Я буду добровольным утопленником

      Антон проснулся от резкого звука будильника над ухом. Утро резко выхватило его за грудки из неги и теперь трепало почём зря по щекам. Мужчина вцепился в телефон и стал судорожно выключать надоедливый звук. — Да, опаздывать на работу — плохая идея, — заметил голос из другой комнаты, из-за которого Антон похолодел в раз.       Шастун вскочил с кровати, всё ещё до конца не осознавая, как он тут остался и почему. На задворках памяти гуляло странное ощущение тревоги. Точно, вчера Арсений изнывал в агонии на полу, а Антон пытался не потерять сознание вместе с ним. — Ты во сне очень забавно мычал и звал меня. Мне пришлось говорить с тобой, чтобы ты успокоился.       Арсений появился в проёме двери, идеальный, как всегда, будто его не трогало время суток. Он был в домашних свободных серых хлопковых штанах и всё. Его тело, усыпанное родинками, напоминало небосвод с бесчисленными звёздами. Хотелось провести пальцем и создать собственные созвездия, только руку протяни. Но вместо этого Антон растерянно смотрел на мужчину и хлопал открытыми от удивления глазами. — К-когда я уснул? — единственное, что смог выдавить Шастун.       Он не понимал, что вчера произошло перед тем, как он вырубился. Они заигрывали и Арсений его вовлёк в поцелуй… Сладкий, горячий и болезненный. Как будто знакомый. — Хм… Я предложил тебе сесть, но ты, видимо, от усталости, быстро заснул рядом. А потом бормотал что-то смутное.       Всё рухнуло. Это был сон. Поганый сон, ненавистное воображение, сыгравшее с мужчиной злую шутку. Арсений не касался его ни телесно, ни морально. Попов был рядом, его тепло ощущалось кожей, запах щекотал ноздри. Боже, этот запах. У Арсения сменился парфюм, образ жизни, но его остался неизменным. Мужчина пах свежестью океана, силой, уверенностью и теплом. Пах, как осенний пикник в пледе на рассвете. Так, словно сейчас начнётся приключение. Он пах, как океан эмоций, от которых ты никогда не знал, чего ожидать. Ты вдыхаешь кислород рядом с ним, но его всегда слишком мало. Потому что ты знаешь: он поймал в эту ловушку неисчислимое количество несчастных счастливцев. Ты не единственный и никогда им не был. И он смотрит на тебя с тем же интересом, с каким разглядывает состав мыла. — Понятно, — только и выдохнул Антон и сделал шаг назад.       Он бы упал, если бы не… А он и упал. Мужчина летел с высоты незримого утёса, погружаясь в бездну. Ватную, склизкую, липкую, из которой не выберешься. Сначала ты барахтаешься в этом подобии тины, а после привыкаешь в этом тепле, игнорируешь её, закрываешь глаза на её кровавый оттенок, обуславливающий, почему здесь комфортная температура. Он обволакивает тебя в бесчувственный кокон и больше ничего не нужно. Нет ни раздражителей, ничего другого. Ты и твоё каменное спокойствие, убийственная сила и… — Антон?       Арсений положил руку на плечо Шастуна и вопросительно взглянул на него. Голубые глаза жгли. Сейчас они были до дрожи противны, омерзительны, они опостылели своей пустотой и скупостью на эмоции. Проще было вставить на их место стеклянные, там бы застыло хоть какое-то выражение. Теперь Антон понимал, что не так с этим человеком. Это была величественная статуя, манившая к себе с разных уголков планеты своим совершенством и великолепием, загадкой своего тела и создания. Но в то же время м отталкивала, ведь вокруг неё ходят легенды, что творец замурован внутри. Труп в оболочке. Вот он, кто.       Разочарование накрыло Антона неожиданно. Оно сначала аккуратно коснулось его разума, проверяя почву, а затем со всей уверенностью и силой и заполнило всё свободное там пространство. Мужчина поморщился и снял чужую руку со своего плеча. Ему враз опротивел человек, который доселе казался чуть ли не богом. Шастун сделал шаг назад и качнул головой. Бывший образ Арсения улетучивался. Антону всё время казалось, что вот он, бьётся в глазах напротив о роговицу, кричит: «Спаси меня!». А теперь он ясно видел, что никого там уже нет. В этих голубых радужках нет ни сочувствия, ни участия, просто набор слабых реакций на чужие слова, позволяющий не выпадать полностью из социума. Вот и всё. Антон шумно сглотнул и опустил глаза. Мужчина искусственно создал удобный для себя образ чужого человека и чего-то ждал от него, а теперь был разочарован. И кто тут ещё форменный идиот? Он посмотрел на телефон: Антон успевал на работу, однако решил ретироваться уже сейчас. Не говоря ни слова, Шастун прошёл мимо Арсений и стал молча надевать кроссовки. — Погоди, ты… — Пока. — отрезал Антон холодно и покинул квартиру.       