Форма любви

      Я был растерян, хотя и совершенно точно понимал некоторые детали. Руки, спасавшие мою жизнь всю ночь — ее руки. Я потребую ответов, потребую ее, Грейнджер, потому что попробовав единожды, довольно трудно остановиться. Как она узнала и как пробралась? Блять, такого количества вопросов у меня не было лет с десяти.       Ненавижу свою слабость, ненавижу быть таким слабым, уязвимым и зависимым. Грейнджер обвела меня вокруг пальца, неужели она знала все с самого начала?       Сперва я должен убедиться. То, что чертов справочник один на весь треклятый Хогвартс, ещё ни о чем не говорит.       Красноречивее всего говорило то, что Гермиона спала на уроке. Я зашёл в класс последним, чуть не опоздав, и не успел вызвать гриффиндорку на допрос. Вместо этого, я обнаружил ее спящей на своём привычном месте. Интересно, как скоро старуха Макгонагалл заметит, что ее золотая девочка дремлет.       Сколько не наблюдал, прежде такого не случалось. Это я знал наверняка. Ее кудрявые лохмы закрыли лицо, плечи опущены, расслаблены. В таком положении Грейнджер больше напоминала груду вещей, заваленных на стул.       Ни один из ее дружков не додумался разбудить девушку. Им известно, почему она не спала всю ночь? Сука. Что за сука. Блядские вылазки в Запретный лес или в мальчишескую спальню в подземельях это вполне по-грейнджеровски. Она ведь помешана на том, чтобы знать все и обо всех. Даже если это я.       Какого никто не видит что с ней? Гермиона находится буквально в метре от меня, я мог бы взвалить ее на спину и увести прочь. И кто бы нас догнал? Двое отморозков? Не думаю.       Впрочем, сейчас я действительно мог взвалить на спину кого угодно, хоть самого Дамблдора. Этот старый хрен уж точно потяжелее малышки Грейнджер.       Чтоб меня! Будь она моей, только так бы и называл ее. Моя. Грейнджер. Моя Грейнджер. Малышка Грейнджер. Моя…

***

      Я нарочно тянул, чтобы пойти за ней следом. Она была заторможена и слегка не в себе, похоже, кто-то не выспался. Так или иначе, Грейнджер была мне нужна, причём во всех смыслах.       Гриффиндорка ползёт к двери неспешным шагом, кажется, что даже и не замечает меня, но я обгоняю и захлопываю дверь прямо перед ее носом.       Она выглядит ошарашенной и, наконец-то, разбуженной. Глаза хлопают так быстро, что ей с трудом удаётся удержаться на земле. А меня тянет завернуть ее в свою мантию и спрятать ото всех, в самой запретной части замка, в своём сердце.       Я загнал ее в угол и был чертовски доволен этим. Прежде мне не доводилось наблюдать за ее мыслительными процессами с такого ракурса. Гермиона Грейнджер соображала быстро, но я был ещё быстрее.       Я уже перегородил ей путь, она не сможет сбежать. Я не позволю. Но ее глаза...       Грейнджер не боится, не пятится назад, не отскакивает в ужасе и отвращении, когда я стягиваю с себя шарф и являю ей все свои раны, свое уродство от непризнания ее во мне. Она сидит так глубоко, свесив ножки с обрыва моих снов и желаний, что я просто не в состоянии решиться сбросить ее.       Слабак и жертва. Дурак и мечтатель. Ничто из всего этого никогда не было ложью, я был таким всегда, слабее остальных. Слабее отца, слабее Поттера, слабее Грейнджер. Я не способен вымолвить ее имя прямо ей в лицо. Она заметит, как дрожат мои губы, как меня трясет от невозможности сдвинуться с места, потому что я блять не хочу уходить от нее далеко. Я просто не хочу уходить,.       — Я знаю. — Ее губы почти не шевелятся, но я слышу, как этот голос стягивает внутри меня то, что еще осталось от моих легких. Я просто наполнен ею.       Конечно, как я мог не понимать, что ей все давно известно. От этой девушки невозможно ничего скрыть. Она видит меня насквозь, мои раны проложили ей путь.       — Но я хотела убедиться. В библиотеке я... наблюдала за тобой. Ты ворвался так стремительно, словно тебе было что сказать. Ты так и не нашел нужных слов?       Знает все. Знает всего меня, как будто мы вместе ненавидели ее с самого детства.       — О, у меня столько слов. Мне есть что сказать.       Я зол, охуеть, как зол, она видит это? Что же ты молчала столько времени? Выходит, я не просто умирал, но и развлекал ее все это время. Какая нелепость. Вся, абсолютно вся моя жизнь, нелепа. Мерлин, какого хуя...       В ее теплых глазах играет мысль, скорее даже вопрос. Вертит его у самых губ, чтобы наконец выпустить на волю. Желание знать и видеть не могло не победить, когда речь идет о ней. Она привыкла быть первой и быть всегда правой, не удивительно, что я у нее на крючке. Победительница. Только что ты выиграла, Грейнджер? Где твой приз?       — Тебе больно?       Уже слишком поздно. Я не сразу соображаю, что она тянется к моей шее, пачкает кожу об окровавленные порезы. Ковыряет в моем сердце вилкой, доедает его, обгладывает мои кости, чтобы поскорее избавиться от меня.       — Ты даже не представляешь как.       — Ты душишь себя во сне. — Так вот откуда синяки. Отличная попытка, Драко. Не засчитано.       В моем ответе усталость и слабость всех этих лет молчания и утаивания самого главного. Мне всегда больно, я так привык к этой боли, что уже и не знаю, а бывает ли иначе, по-другому? Моя норма это всего лишь чье-то сумасшествие, размытая грань между восприятияем чувств и всего мира. Для меня целый мир заключался в ее глазах, в которых никогда не было моего отражения.       Я опускаю голову и расслабляю веки, когда слышу обещание. Она придет. Сегодня вечером Грейнджер придет ко мне.

