторону. Но затем... — Малфой, — я поднимаю глаза и вижу ее. Стоит прямо передо мной, держит в руках парочку потрепанных книжек и мнется. — Чего тебе? — Настолько сухо, насколько это возможно, при моем желании потребовать, даже умолять, не отходить от меня ни на шаг. — Хотела узнать, как ты себя чувствуешь? В тот раз ты... — Да, спасибо. Все просто замечательно. — Бросил я и вернулся к изучению материала, который усвоил Мерлин знает сколько лет назад. Я не смотрел на нее, потому что если взгляну дольше, чем на пару секунд, то начну замечать все те вещи, из-за которых я схожу с ума. Например, почему она так вкусно пахнет? Малина, мед, пергамент. Мне известно, мне единственному блять это известно, потому что я смотрю на нее. Постоянно. На ужин она умяла два куска малинового пирога, добавила мед в свой чай и теперь, вдоволь порывшись в старых фолинатах, мирно идет в свою постельку, в то время, как я испытываю облегчение даже от одного ее вида. Почему именно я? Я не жаждал ее, мне это ни к чему. Моя жизнь была чистовиком до тех пор, пока Грейнджер не оставила в нем огромную кляксу в виде своего имени. Гермиона Грейнджер, ты все только портишь. — Э-э, хорошо. Тогда... до встречи. Я поднимаю взгляд только когда она раскладывает учебники обратно на полки. Оставляет у себя только один, Мадам Пинс неспешно оформляет его и довольная заучка уходит прочь. Не иду за ней, это совсем жалко. Не хочу быть жалким, не хочу ходить за ней по пятам, не хочу хотеть ее видеть, чтобы ровно дышать. Ее нет лишь пары минут, а я уже чувствую, как стая бабочек снова щекочет мне легкие. Будьте вы все прокляты. Нет никакого смысла оставаться в полупустой библиотеке, хотя, если уж быть до конца честным, что я делаю не часто, то будь в библиотеке хоть сорок человек, без нее, здесь было бы все равно пусто. Уже на выходе я не могу сдержаться и узнаю что грязнокровка забрала с собой. — Это была старенькая версия справочника о редких волшебных болезнях. Вас тоже интересует эта книга? — Женщина слабо улыбается, ожидая ответа, но я молчу. — Что ж, она у нас только в одном экземпляре, придется подождать, пока мисс Грейнджер сдаст ее обратно. Я так остро ощущаю ее отсутствие, так зацикливаюсь на том, что ее нет рядом, что не сразу чувствую, как падаю на пол. Слышу пронзительные восклицания библиотекарши, ее суетливые порывы в надежде помочь мне. Но бабочки внутри меня прожирают себе выход на волю, если бы я только знал, где рыть, обязательно освободился бы. Прежде чем полностью отключиться, успеваю поймать встревоженное лицо Мадам Пинс, она загораживает мне свет, заслоняет собой вид на место, которое Гермиона любит больше всего на свете. Она любит книги, друзей и свою жизнь. А я задыхаюсь, во рту вкус крови. Это все ты, Грейнджер. Опять.***
Я проснулся поздно ночью совершенно один. Забавно, что я удивлен, как будто раньше такого не бывало. На языке горький привкус зелий. Глазам было трудно разобрать, но я определенно в лазарете. Черт, сколько точно прошло времени? Я не мог пошевелить пальцами, это я тоже понял почти сразу. В меня влили не меньше трех флаконов зелья. Я знаю это, потому что онемение конечностей это один из побочных эффектов передозировки. Хоть я и часто сомневаюсь в квалификации учителей Хогвартса, но думаю у Мадам Помфри были на то веские основания. Я лежал так еще долго, без сна и покоя. Никак не мог выкинуть из головы эту девчонку. Что сподвигло ее подойти ко мне и заговорить? Хотела узнать как я... Неужели переживала? Хрена с два! Не представляю ее скучающей в гостиной Гриффиндора, утонувшей в печали и тоске по мне. Я бы отсек себе пару пальцев знай я, что получу ее заботу. Когда думаю о том, сколько тепла Грейнджер подарила этим двум идиотам, начинаю ненавидеть Поттера и Уизли еще сильнее. Хотя, казалось бы... Они получили ее. А я? Что было у меня? Что есть у меня? Я буквально умираю из-за этой девушки, а она просто дышит, просто живет и просто отдает всю себя хренову Уизли. Чтоб он трижды заразился драконьей оспой! Лежу и сгораю от ненависти. Блять, лучше не думать о них. О ней — возможно, но не о них. Во рту скопилось много крови, я не могу пошевелиться и сплюнуть. Грейнджер. Она выглядела хорошо, спокойная и рассудительная. В такие моменты я хочу ее еще больше. Чтобы все лампы в библиотеке погасли, а она не посмела шелохнуться, не захотела бы искать выход на ощупь, одна в темноте, без меня. Осталась бы стоять там, у моего стола, переминаясь с ноги на ногу, мечтая о том, чтобы кто-нибудь додумался донести ее чертовы книги самым магловским способом. Это так они проявляют заинтересованность. Я проявляю ее по-своему. Я ненавижу ее, вот и вся любовь. Ненавижу за то, как ловко