Улица встретила совсем не жизнеутверждающим дождём. Думалось, что природа до слёз смеётся над таким дураком, который был не в состоянии отпустить прошлое вот уже 13 лет. Настоящее даже не резало, оно разрывало. Оно добралось до Антона своими когтистыми лапами в комьях грязи, смердящее и рычащее. Этот зверь вцепился в рёбра мужчине, поднял его на воздух и своеобразно распял на лапах, потрясая Шастуном в воздухе, как маракасом. Антон задыхался, силился выбраться, но монстр терзал, с жутким треском ломая рёбра. Кровь лилась фонтаном, орошая дрянную клыкастую морду, которая не могла насытиться моментом. Разорванная кожа сразу начинала гноиться и приносить нестерпимую боль. Настоящее выворачивало нутром, заставляло смотреть уже мёртвые картинки, вынуждало молить о пощаде, но даже не думало давать шанс на спасение. В горле клокотала кровь, горячая, склизкая, уже не своя. Позднее ей суждено было застыть бурым комом внутри, очернить вены и возвестить мир о кончине глупой никчёмной души. Правда, глаза у этого настоящего были голубые, как море. И, чёрт бы их побрал четырежды, звали за собой. В них хотелось утонуть. И Антон не верил в таившийся в них холод, пока не зашёл в это море по щиколотки. Тело вмиг охладело, покрылось инеем, казалось, будто кровь внутри застыла и теперь трескается с характерным звуком льда. Впору бы уйти, нет, убежать стремглав подальше, пусть это проклятие достанется кому-то другому. Или вообще никому. — Антон!       Мужчина резко обернулся и прищурился. Саша бежал к нему через перекрёсток, махая рукой. Антон вяло ответил тем же. — Уже и до работы меня караулишь? — ухмыльнулся Шастун и дал озябшую и мокрую от дождя руку.       Саша с энтузиазмом пожал чужую ладонь и улыбнулся. Его глаза тоже голубые. И простые, как ребус в детском журнале. Они светятся изнутри, обещают, что всё будет хорошо. Эти глаза скорее небо в мае, нежели море. И к ним не тянет. — Да, скоро узнаю, где твой дом и начну заходить. — Отличная идея. — Ты сегодня какой-то убитый, — заметил бариста и слегка нахмурился. — Саш, Арсению вчера было жутко плохо. Не знаю, как ты, а я бы повнимательнее стал относиться к клиентам. Это же опасно. — Да я случайно… — бариста помрачнел ещё больше и поморщился. — Он чуть не умер. Повезёт, если не станет подавать жалобу. — Нет!       Саша крикнул и замахал руками в протестующем жесте. Похоже, парень действительно испугался такой участи. Хоть у кого-то эмоциональный план яркий. — Ну, не мне решать. Так что просто прошу повнимательнее. — Да блять, — выругался Саша и поднял воротник своего пальто, из-за чего стал напоминать нахохлившегося воробья.       Умел Антон с утреца пораньше настроение поднять, нечего сказать. Мужчина хмыкнул и поджал губы, рассматривая то, как Саше сейчас некомфортно. Перед глазами всплыл образ Арсения, что корчился в агонии на полу, и то, как сверкнула в полумраке игла. Шастун сглотнул. Не хотелось верить, что бариста сделал это специально. Он же не сволочь последняя? Да?.. — Ладно, я пойду на работу. И тебе советую не опаздывать, — наконец произнёс Антон и похлопал друга по плечу.       Бариста ему ответил лаконичным кивком и постарался побыстрее скрыться за углом. Шастун не стал комментировать такой резкий уход. Каждый бежит от ответственности, Саша тоже не может быть исключением. Антон хмыкнул и продолжил свой путь. На работу он явился заблаговременно, жаль, что в помятой от сна рубашке. Правда, сейчас это казалось глупой мелочью. — Доброе утро.       