***

      — Рад, что ты все еще жив, но будет лучше, если прекратишь бегать от меня.       Блейз появляется будто из стены, а я, поглощенный собственными мыслями, не заметил, как он зашагал со мной вровень.       — Там все переживают, ты бы...       — Кто все?       Я торможу так резко, что камень подо мной противно скрипит. Забини смотрит на меня и пытается что-то придумать. Кто они, кто? Я и вправду не понимал о ком речь. Не было никого, с кем бы мне хотелось обсудить свою смерть.       — Ты шутишь, да? Твои друзья. Пэнси, Тео, да все.       — Просто я не хочу никого... Говорить с кем-то или видеться. Забини, давай потом, ладно? Мне правда тяжело говорить.       Не успеваю я сделать и пары шагов, как мои слова выходят мне боком. Я задыхаюсь и начинаю кашлять. Мое горло сжимается, готовясь вывернуть меня наружу, но вместо этого в школьном коридоре появляются две бабочки. Они летают вокруг меня, темные, будто неживые. Как изощренно. Позволять кому-то видеть свою смерть каждый день, касаться, задыхаться и ненавидеть себя, но позволять жить внутри.       Вечером моя смерть придет, и я ей все выскажу.

      ***

      За последнюю неделю мы виделись более... Нет, я не стану называть цифру. Я не считал, все не настолько плохо.       Я лежу в холодной постели, в надежде, что сегодняшняя ночь не станет исключением. Она придет, я верил в это, как в истину, которой отец кормил меня на протяжении долгих лет, пытаясь расставить мысли в моей голове по полочкам за меня.       В какой-то степени я был рад, что в подземельях ебучий холод, это позволяло мне и моим простыням оставаться холодными и мыслить настолько здраво, насколько это было возможно. Потому что каждый вечер она садилась прямо передо мной и говорила со мной так, словно я ее хороший приятель.       Но я никогда не хотел быть ее приятелем, другом или товарищем. Резкий скачок от ненависти до любви нервировал меня долгое время. Теперь я точно знаю, кем хочу стать для нее. Но предложить свои идеи напрямую я не мог, это было неприлично, хотя и довольно уместно, если учитывать сложившуюся ситуацию, я ведь умираю, Салазар меня дери.       Иногда мне казалось, что когда Грейнджер близко, бабочки внутри меня радуются не меньше, чем я сам. Я просто боюсь, что кто-то еще полюбит ее, в очередной раз вытеснив меня. Некоторые признания, пусть и самому себе, стоили мне довольно дорого.       У других людей пять стадий принятия, у меня же их три. Сначала она грязнокровка.       Я звал ее так несколько потрясающих и беззаботных лет, когда для меня это слово — Грязнокровка — было чертой и границей, которую я ни за что бы не пересек.       Затем Грейнджер.       То недолгое время, когда я все еще не мог произнести ее имя даже будучи наедине с самим собой.       А после Гермиона.       Моих три огромных буквы «Г», которые она уже выбила на моем надгробии.       Она стучит робко, словно не провела здесь несколько вечеров подряд, зачитывая до дыр свои магловские книжки. Что в этом дерьме такого интересного? После того, как Гермиона погружается в эти выдуманные истории, она не замечает меня. Читает вслух, улыбается, словно ее любимый Поттер снова что-то испортил, а затем избежал наказания, и выглядит при этом чертовски удовлетворенной. Хотел бы, чтобы именно я приносил ей столько удовольствия. Ее страсть меня заводила не меньше.       Я молчу даже когда она заглядывает, выискивая меня в моей же комнате. Да, я здесь, где же мне еще быть? Жду ее, но стараюсь выглядеть очень увлеченным своей палочкой. Она, как и прежняя, из боярышника.       — Не спишь?       Ее худое тело выжидает моего разрешения войти. Грейнджер мнется у двери, как будто прежде ей нужно было мое одобрение, чтобы ворваться ураганом и смести все. Я часто обращал внимание на всякие нелепости, вроде ее волос или этой поганой пары брюк, которые она ласково называет "джинсы". Джинсы, что за кошмар. Каждый раз, когда вижу ее в этом тряпье, представляю лицо матери. Эта чистокровная волшебница пришла бы в настоящий ужас.       