она зацепила поводок на моей шее и потащила меня за собой повсюду. Ничего не обещая за мою покорность взамен. Я готов скулить, лишь бы привлечь ее внимание, потому что как только она подошла ближе, я захотел жить, захотел бороться, вновь начал раздумывать, как украду ее у Уизли прямо из-под носа, и она станет желать меня одного, как и я ее. Болезненно и немного ненормально. Где она сейчас? Мирно спит? Ну, конечно... Спи, маленькая, спи, пока я мечтаю о твоем пробуждении, чтобы снова, даже мимолетно, задеть взгляд твоих карих глаз. Блять. Какой же я ущербный сейчас! Но она нужна мне такая, какая есть. Со всеми ее принципами и убеждениями, даже вынуждая меня поверить в ее превосходство надо мной или же наше равенство. Я готов заплакать, когда понимаю, что несколько слов из ее мягких губ, в робко натянутой улыбке, греют меня и заставляют волноваться. Я не жалею что был груб, я жалею, что не был грубее, что не был напористее настолько, чтобы улыбнуться ей и притянуть к себе. Чтобы ее глазки округлились от удивления, делая ее похожей на олененка. Долго и мучительно смотреть на нее, наблюдать, как она пытается понять, что я задумал. Не целовать, но смотреть на губы, пока ее собственные не раскроются, будучи готовыми ко мне, когда я наконец решусь. Хочу, чтобы и она ощущала эти бабочки в животе, когда я прижимаюсь к ней своим возбужденным органом, когда Грейнджер почувствует эту силу сквозь ткань. И будет бояться и хотеть того, что может произойти, когда эта преграда между нами испарится. Тогда ее тонкие пальчики лягут на мои предплечья, чтобы решить чего хочет сильнее: притянуть и получить все или отпрянуть и посмеяться. Но мы больше не дети, чтобы дразнить друг друга по-детски, за все эти годы я придумал тысячу новых способов и почти во всех она стоит на коленях и выбирает первый вариант. Эти мысли волнуют меня, она волнует меня. Гермиона Грейнджер волнует меня. Мерлин. Член трется о мягкую ткань пижамных штанов и простыни, как о нежное девичье бедро. Я не могу пошевелить руками и освободить его. Он в заточении, как и все мои чувства. Медленно поднимаю таз, чтобы коснуться ткани теснее. Она здесь. На мне. Сидит, широко раздвинув ноги, готовая впустить меня в себя. Ее плоть, мягкая и нежная, горит от того, насколько близко к тому, чтобы стать моей. Еще одно движение вверх. И ее - вниз. Гермиона опускается и втягивает меня в свою влагу, в эту невероятную тесноту. Я ощущаю, как твердый член проталкивается сквозь розовые складки, как находит самый желаемый вход, как первые сантиметры внутри торжествуют, потому что дальше только ближе. Движется. Она резко насаживается, ей не терпится, но не так как мне. Она богиня на алтаре, и ее прекрасный лик будет последним, о чем я подумаю перед смертью. Ее ноги и живот напряжены, тело остро ощущает мое присутствие, она понемногу растягивается и привыкает. Между нами больше нет ткани и ненависти. Чуть наклоняется, упираясь руками о спинку койки, и ее лобок касается моего паха. Она готова двигаться, хочет знать, как именно ей нужно делать это, чтобы я выстанывал ее имя как в сладком сне. Ее нежная грудь у моего лица, такая аккуратная и правильная. Зубами хватаюсь за сосок, Грейнджер натягивается как пружина, даже членом чувствую, как ей не терпится перешагнуть и начать это путешествие. Ее кожа такая мягкая, бархатистая, хочется прислониться щекой и ощущать тепло ее тела до самого конца. Облизываю второй сосок, потому что она должна знать — это всегда будет по-разному, ей не угадать как я поставлю ее завтра. А сегодня, девочка, ты на мне и с мольбой выжидаешь моей команды. Вперед. Поднимаюсь вверх, натягивая ее до упора. Дальше некуда. Невероятно. Гермиона ждет, прежде чем впервые коснуться моей кожи рукой, выпрямляясь. Теперь ее грудь далеко и тем заманчивее вид на ее наготу. Она картина и песня, Грейнджер, твое тело - искусство, к которому я всегда мечтал прикоснуться. Наблюдаю как соединяюсь с ее промежностью всякий раз, как она прыгает на мне. Блять. Как же она яростно трется вокруг моего члена. Эта девчонка запускает пальчики в свои волосы, готовая их стягивать, путать, рвать, но лишь бы не свести ноги, не выпустить меня из себя. Глаза закрыты, губы безостановочно кричат. Она надрывается. Моя гриффиндорская львица. Ох. Она скачет, и уже от меня далеко, но я знаю куда Грейнджер хочет добраться и я догоню ее. Девочка машет своим телом сильнее, ей хочется дрожи, хочет знать насколько глубоко в кого-то можно забраться. И я заберусь, Мерлин меня разрази, заберусь также, как она забралась в меня. Ее звонкие стоны и пошлые звуки мокрых тел сводят меня с ума, Гермиона не сдерживается, это все, чего я хотел, о чем мечтал. Член