Станислав Владимирович уже был на месте. Он снимал свою чёрную куртку и смотрел на подчинённого с лёгкой улыбкой. Мужчина посерьёзнел, когда увидел мятую рубашку Антона. — Доброе утро, Станислав Владимирович. Я с утра не выгладил рубашку, прошу прощения. — Ладно уж, ты слишком ценный работник, чтобы выговаривать тебе за это.       Видимо, начальник действительно и серьёзно думал о доплате Антону. Шеминов вообще лучше стал к нему относиться, лояльнее. Но нагрузки меньше не стало, только наоборот.       Офис потихоньку заполнялся людьми. Мужчины и женщины со своими прошлым и настоящим шли сюда, чтобы увеличить длительность прошлого и продлить миг настоящего. Потом они возвращались домой к любимым, аккуратно трепали их по голове и целовали долго, нежно. Кто-то же скандалил и ругался по поводу немытой посуды или неприготовленного ужина. А Антон ни к кому не шёл. Дома его ждал кот, который периодически вёл себя, будто именно Шастун живёт у него на птичьих правах. Кажется, Шастун только сейчас понял, что одинок. И как ему не хватает домашнего уюта, ощущения, что кто-то ждёт, что кому-то нужен. Антон выдохнул и потёр глаза указательным и большим пальцем. Может, так и проще, но проще не становилось. Стиснув зубы, молодой человек подошёл к своему месту и принялся за привычную работу.       День шёл невероятно медленно. Стрелки ползли по часам со скоростью улиток, голова кружилась от духоты в офисе. И от тяжёлых мыслей. Любили ли Антона в действительности? Последняя девушка, с которой он встречался, бросила его ради другого. Может, тот парень был более состоятельным? Шастун не знал. Расставание вышло тяжёлым. Брюнетка смотрела на него бесстрастно, тяжело, даже почти осуждающе, будто Антон был виноват в том, что она его бросает. Её синие глаза всегда горели странным огнём, требовательным. Девушка желала большего. А Шастун был не в состоянии отвечать чужим необоснованным запросам. Мужчина всё ещё не видел своей вины в том, что случилось, однако легче не становилось. А теперь оставалось только блевать в руки одиночеству несбывшимися надеждами.       Антон вздохнул и провёл ладонями по лицу. Он не помнил и половины их старых встреч с Арсением. Шастун всегда напивался в силу подросткового максимализма, а Арсений успешно отмалчивался. Попов ни разу не признался в том, что на самом деле происходило. Раньше это казалось забавным, мол, ладно, похоже, пол вечера рвало, как из фонтана, а потом засыпал. А из-за того, что старший всегда возился с Шастуном, как с ребёнком, любой и каждый старался как можно вычурнее пошутить про то, что они геи. Антон успешно отшучивался и даже умудрялся перевести шутку в другую сторону, но Арсений… Арсений всегда молчал. Он саркастически улыбался, чем заставлял некоторых прикрыть шутильник, но никогда не отвечал им. Почему-то именно среди таких шуток Попов не вставлял никаких комментариев. Шастун был уверен, что обидчивого друга они могли оскорблять, поэтому принимал роль защиты, правда, теперь жалел, почему тогда не спросил Арсения. А сейчас уже поздно. Антон никогда не узнает ответа на свои вопросы. Да даже задать не сможет. Для начала, того Попова уже нет. Новый и незнакомый брюнет давно оставил ту жизнь позади и шёл дальше. Он даже по началу не мог вспомнить Антона, что уж говорить о таких мелочах, о которых сейчас думалось? Шастун в очередной раз тяжело выдохнул, но мгновением после резко вобрал воздух в лёгкие и, широко открыв глаза, выпрямился. Тогда он мало обратил внимания на свой сон, а сейчас… Ему приснился поцелуй! И он не был похож ни на какой другой. Мозг банально не мог создать новых ощущений, которых не было в жизни. А поцелуй не напоминал ни один другой среди бывших Шастуна. У девушек банально не может быть таких строгих губ. Сердце пропустило удар. Антон посмотрел на свои дрожащие руки, которые позвякивали браслетами. Между ними тогда что-то было? И Арсений злился именно на это? Голова закружилась от странного осознания. Но всё затруднялось один достаточно значительным обстоятельством. Арсений. Ничего. Не расскажет. Антону оставалось только существовать внутри