На этот раз все было хуже. Гораздо. На ней были пижамные штаны и тонкая футболка, а щеки горели так, словно она сюда не шла, а бежала.       — А ты как думаешь?       Девушка закатывает глаза и проходит внутрь комнаты. Она кажется мне другой, хотя бы потому, что в ее руках нет книги.       — Тебе пора бы привыкнуть к нашим встречам. — Кажется, чертова гриффиндорка издевается надо мной.       — Мне нужно время.       Я игнорирую ее взгляд, когда тянусь к старому креслу, чтобы пододвинуть его ближе к кровати.       — Мне казалось, мы здесь, потому что у тебя его нет...       Не знаю, как ей это удавалось, но Грейнджер умело причиняла мне боль. Будто она и эти мерзкие твари вели игру, в которой я не знал правил и все время проигрывал. Днем я сражался с ними, а ночью с ней.       Ее слова летят в мое расслабленное тело, пронзают меня словно кинжалы именно тогда, когда я меньше всего этого ожидал. Кажется, это заметно, потому что она замолкает. Нет больше улыбок и наигранной непринужденности.       Ненавижу ее. Ненавижу себя. Ненавижу эту пустую комнату, потому что в ней больше никого нет.       — Прости, я не хотела... Я...       — Язык и голова работают отдельно, Грейнджер?       Она выглядит смущенной, но это чувство сменяется яростью. Я, как никто другой, видел это уже не раз. Но хренова ведьма не двигается с места, стоит и ждет моих извинений, как будто я могу себе это позволить.       — Я же извинилась, Малфой. — Она отбивает удар, позволяя мне наступать.       И я наступаю, машинально делаю шаг навстречу, и тут же жалею об этом. Мне стоило дважды подумать, прежде чем опускать взгляд. Я натыкаюсь глазами на ее вздернутые соски.       Я привык к холоду, привык к прохладе подземелий и даже не думал о том, что ее тело станет реагировать на атмосферу в комнате. Мне казалось, между нами все накалялось, становилось жарче, я был зол, я горел. Ей наплевать, ведь так? Это всегда было правдой, почему же сейчас должно перестать быть?       — Точно, мне стало гораздо легче, спасибо блять!       Грейнджер принимает удар, но судя по выражению ее лица, эта девушка готовилась врезать мне. Наши прикосновения можно было сосчитать на пальцах одной руки, я не хотел думать, что снова упущу возможность притянуть ее к себе ближе, потому что прямо сейчас я отталкивал ее.       — Тебе лучше, когда я рядом, хочешь ты этого или нет,. — Ее голос, прежде ласковый, переходит на крик. Всегда хотел довести ее до этого состояния, но только не здесь. Не так.       — Хочу я этого или нет? Да! Блять, я только этого и хочу. Постоянно! Даже сейчас я еле сдерживаюсь, чтобы не поцеловать тебя.       Я ожидал чего угодно: криков и ругательств, но она замолкает. Я говорю что-то, что мгновенно затыкает рот Гермионе Грейнджер. Удивительно, не правда ли?       Весь мир фокусируется в одной точке, в центре ее губ, смыкающихся и размыкающихся по мере того, как она пытается что-то сказать. Слова не помогут нам, я знаю это.       — Как же я заебался тебя любить. — Обхватываю ее лицо ладонями и целую.       Разрываю жалкие остатки расстояния между нами, притягивая ее в свой порочный мир, где она моя и только моя.       Я представлял себе секс с ней много раз, но никогда не думал каково это, целовать ее. Не мог представить, что она позволит, что ответит, что я позабуду о болезненном ощущении, с которым жил последние несколько лет. Все это неизменно вело меня к ее губам, все это время я шел к ней.       Ощущаю тонкие пальцы в своих волосах прежде, чем начинаю сомневаться в ее движениях. Гермиона уверенно пробирается к моей шее, чувствую приятное жжение на своей коже. Я набираю побольше воздуха, но ее губы продолжают целовать мое лицо, оставляя влажные следы на скулах и подбородке.       Перемещаю свои руки на ее талию, притягиваю ближе к себе, прижимаю так сильно, чтобы она почувствовала меня, всего. Ей следует знать, что творит, когда рядом и даже когда ее нет, что ей удается сделать со мной, как сводит меня с ума.       