натянут до предела, вот-вот выстрелит в нее, но я жду свою девочку. Ее маленькая попка касается моих бедер, она касается всего, достает изнутри и снаружи. Я весь твой, Грейнджер, бери и трахай меня. Насаживается в последний раз, кричит, сводит колени, пытаясь удержать наступление оргазма, но уже поздно, она отдала мне все. Я догоняю ее, когда Грейнджер, обмякшая, падает на мою грудь, смешиваясь с моим потом. Блять. Моя. Не могла быть ничьей, и вот вам доказательство. Ощущаю, как липко внизу, когда наконец-то останавливаю своё погружение. Грейнджер как всегда у меня в голове сотворила немыслимое. Самоудовлетворение грезами об этой ведьме успокоили меня, теперь я точно понимаю, что бабочки спят, я не чувствую их. Но это только пока. Совсем скоро я проснусь от адской боли в лёгких, от раздирающей агонии, но сейчас я закрываю глаза и мысленно молюсь, чтобы никто не касался меня, пока я не смогу двигаться и убрать с себя следы грязнокровки. Я бы никогда не убирал ее отметины. Сука.***
Она выбирает самое зеленое из всего разнообразия перезрелых яблок. Плоды красные, блестящие, будто срисованы с учебника, но ее рука тянется к тому, что почти никому не интересно. Я точно знаю, какое яблоко схватил бы из корзинки — красное. Определенно красное. Я всегда любил сладкое, мама баловала меня в детстве, присылала огромные посылки со всевозможными сладостями, поэтому я не могу представить, что жую кислое, как лимон, яблоко. Лимон я, кстати, ненавижу. Грейнджер подносит его к губам и кусает. Мне кажется, что брызги долетели даже до меня, потому что оно сочное, наливное, хрустящее и пахнет чертовски аппетитно. Я буквально чую, как она смакует этот вкус и аромат, как ее зубы переминают зеленую кожицу, добираясь к самому вкусному. Хруст. Эта девчонка словно ломает мне ребра своими зубами, потому что она снова впивается в плод, словно изголодалась и теперь жаждет лишь одного. К своему великому несчастью, я замечаю, как Грейнджер торопится убрать сочащийся сок, который стекает по ее тоненькой кисти. Ненавижу себя за то, что не могу рассмотреть ближе. — Драко, ты не голоден? Ты ничего не ешь. Пэнси услужливо подставляет ко мне блюдо с кексами и пододвигает тосты, но я мотаю головой и, как последний дурак, продолжаю путешествие в яблочный мир. Будто очутился в райских садах, где каждое яблоко уже было надкушено Грейнджер. Эта ведьма вечно тянется к тому, что ей не по зубам, и каждый раз разубеждает меня в этом, потому что она снова, снова заставила меня посмотреть по сторонам, чтобы убедиться не заметил ли кто... Я стараюсь придумать, как побыстрее убраться отсюда, уйти незамеченным, потому что брюки натянуты, а до конца завтрака еще добрых двадцать минут. Я так и не поел. — Ты не голоден? — Снова Паркинсон. Отвожу взгляд от грязнокровки и смотрю на Пэнси. Пэнси. Она ничего. Забавная и всегда со мной заодно, а еще у нее довольно красивые пухлые губы. Не то, чтобы я предпочитал именно такие, но мне нравится, как она облизывает их, прежде чем что-то сказать. Или как, например, заправляет за ухо короткие черные волосы, когда флиртует со мной, надеясь, что я не пойму, что именно она делает. Я знаю и даже могу помочь ей в этом, но не могу перестать думать о другом ротике, пережевывающем самое невкусное яблоко на свете так, словно сам Мерлин передает ей через него свою силу. — Голоден. Тогда, думаю, что это случилось именно тогда. Я принял это, как обреченность, как то, что не выжечь из меня никакими угрозами отца, потому что уже через несколько месяцев отец обо всем догадался и не по-детски отчитал меня. Даже сидя за столом со вздернутыми школьными брюками я не ощущал себя таким ничтожным, как в тот день, когда в его глазах появился ответ. Я больше не говорил о ней плохо, я больше о ней не говорил. И он понял почему. Я пытался доказать ему, что все еще могу выкинуть ее из головы, что мне достаточно назвать ее грязной и непривлекательной при нем, при всех, чтобы поверить в это самому. Мои чувства перемешались, моя правда смешалась с ложью, с вымыслом, потому что Гермиона Грейнджер не была непривлекательной, ведь она уже привлекала меня. Какая незадача. Все становилось лишь хуже, потому что мои мысли становились такими же, как и мои слова — черствыми и противоречивыми. Я говорил, что ненавижу ее и продолжал смотреть, думал, что готов убить ее, но засыпал, представляя, как ласкаю ее. Все это зашло так далеко, я так запутался, но отец все равно не верил мне. Он больше не говорил об этом, хотя и изучал меня, проверял, подкидывая разговоры о Поттере и его компании. Я очень старался, как-то на пятом курсе назвал ее шлюхой прямо при маме, она отказывалась говорить со мной до конца вечера, а после попросила больше никогда не употреблять таких слов. И снова противоречие. Отец хотел, чтобы я так думал о Грейнджер, но мать не хотела, чтобы я так о ней говорил. Я разрывался. Но в тот момент, когда я протянул руку и схватил самое зеленое яблоко, которое только сумел разглядеть, я не знал, на что соглашаюсь. Не знаю, сколько еще Пэнси верещала что-то в след, но я несся далеко, кусая чертово яблоко, позволяя стекать его сокам по подбородку, а после судорожно представляя, как грязнокровка будет умолять позволить ей слизать их с меня. Перед сном я позволил ей. Дважды.***