себя, пытаясь отказаться от прошлого и от Попова в том числе. Но эти чёртовы глаза… Ненавистные, солёные, как море, как кровь, жестокие, отдалённые, невыразительные. Усталые, нелюбящие, строгие, отрезвляющие. И невероятно манящие. Шастун сдался. Он ничего не мог с собой поделать. Его омерзение доходило до пика и сталкивалось с необъяснимым препятствием, непроходимым для него. Антон до дрожи в руках хотел вцепиться в чёрные волосы мужчины и вытрясти из него хоть одну эмоцию, которую можно расшифровать. Однако Шастун не был уверен, что хоть одна вообще осталась внутри этой каменной горы. Ни к кому доселе мужчина не испытывал столько неприязни. Арсений вызывал в нём противоречивую бурю, которая сносила здравый смысл к чертям собачьим, а самого Попова это никак не волновало. Ощущение, будто Антон, как разъярённый бык, бесновался за пуленепробиваемым стеклом, а брюнет смотрел на это с непроницаемым лицом. Только теперь напрашивался другой вопрос: зачем тогда Арсений пару раз уже звал его на встречу? Будь ему действительно всё равно, стал бы он это делать? Или так развлекаются бесчувственные люди? — Антон?       Чужой голос привёл Шастун в чувство. Он вздрогнул и тут же вскочил со своего места. Испуганный Дима сделал шаг назад и выставил руки вперёд. — Тише, тише. Мне показалось, ты неважно себя чувствуешь, решил спросить. — Э-э-э-э… Да? — Ты уже минут семь смотришь в стол и дрожишь. У тебя озноб?       Дима правда беспокоился. В карих глазах светилась решимость и сочувствие. Шастун сглотнул и опустил взгляд в пол. Легче было признать, что он действительно заболел, но это означало больничный и нахождение в четырёх стенах без возможности отвлечься. Хотя, если честно, он и сейчас не сильно был в работе. — Нет, я что-то перенервничал в последнее время. — А что гложет?       Да, вопрос, на который Антон не мог дать ответа. Молодой человек вздохнул и встревоженно потёр нос, всем телом вербально показывая свои переживания и попытки скрыть правду. Дима нахмурился и положил руку на плечо другу. — Если захочешь поговорить, я рядом.       Шастун благодарно кивнул и шмыгнул. Позов говорил искренне, и Антон это знал. Но поведать о том, чего он сам не понимал, было выше его сил. — Пойду, перекурю, — оповестил зеленоглазый и проскользнул мимо коллеги.       Антон вышел на улицу и подставил лицо каплям дождя. Они мягко касались холодными пальцами кожи и гладили его. Хоть кто-то это делал. И почему только к тридцати годам он осознал своё тотальное одиночество? Никого не впустил и теперь уже никто не просится. Шастун вздохнул и шагнул под навес. Он извлёк из кармана зажигалку и сделал первую затяжку. В горле запершило, и Антон резко выдохнул неприятный горлу дым. Мужчина поморщился и стряхнул пепел с сигареты. Жаль, что дым не ослабляет чувства и не приводит мысли в порядок. Шастун снова затянулся и вобрал дым в лёгкие несколько раз подряд, чтобы привычные сигареты дали хоть какой-то эффект. Получив нужную дозу никотина для лёгкой гипоксии, Антон прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Да, он ненавидел этого человека. Ненавидел за то, что то звал его за собой. И что Антон шёл. Арсений же сам сказал, что еле вспомнил Шастуна, зачем он куда-то его приглашает и говорит с ним? — Придурок, блять, — выдохнул вместе с дымом Антон и затушил бычок о край урны.       К работе он приступил тут же. А что ему оставалось? Только усердно работать на свою должность и премиальные к ней, возвращаться к коту и стараться не думать лишний раз об этом человеке. Получалось всё, кроме последнего. С Димой говорить об этом не хотелось. Вообще ни с кем не хотелось этим делиться. Дома Антон вцепился в свои кучерявые ржаного цвета волосы и застонал. Голова гудела от непрекращающегося потока воспоминаний и их болезненности. Обезболивающие, естественно, не помогали.       Кот подошёл к хозяину и поставил лапы на предплечье. — Лю-ю-юц, мой хороший.       