Без тени сомнения вжимаюсь в нее, не думая о том, что могу испугать ее, что Грейнджер может выскользнуть из моих рук и умчаться по коридору в темноту. Ей лучше оставаться со мной, ей лучше всегда быть рядом, потому что с ней я сильнее.       Не ощущаю ничего, кроме безумного желания, меня словно одолел голод, я бросаюсь на нее в новом порыве и кусаю ее губы. Точно знаю, что теперь не вынесу ее отказа, противных слов о морали и приличиях. Мне совершенно похуй на эти приличия, вместо этого я сильнее стискиваю ее в своих руках, до боли сжимая талию девушки.       Без боя я не отпущу тебя, Грейнджер. Все это время я покорно стоял в стороне, принимая свои шансы на поражение, как истину, как единственное, что может быть между нами. Теперь я понимаю, что был не прав, блять, я упустил столько возможностей, чтобы поцеловать тебя, сотни дней и миллионы минут, которые мог провести как сейчас. Тупой осел.       Но я не чувствую никакого сопротивления, она лишь прижимается ко мне в ответ, спускается к шее, к груди, и целует. Кажется, меня лишили разума, в голове вата, я просто хочу ее. Вжимаюсь ее в живот крепким членом, сквозь тонкую ткань пижамы ощущаю все острее. Ей больше не холодно, это я знаю точно.       Гермиона скользит рукой вниз. Я даже не могу представить, что именно ей нужно, пока ее маленькая ручка не обхватывает ствол. Губы непроизвольно испускают стон, она гладит меня и я напрягаюсь. Желание схватить ее руку и вжаться в нее сильнее только усиливается. Она знает что делает, да? Если бы можно было обнажить все свои чувства, раскрыть и подать их на блюде, стало бы очевидно, что во мне не осталось ничего, к чему Грейнджер еще не прикоснулась.       Давит на меня, заставляет сделать шаг назад, и я не замечаю, как начинаю пятиться, как сажусь на кровать и жду ее дальнейшей команды.       Блять.       Словно собака на привязи, жду ее, вместо того, чтобы разорвать всю эту дрянь на ней и неистово вбиваться в ее нежное тело.       Мне не хватило бы и сотни таких раз, чтобы насытиться ею. Гриффиндорка знает это, я всего лишь книга на ее полке, она читает меня и наслаждается тем, что угадывает каждое слово наперед.       Грейнджер оттягивает второй рукой пижамные штаны и выпускает его на волю. Я еще никогда не был так близок к тому, чтобы кончить. Молю Мерлина, чтобы не спустить прямо на ее руку. Она проводит ладонью по головке члена и останавливает мой порыв вскочить и связать ее блядские руки.       Какого хуя она делает со мной?       — В тот вечер, после библиотеки, мне снился сон, — шепчет она и легко касается своими губами моих.       За каждым ее поцелуем мои раны затягиваются. Доктор-убийца.       — Мы в больничном крыле... — Невесомо и нежно касается каждой части моего лица. — Вдвоем.       — Да? — В горле сухо, голос ломается и крошится прямо у ее ног. Даже не знаю почему задаю дурацкие вопросы. Просто ей удается то, что я сам не в состоянии сделать.       — Поэтому я хочу попробовать..       Ей снился я и Больничное крыло. Я стараюсь не думать, как такое могло произойти и каковы шансы на то, что я вызвал в ней такое любопытство. Той ночью я сходил с ума от желания, горел и хотел, чтобы она горела вместе со мной, ее сон больше не казался мне нереальным. Я умолял ее взглянуть на меня, заметить и сила этой мольбы связала нас.       — Сильнее. — Я грубо хватаю ее за руку и начинаю водить по члену так, как хочу я.       Сбитое дыхание это все, что я слышу сейчас. Она боится сделать мне больно, задает этот тупой вопрос каждые двадцать секунд. Но мне не может быть больно, когда я целую ее, когда касаюсь ее кожи, когда Гермиона хочет стереть границу, которая нас делила столько лет.       Не знаю сколько проходит времени, но мое тело опустошается и я упираюсь лбом в ее грудь. Блять, я так и не снял с нее эту дурацкую пижаму.