Мадам Помфри настаивала на моем возвращении в Мунго, потому что я отказывался называть имя той, кто мог облегчить мои страдания, и тогда женщине оставалось лишь поить меня зельями, чтобы я перестал кашлять и кричать от боли. Но этого было мало, она знала это. Поэтому уже утром у моей койки, словно надзиратель над заключенным, стоял Снейп. Он хмурый и неприветливый, но я знаю, что у него тысяча веских причин нянчить меня. Я столько раз пытался избавиться от него, убедить, что просьба родителей "присматривать" за мной уже просто неприлична, но, кажется, у него это вошло в привычку. Я вроде его питомца, приходится убирать дерьмо, когда нагажу где не положено. — Твое упрямство в таком-то положении вещей просто нелепо. Мама написывает ему, пытаясь разузнать как можно больше, потому что я старался не тревожить ее тем, что начал замечать на шее синяки и небольшие язвы. Я не совсем уверен, как это происходит, но горло болит чертовски сильно, я поражен, что еще способен говорить. — Тебе следовало послушать родителей и остаться на лечении дома или в Мунго, — заключает он, когда наконец заканчивает разглядывать меня. Я болезненно бледный и безумно влюбленный, я ничтожный и до краев наполнен чем-то красивым и разрушительным, вот и весь мой наряд. — Это ты так считаешь? — Сдерживаю рвущийся кашель, но все равно произношу. Его глаза поражают, когда он резко стреляет в меня, без слов высказывая все на свете. У этого человека удивительный ум и проницательность, и я боюсь того, что он скажет, того, что он подумает, когда доберется до этой части. Когда доберется до нее. Но я давно не боюсь его строгости и загадочности, так же как и отработок после уроков. — Нет, твой отец. Собирайся, нечего собирать сплетни, я выделил тебе отдельную спальню. Снейп не ждет меня, шагает прямо к выходу, а я, обессиленный попытками сдержать себя, падаю лицом на подушку, оставляя на белоснежной наволочке красное пятно крови. Просто замечательно. Сука. С утра я выпросил еще пару флаконов зелья, так что теперь я мог прогуляться до своей новой комнаты, не выстанывая проклятья в адрес Грейнджер. Я не видел ее со вчерашнего вечера, когда она довольная своими приобретениями, покинула библиотеку, чтобы поцеловать перед сном грязного Уизли. Комната маленькая, даже тесная. На стенах нет ни одной картины, а к мебели не прикасались много лет. Не представляю здесь свою жизнь, но я не могу вернуться и наблюдать за слезами матери и разочарованием отца. Не успеваю закончить мысль, как профессор признается, что его собственная комната, точно такая же, совсем рядом. — Почему ты до сих пор терпишь это? Он застает меня врасплох. Обычно Снейп отчитывает, подсказывает, но не задает вопросы. Практически никогда. Стараюсь расправить плечи, прежде чем повернуться к нему. Он обязательно все доложит родителям, и лучше бы им знать, что я все еще жив. — Профессор? — Он разводит руками и как бы невзначай произносит короткое "мисс Грейнджер". — Это шутка? Я чувствую, как бабочки тонут в гневе, подступающем прямо к моему горлу, желание сорваться перевешивает здравый смысл, но Северус делает небольшой шаг вперед, насколько позволяет комната. Он собирается что-то сказать, и я намереваюсь выслушать его, прежде чем я накричу от злости на самого себя. — Как долго ты собираешься страдать? Ты умираешь, если ты еще не заметил, Драко. Ты можешь жить долго и счастливо и даже не один, а с... кем-то. Кажется, произнести дважды ее имя для него нечто унизительное. А теперь представьте, профессор, каково это, когда не можешь уснуть, пока не представишь, как Грейнджер приходит к тебе ночью, обнимает твою шею и боль уходит. Ей холодно без меня, так она говорит в моих мечтах. Блять, мне тоже холодно, и больше всего на свете я мечтаю уснуть вместе с ней. Нет, черт возьми, я мечтаю проснуться с Грейнджер. Как я к этому пришел? — Это невозможно. Отвожу взгляд в сторону. Не хватало, чтобы Снейп увидел это отчаяние вблизи. — Может, для начала стоит поздороваться или помочь донести книги? Пересиливаю желание обернуться, потому что не совсем уверен, что он все еще