Антон поднял кота и положил к себе на колени. Люциус откликнулся громкий приветственным мурчанием, чем вызвал слабую улыбку у хозяина. Длинные пальцы, украшенные серебряными кольцами, осторожно коснулись чёрной шерсти, будто весь кот был пепел, что вот-вот рассыпется на мелкие частички. Люц ещё пару мгновений устраивал себе место поудобнее, а после довольный лёг. — Хорошо тебе, — констатировал мужчина, потрепав кота по макушке. — А я, вот, вообще не понимаю, чего мне нужно.       Люциус посчитал, что комментарии излишни, поэтому просто приластился к руке. Его же хозяин тяжело вздохнул и уткнулся носом в мягкую шерсть. — И почему я, блять?       Риторический вопрос, который каждый задавал себе хоть раз. И обязательно с букетом переживаний, не подвластных самому себе. Антон устало потёр глаза и уставился в стену. На задворках здравого смысла стала кружиться одна назойливая мысль, которую Шастун пока не воспринимал, но чувствовал. Или не хотел по-настоящему воспринимать и принимать. Однако какой-то импульс уже начал своё движение.       Следующий рабочий день его прошёл точно так же, если мы не будем считать вечер. Мужчина шёл с работы, поглощённый своими мыслями, пока его невидящий взгляд не наткнулся на знакомую фигуру. Арсений стоял у фонарного столба и смотрел на небо. Облака кучились, кудрявились и переплетались. О чём он думал? Лицо Попова даже ожило, он смотрел вверх с явным интересом, даже, наверное, с восторгом. На Антона он так не смотрел. Шастун шумно выдохнул и сделал шаг назад, за угол, чтобы голубые глаза не столкнулись с ним, будто поезд, сошедший с рельс. Арсений ещё около минуты вглядывался в небесные метаморфозы, а после двинулся в сторону дома, расположение которого Антон запомнил даже в стрессовой ситуации. И Шастун пошёл за ним, повинуясь какому-то наваждению. Это было неприлично, Арсений обязательно воспримет это, как нарушение личного пространства, но это было нужно. Иначе Антон никогда ничего не поймёт. Шастун следовал тенью, хотя такому высоченному росту только тенью и двигаться. Он был почти уверен, что Попов его заметил, просто разрешил идти за собой. Скорее всего, так и было. Антону просто разрешали делать какие-то вещи из длинного списка. Как будто Шастун принёс его в руки Арсению, а тот выбирал, что сегодня его душе угодно. И теперь накопившая злость подмывала Антона идти. Он заставит Попова выйти из зоны комфорта, из зоны вечной мерзлоты и мёртвых воспоминаний. Его злости хватит на двоих.       Фигура в чёрном пальто мелькнула в подъезд, Антону же пришлось подождать, дабы не выглядеть маньяком. Он остановился у закрывшейся двери и судорожно выдохнул. Молодой человек вытащил белую пулю замедленного действия из коробки и поджёг. Дым по-хозяйски вошёл в лёгкие, как к себе домой. Антон закрыл глаза и поджал губы. Злость никуда не уходила, наоборот, становилась больше, роста в геометрической прогрессии, набирала массу, обрастала клыками. Менеджер по продажам бросил окурок и уже сгусток уверенности позвонил в домофон. Там не спросили, кто это. Там знали. Шастун зашёл в подъезд, который Арсений раньше называл парадной. И что только он забыл в Москве? Антон влетел на третий этаж, о чём пришлось пожалеть: прокуренные лёгкие отозвались болью и спазмом. Он остановился, уперев руки в колени, и шумно втянул носом затхлый воздух подъезда. Дверь слева подалась и приоткрылась. Там ждали. Шастун усилием воли выпрямился и распахнул её. Хозяин квартиры молча смотрел на тяжело дышащее олицетворение негодования и злости. И ничего не говорил. Попов понимал, что Антон не прибежал бы за ним просто так, чтобы посмотреть лишний раз в голубые глаза. Он лишь кивнул и с пригласительным жестом прошёл в комнату дальше. Шастун скрипнул зубами и, сняв с себя куртку и кроссовки, послушно прошёл следом. Он чувствовал, что на чужой территории, и что хищник сейчас Арсений. Пора перехватывать инициативу. Он преодолел расстояние между ними в два шага и схватился за плечи Попова, тяжело дыша табаком. — Я ненавижу тебя!       