***

      В комнате было тихо, так мирно в моих легких не было уже давно. Я пошевелился и тут же пожалел об этом, потому что глаза Грейнджер тут же распахнулись. На меня смотрели две траурницы, притаившиеся, чтобы, наконец-то, поглотить всего меня.       Ей удалось. Я утонул.       — Здесь жутко холодно, тебе стоит накладывать чары. — Она бурчит и натягивает на себя одеяло.       — Ты единственная, кому здесь холодно, Грейнджер, — ухмыляюсь ей. Ничто на свете не доставляет мне столько удовольствия, как дразнить эту девушку. Теперь иначе.       Гермиона пододвигается ближе и проводит ладонью по моим волосам.       — Мне казалось, они всегда идеально лежат, — хихикает и вновь пытается сгладить волосы, торчащие во все стороны.       — На самом деле, это требует времени. Все самое лучшее требует времени.       Я знаю о чем говорю. Уверен в своих словах, потому что ждал этого мгновения несколько долгих лет, но никогда не верил, что она захочет остаться.       — Давно ты знаешь? — Я задавался этим вопросом всю последнюю неделю, но боялся спросить. Что, если с самого начала? С того момента, когда Грейнджер перестала быть противной подружкой Поттера, всезнайкой, тянущей руку по поводу и без.       — С тех пор, как ты упал в классе. Бабочки помогли мне. — Гермиона улыбается беззаботно и смело. Ее не пугает то, что мы лежим в одной постели. А я... Я напуган до Корнуолльских пикси.       — Почему траурницы? Они связаны с тобой, верно?       Она долго молчит, прежде чем начинает говорить. Мое сердце успевает пропустить через себя все самые дерьмовые повороты в этом сюжете.       Гермиона не хочет говорить.       Нет, она не хочет говорить мне.       Не хочет говорить об этом со мной.       Блять.       Может, кто-то дарил ей бабочек? Или... ну, она любила смотреть на них. Ведь такое возможно.       — В детстве я любила читать мифы.       Она выглядит такой смущенной, тут же зарывается в одеяло, словно я поймал ее за раглядыванием Колдобоя. Это не может не веселить, и я улыбаюсь.       — Они мне очень нравились, — продолжает Грейнджер, когда видит, что я вновь готов слушать. — Многие из богов и нимф не желали быть пленниками любви. Я читала о Дафне и видела в ней себя, она боялась, что боль поглотит ее.       — Она боялась любви?       Мы говорим о любви и лежим в одной постели ранним утром. Я слушаю ее затейливые рассказы о том, что она любит, наблюдаю, как ее глаза горят. Чем глубже мы входим в историю, тем сложнее оторваться от самой рассказчицы, потому что никто на свете не любит все эти страницы так, как она.       Никто на свете не любит тебя, как я, Грейнджер.       — Того, что она может сделать с ней, и я понимаю. Влюбленность, да, такое случалось, но более сильные чувства всегда пугали меня. Я долго искала свою форму любви, представляла и рисовала в голове образы встреч и признаний. Затем я прочитала миф о Тесее и Антиопе.       Гермиона рассказывает, что он завоевал Фемискиру, город амазонок, и в награду за свою победу, взял Антиопу. Но ей не суждено было быть рабыней, потому что она полюбила его. Амазонки и армия Тесея вновь сразились на одном поле, но Антиопа билась с Тесеем плечом к плечу, вместе. В этом же сражении она погибла, враги потеряли то, что их объединяло и биться стало незачем.       — Антиопа означает траурница.       Она говорила, много и увлеченно. Мне нравилось все. Любовь, которую нашли там, где не искали, полумрак комнаты, теплые карие глаза Гермионы и мое собственное ощущение рядом с ней. Я был другой, не такой, как прежде, но лучше. Гораздо, гораздо лучше, чем был когда-либо.       Громкий стук в дверь разбивает стекло нашего маленького мирка. Это не мог быть кто угодно. Блейз или Снейп, наверняка кто-то из них.       — Драко, давай, вылезай из своей норки, я знаю, что ты там. Хочу видеть твою задницу на завтраке, — поет Забини. Слышу его удаляющиеся шаги и почти расслабляюсь.       — Куда ты?       Грейнджер стягивает с себя одеяло и завязывает старые потрепанные кеды.       — Мне пора, не хочу, чтобы меня видели.       Я поднимаюсь вслед за ней, жду, когда она продолжит, ведь все не может закончиться просто так. Когда я успел превратиться в эту депрессивную сучку?       — Верно, это может стать проблемой, да?       — Ты ведь понимаешь о чем я. — Она улыбается и указывает на свою одежду. Да, компрометирующее зрелище: Гермиона Грейнджер убегает ранним утром из слизеринской спальни.       Я все понимал, но ее слова заставили меня задуматься. Все могло быть прекрасно, но так и не стать частью реальной жизни. Может, все это время мои родители и ее друзья были правы?       Гермиона была здесь, рядом, в полуметре от меня, но я мог поклясться, что внутри меня снова противно защекотало.       — А при всех... Ты бы поцеловала меня при всех?       Я не слышу ответ, даже почти не помню, как она ушла. В какой-то момент я просто осознал, что стою посреди этой крошечной комнаты совершенно один. А ведь еще вчера она отвечала на мои поцелуи...