говорит со мной. — Совет по ухаживаниям? Серьезно? — Хотя бы попробуй, вдруг ей нравятся идиоты. Как-то же она подружилась с теми двумя. Я начинаю смеяться, потому что меня забавляет его неприязнь к золотым даже спустя столько лет. Из слизеринца это ничем не выбьешь. Боль в области легких усиливается, и я начинаю задыхаться. Несколько секунд кашляю и смеюсь одновременно, представляя, как жалко это выглядит, пока наконец не выплевываю чертову бабочку. Наелась, тварь? Профессор отводит взгляд в сторону, будто этого не было. Ни поганой слабости, ни разговора, ни крови. — Жду тебя на уроке, смертельная болезнь не повод пропускать мои занятия. И приберись здесь, — он закрывает за собой дверь, а я продолжаю улыбаться, потому что услышал слова, которые должен был сказать мой отец. И, хотя я продолжаю думать, что он прав, я был бы рад, если бы мне подсказали, как соединить мосты, которые я давно сжег.***
Когда я был в Австрии, колдомедик задавал ряд совершенно обыкновенных, но дурацких вопросов. Одним из самых идиотских был следующий: — У вас есть вредные привычки? Мужчина поправляет очки и внимательно рассматривает меня, словно я могу обмануть его, а он все равно узнает правду, лишь взглянув. Отвечаю — нет. — И все же, спрошу на всякий случай, вы курите или употребляете что-нибудь? — Попрошу вас! Что он может употреблять? — Встревает мама. Я совсем забыл, что она взяла за основу моего лечения крепкое держание меня за руку. Мам, хоть отрежь эту руку, дело в другом. — Мадам, это всего лишь формальность, нам нужно разузнать о пациенте как можно больше. Моя красивая и элегантная мама отводит взгляд от доктора, уводя в сторону все, что она хотела бы возразить. Почему я не замечал девушек, похожих на нее? Чтобы, когда моя избранница входила в комнату, гасло все вокруг, кроме ее улыбки. Почему я не обращал внимание на девчонок Гринграсс, одна из них могла быть той самой. У Дафны и Астории приятная внешность, добрый нрав, а что самое главное, имя и кровь — чистые. — Мальчишки нередко приобретают магловские привычки, курят или пробуют спиртное, — мягко разъясняет мужчина, наблюдая за медленно расслабляющимися плечами матери. Но моему разуму и сердцу вздумалось выбрать одну сумасбродную особу, сносящую все на своем пути. Без разбора и в прах. Но ничто и никто не сравнится с ней, потому что колдовать так, как умеет она, никто не может. Никто не способен вызвать столько процессов в одном человеке, как Грейнджер. Горела бы она. И я тоже. — Так что вы скажете, юноша, есть у вас вредные привычки? Надеюсь, что мама никогда не будет вспоминать мой ответ. Хотя, такое будет сниться в кошмарном сне любой чистокровной волшебнице. — Магловские? Пожалуй, да, есть одна. Отвечаю совершенно не вспоминая о первой затянутой сигарете или выпитом стакане крепкого виски. Перед глазами неряшливые кудри Грейнджер и ее азарт при виде всего, что можно прочитать и изучить. Моя самая вредная магловская привычка.***
Я прихожу вовремя, не отвечаю на вопросы, я просто не в состоянии это сделать до тех пор, пока она не появится в поле зрения, чтобы облегчить боль в горле. Блейз не настаивает, вовремя замолкает и оставляет немного пространства, чтобы мне дышалось ровнее. Но, черт возьми, это просто невозможно. Я сразу замечаю ее отсутствие, и даже не потому, что горло саднит, а шея увеяна фиолетовыми пятнами, происхождение которых я так и не выяснил. А просто потому, что вижу ее лохматую голову даже в толпе, когда она с серьезным видом пробирается сквозь сотни студентов, чтобы быть раньше и лучше всех. Блять, ее чопорность заводит меня. Дела плохи. Грейнджер появляется в сопровождении двух недомерков. Кто бы сомневался, это ее самый любимый аксессуар — придурки на брелоке. Хит продаж в Косом переулке. Улыбается меньше обычного, слишком сосредоточена на собственных мыслях. И я тоже. Тело ждет недолго, присутствие этой девчонки ощущается довольно резко. Во мне меняется все — от настроения до самочувствия. С утра я рассматривал горло, раскрыв рот, оно было красным, стенки и гланды кровоточили, такими темпами я подхвачу заразу. Впрочем, одну я уже подхватил. Но все же она мое лекарство, потому что болезнь в ее присутствии похожа на сахарную вату, чуть лизнешь и ее нет. Ее имя на кончике моего языка течет, как мед. Бабочки будто растворяются сами по себе, они перестают жрать меня изнутри, прекращают разрывать меня на части. От моих легких не осталось и половины. Удивительно, что я еще хожу. Я не припомню сколько прочитал литературы, пытаясь разузнать как можно больше. Основные особенности — невыносимая боль. Это то, что я испытываю, когда представляю ее то с одним, то с другим. Порой, я даже не уверен, что