Слова вырвались сами собой. С рычанием, досадой, обидой и какой-то тоской. Шастун впился пальцами в сильные плечи и взглядом упёрся в эти бесчувственные моря. Язык стал мерзкой сороконожкой, которая царапала полость рта. Хотелось выплюнуть её, но она сама стала этим языком, её можно было только вырвать, чтобы больше никогда не говорить. Антон поборол приступ тошноты и сглотнул. Только Арсений молчал. Судя по его лицу, можно с уверенностью сказать, что он слышит такое не в первый раз. И даже не в десятый. Его действительно ненавидели многие и было, за что. За то, что не было эмоций. Правда, никто ни разу не спросил, почему у него их нет. — Я знаю, — проронил два слова Арсений, которые со звоном упали на пол, звеня и крутясь, как монеты. — Так зачем ты это делаешь?!       Антон сорвался на крик. Его обычно приятный голос завибрировал, опустился ниже, куда-то в грудь и задребезжал. Арсений прикрыл глаза и закусил губу. Вот и вся реакция. — Ты! Ты, блять, сказал, что не помнишь меня! Зачем ты звал с собой? Почему пустил сейчас? Чего ты хочешь, сука?!       Зверь наступал, но в клетке не было врагов. Не на кого нападать. Только бездыханное тело, некогда бывшее чем-то родным. Но только злость уступать не собиралась. — Ты ублюдок! Ты используешь меня в какой-то прикол, чтобы за тобой бегали, как собаки за хозяином! Ты эгоист и моральный урод! Ты съебался тогда и съебёшься сейчас. И всё равно пытаешься меня использовать!       Шастун сглотнул и оторвался от Попова. Он импульсивно прошёлся по комнате, измеряя её шагами. Мужчина вышел в коридор и достал пачку сигарет, однако вопреки привычке не стал искать балкона, чтобы закурить. Он вернулся в комнату и с силой бросил эти сигареты в Арсения. Мужчина недоумённо поймал их у груди и опустил свой ледяной взгляд на них. Наконец-то, ситуация, непонятная для Арсения. Но в следующее мгновение Антона выпалил: — Скажи, зачем мне сигареты, если я люблю тебя?       И замер. Шастун не ожидал от себя этого признания. Он выдохнул, понимая, что именно это его и глодало всё время. Именно любовь. Тогда и сейчас. И из-за этого ничего не клеилось. И именно поэтому мужчина не смог бросить прошлое. Антон тяжело дышал, смотря в пол, но всё-таки заставил себя посмотреть на Арсения, чтобы опять увидеть пустоту и отступить. Надежд-то никаких. Только этого не произошло. Плечи Попова тяжело вздымались, он с силой сжимал белую пачку сигарет. Глаза тревожно бегали, а губы шевелились. Мужчина что-то шептал. Шастун пожалел, что не слышал ни слова, только с грехом пополам разобрал по губам:

«Ты такое уже говорил»

      Антон не был уверен, что всё понял верно, но осознание заставило вздрогнуть. Ледостав дрогнул. Заскрипел, загудел, двинулся с места. Шастун вывел Арсения из равновесия, выбил из привычной колеи. Попов отвернулся к столу и сжал до побеления костяшек спинку стула. Его дыхание не успокаивалось, грудная клетка значительно вздымалась. Антон был не лучше. И он не понимал, как интерпретировать поведение Арсения. Когда Попов повернулся к нему снова, было ясно, что сам он не знал ответа на вопрос. Арсений банально не мог собраться, чтобы снова стоять с каменным безразличием. Эмоции пробили роговицу, текли по щекам искрящимися реками, смывая маску. Зелёные глаза сияли бешеным огнём, когда в голубых стояли… Слёзы? Антон захлопал веками, приоткрыв рот. Арсений поджал губы и скрипнул зубами. Он был выбит и разбит, Антон выиграл морской бой. Но никто победе не радовался. И почему их только опять столкнула жизнь? — У меня была жена. — Что?       Слова Арсения были невпопад. Они застряли в вате реальности. Шастун изогнул бровь и сделал шаг вперёд. Что это? Попытка отказа? — И есть дочь. — Арс, к чему это?       Попов сглотнул, всё ещё не собиравшись воедино. Он был сломлен под основание, цунами Антона снесло все укрепительные сооружения. — Я развёлся. И дочь почти не вижу.       Шастун нахмурился и сжал челюсти. И только спустя минуту воззрился в голубые глаза напротив. Он приоткрыл рот и замер. Эти глаза говорили вместо Арсения. Они говорили то, что должен был сказать он сам и не смог, как всегда всё завуалировав:

«У меня тоже ничерта не получилось в личной жизни. И ты знаешь, почему»