***

      — Ты меня вообще слушаешь?       Голос Блейза как в туннеле. Слышу его отдаленно, глухо и немного сдавленно.       — Может быть, так будет лучше, — бормочу я.       — На почве болезни поехала крыша? Эй, я ведь не идиот, уже сложил два плюс два. Грейнджер смотрит на тебя весь вечер, поговори с ней уже, ради Мерлина.       Поворачиваюсь к нему лицом. Почти уверен, что ему неприятно смотреть на меня. Пару часов назад я был бледным, с потухшим взглядом и впалыми щеками.       — Похер. Это все неважно.       — Хочешь сказать, все это было зря? Я зря рвал задницу, пытаясь свести вас двоих?              — А?       — Снейп подсказал, что делать, не мог же я стоять и смотреть, как ты трахаешь ее взглядом прямо на уроке.              — Какого хрена, Забини?       Я встаю со своего места и направляюсь к самому ненавистному из всего, что знаю — гриффиндуркам. Эти святоши знают, какую дьяволицу впустили в свой монастырь?       По мере приближения к ним, меня начинает колотить дрожь, то ли от усталости, то ли от злости. Но она смотрит на меня и ее глаза наполняются слезами, как будто Грейнджер станет плакать по мне.              — Грейнджер, на пару слов. — Сухо и по делу. Мне нужно знать, имеет ли что-то связанное со мной хоть какое-то значение для нее. Я прыгну в пропасть, если на другом краю она протянет мне руку.       — Малфой, отвали. — Вмешивается Уизли и тянет ее за джемпер. Девушка не поддается. Тупая рыжая голова, когда она слушала твои сучьи команды?       — Завали, Уизли.       — Нет, серьезно, что тебе нужно?       — Гарри, Рон. — Она поднимается с места и делает шаг ко мне, но между нами остается еще один. Кому он достанется?       — Захвати с собой, — рыжий протягивает ей красное спелое яблоко. Ты и половины не знаешь, идиот. Не знаешь ее, но пытаешься переиграть меня. Это даже не забота блять, а хрень, все это хрень. — Поесть тебе все равно не дадут.       — Зеленые, Уизел, она любит зеленые.       Усмехается. Победитель жизни.       — На нашем столе не бывает зеленых.       — Вот именно.       Мне кажется, что замолкает весь зал, хотя, конечно, это вовсе не так. Всем глубоко плевать на нас, подумаешь, Слизерин и Гриффиндор снова что-то не поделили. Но теперь это было больше, чем Кубок школы или матч по квиддичу, теперь мы играли на мое сердце и жизнь. Все это Гермиона хранила в своем кармане. Парочка ненужных вещиц, только и всего.       Ее глаза что-то пытаются сказать, но я многое не умею, многого не знаю и не понимаю, на каком языке говорить с ней, чтобы она поняла, что я не могу и не хочу без нее.       Ее ладони обхватывают мое лицо, когда она берет на себя ответственность и делает последний шаг навстречу.       У нее мягкие губы и теплые руки. Я в ее власти, но мне нравится все, что творит эта девушка. Даже когда мы стоим посреди Большого зала и целуемся у всех на виду.       Я не помню, как перебираю ногами, когда мы несемся в комнату, чтобы остаться вдвоем. Я не знал, что могу чувствовать столько всего сразу.       Бабочки. Они растворяются, как утренний туман, во рту чувствуется сладость ее поцелуя, ее движения, ее добровольное посягательство на мой рот. Нежные и теплые пальцы ласково прилегают к моей шее и подбородку. Может, я уже умер, но за свои страдания попал в рай.              Ты и есть мой рай, магглорожденная волшебница, ненавистная, любимая, родная, умнейшая, Гермиона Грейнджер.       Стягиваю белье.       С нее.       Затем с себя.       Мы голые на холодных простынях, греемся в этом замке так, как умеем. Эта весна не самая теплая, но самая лучшая.       — Ты... ты не? — Спрашиваю.       — Все нормально. — Нет, не нормально, потому что со мной такое впервые. Я не знаю, что делать с ней, когда она ждет, пока я покажу все, о чем молчал.       Мне казалось, что я буду яростно трахать ее, на деле, я просто теряюсь, когда смотрю на ее порозовевшие щеки и голую грудь, на ее стройные ноги и острые плечи.       — Блять, ты всегда была такой красивой?       Хватает меня за затылок и тянет к себе.       В ней так много влаги, провожу рукой по ее промежности, Грейнджер вздыхает и пододвигается ближе ко мне. Целую ее живот, плечи, колени.       Это не может быть правдой.       Она послушная, как я и предполагал, но я не могу забыть, что думал о ней и что говорил в лицо и за спиной, прячась словно таракан за котлом для зелий, опасаясь, что меня скрутят в тугой жгут и разорвут на мельчайшие куски, если только кто-то обратит внимание, узнает, что я есть. Не такой большой, как моя тень при свете палочки, а такой маленький, каким я всегда был. Беспомощный и бездарный.       Не верю, что дошел до этой мысли, но понимаю, что не могу принимать ее прикосновения, пока не буду уверен, что она знает, с кем собирается делать это.       Не знаю точно, сколько раз шепчу "прости" в ее губы, но Грейнджер только тянет улыбку, словно ждала этих слов, но никогда не собиралась прощать меня, отпускать мое сквернословие на ветер. Она хочет, чтобы я помнил, как сильно боялся ее тепла.       Гермиона тащит меня к себе, ближе. Такая беспощадная... Кто кого поимел, как говорится.       Я чувствую, как крошатся звёзды, как они рассыпаются мелкой россыпью пыли перед моими глазами, когда вдруг я осознаю, что я внутри неё. Во всех всевозможных смыслах.       В меня будто вмешали бодроперцовое. Я абсолютно счастлив. У кого валяться в ногах, чтобы это длилось вечно?       Каждый сантиметр комнаты накален от трения, скопившегося в центре кровати. Чувствую себя слепым, который прозрел. Но сейчас я вижу только ее искаженное криками лицо. Стоны все громче с каждым проникновением, а она все красивее. Как я мог жить без этого?       Картина становится размытой, мир словно раскачивается сильнее, а я прилип к ее мокрому телу, чтобы не слететь. Место слияния мозаики — мой пульсирующий член и ее теплая промежность.              Когда время замирает для нас двоих, я чувствую себя прежним — полным сил. С ней все остро, с ней все горячо, мне казалось, она моя погибель, кто бы мог подумать, что все точно наоборот.       И вот она рядом, такая маленькая и хрупкая. Не понимаю, как в нее вмещается столько силы. Грейнджер чертовски сильная и смелая. В сотне мужчин не найдется столько отваги, сколько вмещает ее сердце. Она еще изменит мир и перевернет все с ног на голову, а я не стану ей мешать, я буду ее правой рукой в любом деле и любовником в любом месте. Мы будем завоевывать мир в перерывах между сексом.       — Спасибо за яблоки.       — Всегда пожалуйста. — Я целую ее в лоб и накручиваю на пальцы ее локоны.       Тишина впервые в жизни такая сладкая. Все кажется стоит на своих местах, и даже я, и даже мы.       — Забини, — поясняет она. — Довольно милый парень.       Отодвигаюсь от неё и стараюсь выглядеть ревностно.       — Чертов романтик, — усмехаюсь. Разве Забини не лучший из всех говнюков?       — Но мы в такое не верим, да?       После обеда я побывал в библиотеке, чтобы узнать, кто этот Тесей. Оказывается, он был героем. Но я им не был, я был злейшим врагом всех, кого она выбирала. Я не ее Тесей, а она не моя Антиопа.       — Как она рушится на нас, да? Реальность.       Сажусь в кровати и закрываю глаза. Я устал.       — Ты хочешь кого-то другого, да? Я не удивлен. В тебе это есть, не отрицай. Не имеет значения, что ты читаешь, ты все равно мечтаешь о герое.       — Как же ты не понимаешь, я не жду принца, я от него прячусь. К тому же, кто бы решился забраться в самую высокую из всех башен ради меня?       Гермиона садится рядом и обнимает меня за плечи.       — Я хочу помочь, но я не люблю тебя, Драко.       Она всем видом говорит — мы разные, мы разные, мы разные. А я отвечаю — да.       Мне стоило узнать это раньше. Прежде чем я поведусь на твою злую шутку, Грейнджер.