во мне обитают какие-то твари, пока не выплевываю одну из них, чаще всего эта агония — признак моей сумасшедшей ревности. Я бы привязал Грейнджер к себе или носил в кармане вместе с палочкой, чтобы у меня не отняли ни магию, ни ее. Никто и ни за что на свете. Что могло бы получиться, подойди я к ней и расскажи все напрямую. Она бы не нашла слов, не нашла бы ответа для меня, не сумела бы принять мою правду и мои чувства. Я сам это принимаю как лекарство, как микстуру, ложечка в обед и перед ужином. С трудом осознаю, с чем связал себя и какие последствия навлекаю на всю семью, но я бессилен, потому что кроме Грейнджер вокруг никого. Она поднимает взгляд и я ловлю его. Быстрый, словно снитч. Блять. Не смотри так прямо, я не вынесу этого. Не смогу смириться с расстоянием между нами и пересеку его, игнорируя вопросы твоих дружков. Они до сих пор не поняли, что с тобой делать, но я-то знаю. Снейп врывается в класс, как буря. Его черная мантия развевается при каждом шаге, и я наконец-то переключаю свое внимание. — Работаем парами. Гриффиндор и Слизерин. Найдите себе партнера, сегодня мы варим удачу... Он осматривает класс и останавливает свой взгляд на мне. Пэнси нехотя меняется местами с Блейзом, когда к нам пристраивается Долгопупс, но я не собираюсь пробираться к стае львов. Папа всегда говорил: не входи в клетку со львами, лучше обойди. Я предпочитаю стоять, вдыхая затхлый душок подземелий и многочисленных склянок с зельями на полках, благодаря Мерлина за то, что огонь внутри меня гаснет, и мне становится немного легче. — Мисс Грейнджер, почему бы вам не работать с кем-то себе равным. Боюсь, что мистер Гойл не слишком заинтересован в получении "Превосходно" сегодня. Присоединитесь к мистеру Малфою. — Гермиона застревает, смотрит на меня так, словно я должен дать свое письменное согласие на это. Акт вандализма, я же изуродую твой свет, Грейнджер. Лучше не подходи. Не подходи ко мне, ради Мерлина. Прошу. Но она не читает мысли, иначе боялась бы меня как огня. Вместо того, чтобы ответить на неодобрительный взгляд Уизли, девушка берет учебник и перебирается ко мне. У меня потеют ладони. Черт. Меня как будто варят в котле, к которому она присасывается как пиявка, начиная исследовать его даже раньше, чем Снейп заканчивает свои указания. Ну, конечно, она все знает наперед. Кто бы сомневался. Иногда я размышляю, сколько дурного натворил, сетую на судьбу, признаю, что заслужил эту боль, заслужил любить ее, размышляя о чувствах к ней, как о наказании судьбы за мои не благие намерения. Но иногда, совсем редко, я подумываю о том, что не так уж я и плох. В конце концов, я мог бы сварить жидкую удачу и напиться им, прежде чем поцеловать ее, позволить своему напоенному зельем телу творить с ней что-то, чего она бы не позволила в нормальном состоянии. Но ничего такого я не помышлял, никогда даже не задумывался, и вот теперь думаю почему. Я ведь мог запросто заполучить ее, будь я немного... удачливее. Но никакая удача или любое другое состояние не поможет мне, когда дело касается Грейнджер. Эта девчонка поймала бы меня за руку и отхлыстала бы по щеке, как загнанную лошадь. Теперь, когда она совсем близко, я чувствую это... Крылышки бабочек встрепенулись, легкие словно расширились, позволяя дышать полной грудью. Трогаю шею и не ощущаю ноющей боли, нет больше бесполезной злости от собственной беспомощности. Я вдруг снова в классе вместе со своими сверстниками, просто готовлю зелье и дышу. Так ровно и свободно, что готов убежать отсюда и вдыхать воздух во дворе школы, распихивать его по карманам, чтобы запастись на потом. Но никакого "потом" не может быть, пока я не приближусь к ней. Грейнджер напряжена, я знаю это. Но все равно она находит в себе силы заговорить. — Знаешь, будет неплохо, если ты займешься Растопырником, а я... — Сам знаю. Я мудак и веду себя просто омерзительно. Хо-ро-шо. Сука. Неужели, так сложно произнести это слово? — Э-э. Ладно, просто это работа в паре и я подумала... — Можешь командовать теми двумя, но не мной. — Я поворачиваюсь к ней лицом и не верю, что смотрю на нее так близко. У нее нахмуренные брови и слегка встревоженный взгляд. Мой ответ мог быть решающим. — Лучше ты займись Растопырником, а я пока возьмусь за скорлупу. Когда она тихо произносит "хорошо", чувствую щекотливое шевеление внизу. Грейнджер не может стоять так близко и полагать, что ее сосредоточенный вид не привлекает меня. — Сука, — бурчу себе под нос. — Что? Гриффиндорка поворачивается ко мне и рассматривает меня самым любопытным взглядом. — Трудно размалывается, вот и все. Перевожу взгляд на Оккамий и ее карие глаза следуют за мной. Не сразу соображаю, что она наклоняется