Sweetie

Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно. Ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил. (Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц)

      Гарри не любил уступать.       Не сказать, что он был непримиримым упрямцем или же напыщенным гордецом, но считал себя человеком принципов. То, что Том стал его возлюбленным, ещё не давало ему никаких прав: например, сразу устанавливать свою динамику в их отношениях. Если позволить ему — сладкий всё усложнит. А лишние сложности могут стать непреодолимым препятствием на пути к счастью — которое, он был уверен, они познают вместе, — и поэтому любые уступки должны были быть продиктованы определёнными обстоятельствами. Сложились ли обстоятельства для подобной спешки — вот в чём вопрос.       Том, что было ожидаемо, тоже являлся личностью бескомпромиссной и с радостью показал свой характер, когда в назначенное время охранник, который должен был провести Гарри в комнату, вместо роли провожатого сыграл роль гонца и передал ему сложенный надвое листок:

Живые чувства расцветают И отцветают в свой черёд; И вновь цветут, и вянут снова… И так до гроба всё идёт. Я это знаю… Мыслью этой Смущён мой мир, моя любовь, И к сердцу, умному некстати, Тревожно приливает кровь

P.S. Требование не выполнено.

Отказано в обслуживании.

      Гарри усмехнулся, подняв взгляд на переступающего с ноги на ногу амбала.       — Могу ли я попросить вас передать ему ответ?       — Он ждал этого, — кивнул тот и протянул ему обычную гелевую ручку, чем удивил Гарри, но не настолько, чтобы перемениться в лице.       Скорее, это был приятный сюрприз, чем досадная неожиданность.       Сев за ближайший столик, он напряг зрение в царившем полумраке и склонился над листом, машинально выводя печатными заглавными буквами следующее:

НЕ ПОДТРУНИВАЙ НАД ЧЕРТОМ, ГОДЫ ЖИЗНИ КОРОТКИ, И ЗАГРОБНЫЕ МУЧЕНЬЯ, МИЛЫЙ ДРУГ, НЕ ПУСТЯКИ.

      Почерк многое говорил о человеке, как, например, то, что Волдеморт амбициозен, скрытен, аккуратен, уравновешен и обладает сильной волей; в чём-то он довольно-таки скромен, а в чём-то требователен и даже жаден.       Гарри, в свою очередь, не любил, рассказывать о себе, сам того не ведая, наверное, потому что многие знали о нём — или считали, что знали, — поэтому каждый раз он менял манеру письма: иногда использовал мелкий и округлённый почерк, иногда крупный, размашистый и с явным наклоном вправо… — комбинаций была уйма. Тем не менее Гарри развлекался так не слишком часто: это было одной из его причуд или же, скорее, нужд. Но сейчас он предпочёл воспользоваться нейтральным вариантом: ничего не говорить о себе, дав сладкому возможность спросить самостоятельно. Если, конечно, тот решит глянуть глубже. Прежде чем добраться до слегка протекающей крыши, Гарри хотел позволить Тому узнать себя с фундамента… Но спешить с этим, естественно, не следовало.       Он не стал добавлять никаких пояснений, так как сами стихи Генриха Гейне были красноречивее любых слов: Гарри знал, кем был Том, а Том знал, кем был Гарри, — между ними установилось некое взаимопонимание.       Но полное ли?       Он сложил лист, передал его охраннику вместе с ручкой и вновь улыбнулся, когда тот недовольно нахмурился, коснувшись вычурной крокодиловой кожи.       Гарри всегда носил перчатки, легко маскируя это под мизофобию или плохую циркуляцию крови, что было отчасти правдой, — летом ладони мёрзли. Дело было не столько в самих отпечатках, хоть и в этом тоже — изначально он не собирался ничего упрощать сладкому, — сколько в том, что Гарри не любил оставлять вообще никаких следов после себя. У него было много разных пунктиков или, как выражались знатоки, обсессивно-компульсивных расстройств — и это было одним из них.       Будь то просто отпечаток пальца на стакане или же — всей ладони на поверхности, но его сознание тут же заполняло папиллярный рисунок кровью, и обычный след превращался в кровоточащий оттиск. Профессиональные утверждения варьировались между чередой простых парейдолических иллюзий и истинных галлюцинаций, но комбинация сломанных шестерёнок внутри него была слишком замысловатой, и этот переменный феномен не заставлял Гарри впадать в панику или пытаться стереть собственные следы с криками «кровь!» — он его просто эстетически раздражал. Раздражал, как могут раздражать грязные следы от ботинок на только начищенном полу. Его восприятие и отсутствие тревожности всегда несколько озадачивало специалистов. Гарри же всё устраивало: зачем травить себя лишний раз, если пара перчаток превосходно со всем справляется?       Мимо внезапно пролетел взвинченный клиент и, презрительно окинув его взглядом, скрылся за дверьми. Гарри задумчиво дотронулся до оправы, вернув на место очки, вечно норовящие сползти на кончик носа, и устремился к противоположной части зала.       Он решил не торопить события, ведь теперь, когда контакт установлен, спешить было попросту некуда. Хочет ли Волдеморт его видеть или же нет — Гарри совершенно не волновало: у него было много способов самому увидеть сладкого.       Впервые изменив своим привычкам, он расположился ближе к сцене и заказал «Стингер», дегустируя прелестную смесь коньяка и мятного ликёра.       Таким, как он, пить было вредно — говорили они. А кому, позвольте узнать, алкоголь полезен?       Гарри знал свой предел и никогда не переступал черту. Он не мог позволить себе провалиться в хмельной дурман, а вот немного расслабиться — вполне. В конце концов, после последнего преступления отдых ему бы не помешал.       Мимолётно осклабившись, Гарри сделал глоток, со скучающим видом наблюдая за тем, как двое танцоров по-змеиному извиваются в центре. Он не ощущал ничего, кроме скуки и симптомов грядущей сонливости, а вот стоящий перед сценой на коленях (в попытке ухватиться за тонкие кожаные полоски, спускающиеся с талии танцоров) приземистый смутьян, казалось, окончательно лишился рассудка — и не факт, что он им обладал до посещения.       Пожиратели тем временем оставались полностью глухи к громким мольбам ползающего перед ними червя, что непрерывно выкрикивал: «Идите ко мне!.. Какие — ик! — у вас хвостики… Детка-а-а-а, иди, дам на конфетку», — и размахивал пачкой купюр, точно в дешёвом борделе. Один из знакомых Гарри охранников тут же материализовался около сцены и ласково — или же за шкирку под громкий крик: «Да ты знаешь, — ик! — кто я такой?!» — оттащил его на место.       Танцоры же были настолько увлечены друг другом, что ничего не заметили: когда они сходились в танце, их ладони замирали на мгновение, а следом снимали по предмету одежды, пока маски встречались в подобии поцелуя. Каждое движение имело тайного адресата, и этим адресатом был явно не судья Филиус Флитвик — оказывается, охранник прекрасно его знал, впрочем, как и он сам.       Гарри прикрыл глаза, вновь пригубив и следом взболтнув коктейль.       Однако тут же встрепенулся, когда на столик легла очередная сложенная записка, а телохранитель Волдеморта застыл неподалёку с непроницаемым выражением лица.       Отложив в сторону вложенную в бумагу ручку, он развернул листок и пробежался глазами по строкам:

Пятнать твое доброе имя На твердой земле я не стану, Но слух о твоем вероломстве Пойдет по всему океану!

      Казалось, острые зубки Волдеморта клацнули у него прямо перед носом.       Угрожаешь, сладкий?       Но чем? Любезным выпроваживанием из клуба, очередной попыткой запугать или же убить? Сколько различных вариантов.       Что ж, долг платежом красен. Кстати, о долгах...       Задумчиво перевернув листок, Гарри с минуту гипнотизировал взглядом белизну бумаги, а после переложил ручку из правой руки в левую и неторопливо исписал огромными буквами всё свободное пространство:

Давно в земле истлел мой прах, Но дух мой, старый вертопрах, С мечтой о тепленьком местечке Свил гнёздышко в твоём сердечке. И там притих, как домовой, Он не уйдет, мучитель твой. В Китай сбежишь ты, на Формозу, Из сердца не извлечь занозу

P.S. Не хотел бы ты подняться со мной на пик Формоза?

Оттуда открывается прекрасный вид.

      Именно там Гарри имел воодушевляющую возможность лицезреть скрючившийся в позе эмбриона труп. Раздетый, заботливо очищенный и с руками и ногами, скреплёнными вместе алыми нитками. Потерянный навсегда фрагмент этого мира, ведь кара за проступок — смерть. Впрочем, Гарри не очень интересовали провинности перед кланом Фрэнка Брайса, только лишь сам процесс.       Красная нить судьбы — весьма выразительная подпись. По древнекитайскому мифу боги привязывали нить к щиколотке каждого человека, в Японии же — к мизинцу. На Западе этот миф отразился в определении «родственных душ», и Гарри был уверен в том, что Волдеморт и есть его родственная душа — иначе и быть не могло. «Иначе и быть не может» — являлось ли это очередной обсессией? Нет, скорее, это озарение. Любопытно, стал бы тот сопротивляться, если бы Гарри вшил ему под кожу алую нить, притянув к себе, чтобы подчеркнуть этот факт?       — Ручку придержите у себя, — коротко отозвался охранник, принимая протянутый ему листок.       Гарри вновь мазнул глазами по бейджику, гласящему: «Работник охраны. Фенрир», и улыбнулся.       Слегка взболтнув коктейль, он вновь уставился на сцену, где двое искусителей ловко вскарабкались по пилонам, зависнув на полусогнутых руках. Их жалкий раб уже сидел за столом и обмахивался брошюрой, пока официант расставлял на столе заказ, а охранник не сводил внимательного взгляда, выслушивая чужое пыхтение насчёт того, как крупно он встрял.       Гарри поморщился, а затем ощутил, как улыбка растягивается всё шире, до болезненных спазмов лицевых мышц. Он заранее знал, что Волдеморт через несколько — от силы пять — минут пришлёт ответ. И ответ этот, скорее всего, очень ему не понравится. Хотя судить об этом было рано: баланс и восприятие нравящихся и не нравящихся вещей у Гарри были слегка нарушены.       Так оно и вышло: спустя ровно пять минут Фенрир материализовался рядом с удивительной проворностью, вновь опустив перед Гарри очередную записку. Поглядывал тот слегка настороженно, а еле заметный жест выдавал желание коснуться оружия, что Гарри несколько развеселило. В отличие от послания Тома:

И вовсе не желая зла: Минутной прихоти послушна, К несчастью, ты была всегда Беспамятна и равнодушна. Прощай! Не замечаешь ты, Что плачу я, что в сердце злоба. Ах, дурочка! Дай бог тебе Жить ветрено, шутя, до гроба

P.S. Завтра в десять.

Не выполнишь условие — станешь персоной нон грата.

У тебя остался последний шанс.

Не упусти его.

      Ультиматум.       Гарри прищурился, задумчиво покачивая стакан в руке. Он не торопился с ответом. Он вообще не имел привычки спешить, и именно поэтому не хотел идти у него на поводу. Кроме массы других причин, как, к примеру, ранее упомянутая верность собственным принципам или тот факт, что ему было нежелательно светиться в клубе.       Быть может, карты и были вскрыты, но Том шёл ва-банк, а Гарри не мог ответить меньшим…       Однако, к чему такая внезапная спешка? Зачем ему понадобилось так быстро сбрасывать маски? Разве нельзя растянуть удовольствие подольше: медленно вгрызаться в плоды рук своих, ощущая, как зубы пронзают сочную мякоть, а сок течёт по подбородку, пачкает своей приторностью руки и капает с локтей… Ведь если сорвать плод недозревшим — тот не достигнет вкусовой насыщенности, а если перезревшим — может оказаться гнилым.       Гарри едва не застонал от досады.       Куда же ты так торопишься, сладкий?       Я едва успел распробовать тебя, наметив особое место в своей коллекции. Созрел ли ты для меня?       — Чего это Флитвик такой нервный? — вдруг раздался голос совсем рядом, и Гарри машинально перевёл взгляд.       Мимо него, слегка покачиваясь, шли двое мужчин. Один из них понизил голос, мотнув головой в сторону упивающегося вусмерть судьи:       — Слышал, что один маньячина, — он покачнулся, пятернёй почесав голову, словно раздумывая над чем-то, прежде чем воскликнуть: — Крамп — точно! В общем, угрожал тот ему: требовал пересмотр дела, мол, это не он людей в банках консервировал по частям… Мол, ошибка всё это и банку ту он нашёл у себя на крыльце. Подбросили…       — Ага, все они так говорят: подбросили, подставили, оклеветали… Хорошо, что я мировой судья.       — А что, если правда?       Собеседник пренебрежительно фыркнул:       — Тогда рано или поздно какая-нибудь очаровательная семья получит очередной сюрприз.       — И ты так спокойно об этом говоришь, — брезгливо поморщился незнакомец.       Гарри усмехнулся, сделав очередной глоток, а Фенрир за спиной робко кашлянул.       Сайлас Крамп — бедняжка, — как тяжко быть несправедливо осуждённым. Так о чём это я думал?..       Бледная кожа феноменально смотрелась поверх кирпично-красной ткани?       …Ах да.       В мыслях крутилось множество вопросов, но в ответах не было нужды: Гарри прекрасно понимал, что Волдеморт желает или в чём-то удостовериться, или же от него окончательно избавиться. Что до второго варианта, то Гарри крайне бы расстроился, будь чужая самонадеянность столь велика — почти гранича с глупостью, — чтобы искренне поверить в то, что он сможет расторгнуть их отношения так просто. Сама судьба подтолкнула Гарри в тот день к клубу, а затем заставила остаться на шоу и увидеть главу Пожирателей воочию. Ему всегда везло (или же не повезло с самого рождения — это ещё как посмотреть), а в тот день особенно — подобное нельзя было отрицать.       Путь его был извилистым, но он всё-таки пришёл к Тому: медленно и методично, как и делал всё в своей жизни. Изначально Гарри не планировал пользоваться этой возможностью, но судьбе не противятся — она лучше знает, где наступает конец каждого пути. А сейчас ему было не до препирательств с самим собой: если Волдеморт хотел форсировать события, почему бы не поддержать его начинания?       В конце концов, Гарри уже изменил своим привычкам сегодня.       — Благодарю, — лишь сказал он озадаченному охраннику, сложив листок, и, сунув его в карман, поднялся.       — Что мне передать? — крикнул Фенрир ему в спину.       Однако Гарри ничего не ответил, направляясь к выходу. Он лелеял надежду, что Волдеморт сам всё поймёт.       Ведь молчание — знак согласия.