***

      Когда Снейп зовет меня к себе, я не знаю, чего ожидать. Очередной поучительный урок. В сегодняшнем письме мамы не было ничего содержательного, так что, вероятнее всего, она могла передать самое важное ему.       Но я не хотел говорить, не хотел двигаться, не хотел видеть кого-то, кто просит меня бороться. Единственная, от кого я хотел это услышать, так и не сказала мне этих слов.       Чертов слабак. Ненавижу эту немощность, все зависит от кого-то, но не от меня. Мне казалось, однажды я все-таки стану хозяином своей жизни, через мгновение я получил еще одно опровержение дурацкой мечте.       Отец. Он стоял в классе и беседовал со Снейпом, когда я вошел. Они обернулись и наградили меня оценивающим взглядом. Что, не нравится?       — Теплый шарф весной? Драко, ради Мерлина, сними это безобразие, — отчитывающим тоном произнес папа.       Это последнее, что я хотел сделать, показать ему себя. Настоящего. Слабого и зависимого.       — Твоя мать беспокоится, — начинает он, подходя ко мне ближе. — Из тебя и двух строк не выпросишь, как ты можешь так поступать со своей семьей? Мы переживаем.       — Я писал все, что мог сказать.       Я опускаю взгляд и жду, когда он начнет игру, покажет, для чего ему пришлось появиться здесь. Люциус Малфой всегда в игре и никогда на поле.       — Наш последний разговор был немного сухим...       Лишь ухмыляюсь в ответ, и, кажется, зря. Его лицо меняет выражение.       — Тебе не легко приходится, я понимаю. Сын, — кладет руку на мое плечо, под его тяжестью меня гнет к земле. Я слаб как никогда прежде.       — Но тебе не придется проходить через эти унижения, пытаясь быть ближе к маглорожденной. Это болезнь, я должен был быть рядом. Это болезнь, а не выбор. Теперь я понимаю это.       Отец приподнимает подбородок в своей привычной манере, рассматривая меня свысока.       — Пора домой, Драко. Ты болен, тебе следует быть со своей семьей.       — Я...       — Драко.              Его никогда не хватало надолго, когда речь шла обо мне. Этот раз не стал исключением, и он пришел как раз вовремя. Я больше не верил, что в этом месте меня что-то держит. Несколько вечеров не могли изменить что-то между нами. Грейнджер никогда не будет моей. Я иду по той дороге, которую проложил для себя сам, я не могу никого винить. Отец прав, мне пора домой.       — Хорошо.       Вкладываю в свои слова все силы, которые только сумел найти. Голос не дрожит, но колени трясутся. Я на грани обморока.

***

      — Сынок, ты дома! — Мама бросается в мои объятия, хотя, признаться честно, я скучал не меньше.       Ее бархатное платье и аромат жасмина возвращают меня в 1988. Я кружу ее в танце, показываю папе, как правильно вести даму. Отец смотрит и делает вид, что записывает что-то на руке. Я ведусь на его уловки и продолжаю дурачиться с серьезным видом. Я был счастлив. Почти как сейчас.       — Мама... — Вдыхаю аромат, прижимаясь к ее плечам.       — Дорогой, ты выглядишь немного лучше, неужели школа пошла на пользу?       Она держит мое лицо в своих теплых ладонях и рассматривает каждый сантиметр моего лица.       — В Хогвартсе? Дорогая, не смеши. Гиблое место. — Отец наливает себе выпить и усаживается в кресло.       — Я в порядке. — Встреваю я и тут же ловлю суровый взгляд Люциуса.       Мама встревожена, ее глаза слишком грустные, чтобы рассказать ей правду. Но однажды я поведаю ей все, она поймет меня.       — Драко...       — Все хорошо. Просто замечательно, — облизываю губы, чтобы она не успела увидеть прозрачные капли.       Соленые.       Но следующие несколько дней со мной только слабость.       Она меня не любит.       Повторяю себе это по сорок раз на дню, чтобы больше не забываться, не верить в сказки о счастливом воссоединении двух влюбленных. Я сам себя заточил в свою башню из недоверия и предрассудков, теперь не знаю, как выбраться. Грейнджер права, кто станет взбираться на такую высоту? Только отчаянно влюбленный идиот. Одного я видел в отражении, но мне некого спасать.       Я словно вернулся другим, что-то переменилось во мне, кардинально. Прежде я думал, что потолки Мэнора невероятно высокие, величественные, а теперь мне казалось, что они падают на меня.       Меня давно раздавило, я просто тень того парня, которого все знали. В последнее время, мне казалось, я умру в Хогвартсе, стану призраком и буду устраивать дуэли с Почти Безголовым, но все мои планы полетели в пропасть. Даже умереть не дают, что за жизнь.       Выкрал у Забини последнюю пачку магловских сигарет, наверное, вспоминает меня недобрым словом. Впрочем, для этого ему нужно встать в очередь.       Я не мог не думать о ней, разумеется, но чем глубже мысли, тем сильнее боль. Бабочек больше не было, но я чувствовал, что они скопились внутри, намереваются устроить мне бунт. Дракон, которого съели бабочки. Блять. Вот это легенда, вот это миф!       И Грейнджер будет что почитать. Где она сейчас? Может быть, она думает обо мне? Могла бы она думать обо мне? Вспоминать меня, как что-то хорошее, что у неё было, пусть и недолго.       Я не знал ответа на этот вопрос, я напился зельем еще час назад и смиренно лежал в темноте, надеясь, что станет легче.        Так шли месяцы.