и тянется своей рукой к моей. Когда Гермиона прикасается ко мне, понимаю, что это самый первый раз. Прежде она только била меня по лицу, такое тяжело забыть, но все же сложно назвать прикосновением. Не то, что называется "кожа к коже", когда двое пропускают через себя электрический заряд и останавливают время одним взглядом. — Может, если так... — Она сильно надавливает на мою ладонь своей и я слышу хруст. Надеюсь, что это моя кость, иначе я просто не знаю, как оправдать то, что я пытаюсь напиться ее взглядом. Не думал, что ее желание оказаться от меня подальше как можно скорее, однажды станет таким невзаимным. Гермиона возвращается к зелью, а я замечаю, как Блейз внимательно наблюдает за нами. Его проницательный взгляд вытягивает из меня все ответы. Ну, разве ты не видишь, дружище, я всегда ее хотел.***
— Невыносимая! Противная всезнайка! И как им все сходит с рук? Ее колдография красуется в газете. Каким-то образом она снова вляпалась в какое-то дерьмо, спасла задницу Поттера и угодила на первую полосу. Повсюду ее лицо, ее непослушные кудри, ее... В гостиную входит отец, когда я вскакиваю с кресла и бросаю газету в камин. Он в одном из своих лучших костюмов и роскошном пальто, так что я сразу понимаю, папа собирается на важную встречу. Стою перед ним, как котенок, нагадивший в угол, ожидающий тапка по морде. Молю Мерлина, чтобы отец вышел через парадную дверь и аппарировал. Он бросает мне несколько привычных замечаний по поводу моего внешнего вида. Не мни костюм. Не надевай шелковую рубашку. Не завязывай шнурки слишком слабо. Что он подумает обо мне? После всех его разговоров и указаний, я продолжал смотреть на ее фото. На важное лицо мисс Гермионы Грейнджер, огромной занозы в моей заднице и сердце. Отец просверлит во мне дыру своей палочкой и будет прав. Охуеть как прав. Когда его сканирующий ледяной взгляд смягчается и слабая улыбка трогает лицо, я натягиваюсь, как последняя пружина на скрипке, про себя издавая душераздирающий вопль. Он перешагивает невысокую каминную решетку, когда глаза останавливаются в правом верхнем углу, именно там, где ее лицо, там, где она творит историю магического мира. Взгляд моего родителя непроницаем, почти как у акулы. Только вытянутый вверх уголок рта говорит о моем проигрыше, о моем позоре, вечном, грязном и обволакивающем всю мою сущность. Я влюблен в грязнокровку. Он видит это, он знает это и он презирает меня. Острый нос его ботинка пинает брошенную мною газету, перепачканную остатками летучего пороха. Она приземляется прямо передо мной, но отец исчезает прежде, чем я успеваю поднять на него взгляд. Выражение его глаз, когда я с ужасом наблюдаю за тем, что стало с ее идеальным лицом, остается для меня навеки под вопросом. Я никогда не узнаю, что испытывал мой отец, когда понимал, что я не могу себе помочь, но хуже всего было то, что я взращивал внутри себя эту болезнь, ненормальное ощущение полной раздвоенности моего к ней чувства. Я так запутался, что оказалось проще умереть. Тогда я еще не знал, что был уже на полпути к этому.***
— Превосходно. — Скупо говорит Снейп, когда стоит над нашим котлом. Гермиона, словно на пружине, вот-вот подскочет от гордости. Она даже пару раз смотрит на меня и улыбается. Машинально, я уверен, но все-таки, на меня ее улыбки тоже хватило. — По десять баллов каждому факультету. Он отходит от нас, а я снова чувствую себя незащищенным, снова в ауре Грейнджер, такой теплой и светлой. Несмотря на мои попытки сдерживать себя, мой прескверный характер то и дело выскакивал наружу, но она все равно делала свою работу умело, вежливо пересказывая мне рецепт из учебника, чтобы я всякий раз не тянулся к нему. К концу урока ее уносит гриффиндорский ветер. Двое кретинов, прожигающих меня взглядом, уходят вместе с ней, оставляя во мне дыру, из которой спустя какое-то время вытекает вся ее забота, уступая место прежним хозяевам. — Неплохо, — я поднимаю взгляд и понимаю, что все еще не собрал свои вещи. — Ты слишком увлечен. Многовато советов для одного дня. Я хватаю свою сумку и наспех забрасываю в него учебник по Зельеварению. Шаги Снейпа все ближе, как и его темные глаза. — Воспользуйся этим, но только в крайнем случае. В его руках небольшой пузырек с жидкой удачей. Я вглядываюсь в него так долго, что почти вижу свое отражение. Это выбор, и я должен решить сейчас. — Благодарю, профессор, но не уверен, что это то, что мне нужно. Я направляюсь к выходу, когда ощущаю, как в груди щемит неприятное чувство того, что я обрекаю себя на что-то ужасное. Хуже, чем обманывать себя, обманывать того, кого любишь. Сколько раз мне еще в этом признаться? Удача не сделает меня счастливее, не заставит ее любить меня. — Ставлю тебе "Тролль" за твое упрямство, Драко.***
Теперь я всегда наблюдаю, когда она подходит к столу, чтобы сделать это. На обеденном столе несколько ваз с фруками, наполненными яркими спелыми плодами. Но теперь я знаю, что именно она ищет. Ее тупоголовые друзья не могут без нее и одновременно с этим не показывают, насколько она важна. Один из них увлечен своей личной вендеттой, второй облизывает Браун на каждом повороте. Грейнджер читает газету, держу пари, она думает, что никто не видит, сколько раз она отвлекается, чтобы посмотреть на рыжего. Двенадцать раз за последние полчаса. Я самый жалкий человек в зале, даже Лаванда Браун не такая жалкая, учитывая то, кому она позволяет вставлять себе. Хуже, чем язык Уизли, только член Уизли. И все же я прикрываю ладонью рот, чтобы скрыть улыбку, которая так и лезет из меня. Ее рука тянется к зеленому яблоку, которое я успел невербально перекрасить. Она слабо надкусывает его и возвращается к чтению. Победа, о которой никто не узнает.***
Один флакон зелья. Спустя час — второй. Не проходит и двадцати минут, как — третий. Меня лихорадит, я переворачиваюсь на живот и выплевываю сгусток крови. Постельное белье окончательно превратилось в тряпки. Я чувствую, что умираю, в полном одиночестве, в темноте, не имея возможности дотянуться даже до палочки. Отдаленно помню, что проваливаюсь в сон, но спустя какое-то время снова просыпаюсь, кричу, надрываю горло, потому что моя шея в огне. Я не ощущаю ничего, кроме этой боли. Не могу сказать, сколько это длится, но когда просыпаюсь в следующий раз, в комнате горит тусклый свет, я плохо вижу, но отчетливо припоминаю, как кто-то суетился надо мной. Мне становится намного легче, когда чьи-то руки проводят по моей шее полотенцем, убирают пот с лица и груди. Я хотел бы, чтобы мама была рядом, чтобы она могла позаботиться обо мне, оказаться в ее умелых руках, хотел бы знать, что рядом кто-то очень важный и нужный. Я засыпаю совершенно обессиленный, даже не подумав о том, чтобы попытаться разглядеть того, кто находился в комнате. Закрываю глаза и теплые капли вырываются из-под моих закрытых век. Скорее бы это все закончилось.***
Пробуждение как выстрел в сердце. К горлу подступила еще одна мразь, вырывается на свободу. Я перекатываюсь на бок, несмотря на саднящую боль, и выплевываю бабочку на пол. Возвращаюсь в прежнее положение и пытаюсь успокоиться, потому что понимаю, я еще никогда не был настолько близок к смерти, как этой ночью. Мои чувства съедают меня, будь я смелее, нашел бы правильные слова, какие она ищет, и рассказал бы, как мое тело болит по ней. Мне не хватает того, чего со мной никогда не случалось, не хватает ее тепла и прикосновений. Откуда мне знать, какая она может быть или каким могу быть я? Разве мы стали бы парой? Парой. Черт, это даже звучит по-издевательски. Я всегда видел стену между нами, я сам ее возвел, а теперь пытаюсь докричаться до нее, словно я могу стать видимым сквозь кирпичную толщу. Хоть бы она увидела меня. Сегодня еще один шанс, я проснулся, а значит есть возможность пренебречь привычными установками и, может быть, даже столкнуться с ней и не отброситься в наигранном отвращении. Я прежде делал так сотню раз, и теперь понимаю, каким глупым мальчишкой был. Боялся силы любви, которая росла во мне. Наверное, любовь не должна быть удобной, не знаю. Я ничего об этом не знаю, но не думал, что кто-то может принести мне столько физической и эмоциональной боли. Я всегда думал, что буду тем, кто причиняет боль, так должно было быть, пока я не заметил, сколько всего Грейнджер вмещает в себя. Все, что я хотел бы видеть в своем отражении, но так и не увидел. Она была тем, кем я хотел стать. С утра, перед занятиями, я нацарапал коротенькое письмо для матери. Хотя письмом это сложно назвать, скорее, записка. В таком состоянии я выжал из себя лишь пару строк. «Здравствуй, мама. Не переживай за меня, я справляюсь. Снейп рядом.» Я решил не пересказывать то, что увидел сегодня. Зеркало вырисовывало мне каждый дюйм израненной кожи. Шея увита синяками, словно ночью надо мной становится сама смерть и душит меня своими костлявыми руками. Рваные порезы на шее и груди неприятно зудят. Я ощущаю это шевеление внутри себя. Чувствую, как все, что я таил в себе, восстало против меня. Застегиваю мантию, оборачиваю вокруг шеи шарф, чтобы скрыть синяки и раны, потому что никакие заклинания не помогают убрать это. Беру письмо, искренне надеясь, что смогу добраться до совятни. Только на полпути к выходу, замечаю книгу на прикроватной тумбочке. Мои ноги ведут меня несмело, весь запас сил расходую на прочтение названия: «Справочник редких волшебных болезней». Грейнджер.
