Sweetie

Жил-был мальчик, звали его Билли. Он хотел все знать. Увидел он яму и решил туда залезть, а обратно не вылез. Конец.

(Э. Сиболд. Милые кости)

      Фенрир вошёл в спешке, прикрывая за собой дверь, и Том требовательно протянул руку, но тот в ответ лишь покачал головой.       — Что он сделал? — процедил Том, цепко глянув на Грейбека.       — Ничего такого.       — В деталях, чёрт возьми!       — Сначала прочёл, а потом просто сидел и улыбался…       — Псих, — прошептал Том, резко развернувшись и нахмурившись.       Сердце сделало кульбит, и он буквально поперхнулся слишком спёртым воздухом гримёрки. Глубоко вдохнув, Том попросил:       — Открой окно. — А пока Грейбек справлялся с укреплённой оконной рамой, настороженно поинтересовался: — И что было дальше?       — Он убрал письмо в карман, поблагодарил меня и ушёл. Я спросил, передать ли мне что-нибудь, но он даже не обернулся.       — Каким образом поблагодарил?       — Сказал «благодарю».       — Спокойно или встревоженно? — резко спросил Том, обернувшись.       — Мне откуда знать? Слово как слово, — пробубнил тот. — А читать чужие мысли я не умею.       Дуболом.       Том держал его лишь ради вида, но даже так Грейбек частенько раздражал.       Он сглотнул и уставился на своё отражение.       — Том, он меня, не знаю даже… Он меня пугает, — проронил за его спиной Грейбек, а Том лишь криво усмехнулся.       Когда детина с пистолетом подмышкой и ростом под два метра да весом в сто пятьдесят килограмм стальных мышц говорит, что какой-то заморыш, а Джеймс Эванс именно так и выглядел — хилый, рассеянный, старомодный, нелепый и даже неуклюжий, — пугает, то невозможно не усмехнуться в ответ или же и вовсе не рассмеяться, услышав подобное.       Но это было совсем не смешно.       Том до сих пор помнил момент, когда обратил на него внимание: Джеймс сидел в дальнем углу, закинув ногу на ногу — отчего ужасно-нелепые носки в крупный жёлтый горох были напоказ, — и смотрел прямо перед собой с дикой улыбкой на губах, от которой у любого другого мороз по коже пробежал бы. Но, когда Том перевёл взгляд выше и увидел такой же пятнистый галстук, вместо страха ощутил столь же дикое веселье. Простой чудак, коих он повидал много.       Однако вскоре незнакомец стал постоянным клиентом, а Тому оставалось лишь гадать, откуда у этого растяпы столько денег: даже самые верные клиенты бывали в клубе самое большее раз-два в неделю, а чудак маячил здесь с неизменным постоянством, словно ему было и вовсе нечем заняться, кроме как отсиживать часы в «Морсмордре».       Такие, как он, в качестве клиентов были необходимы для массовки, так сказать, но бесполезны. Поэтому Том не понимал, почему раз за разом возвращается взглядом к нелепому посетителю.       Вскоре не только он заметил его. Розье указал как-то, поинтересовавшись не слишком ли настойчивый клиент попался, на что Мальсибер лишь пожал плечами, окрестив очкарика девственником и явным задротом. Эйвери усмехнулся, подметив, что такие время от времени мелькают в компании друзей и ничего странного в этом нет. Том, по правде говоря, не ощущал никакого давления: чудик даже к сцене не приближался. Он лишь поглядывал из-под толщи громоздких на вид очков, а иногда и вовсе, казалось, витал в облаках.       А затем Том увидел его не только в клубе.       За последнюю пару лет он слишком расслабился, не заметив сперва Джеймса, хотя впоследствии не мог себя за это корить — кто-либо другой на его месте вряд ли засёк бы за собой хвост. А Том заметил вовремя и даже смог спутать следы, предоставив психу картину жизни среднестатистического гражданина. Тогда он думал, что Джеймс всего лишь увлёкшийся поклонник, пытающийся активно доказать ему свою любовь, — сталкер, иными словами. Подобное было далеко не редкостью — частое явление в их сфере деятельности, — и они справлялись по-разному, хоть и классический метод запугивания работал на ура.       По обыкновению, следующие за ними сталкеры были пугливы и чаще всего вообще не понимали, во что ввязываются, когда начинают преследовать и донимать кого-нибудь из Пожирателей. Поэтому одного красноречивого намёка обычно хватало, чтобы остудить пыл даже своеобразных активных преследователей, мнящих себя хищниками. Вот только такого неказистого сталкера, как Джеймс, он ещё не встречал… Пугать его казалось просто первородным грехом, и Том сжалился над мальчишкой, которому мысленно давал лет восемнадцать, максимум — двадцать. Он позволил наблюдать за собой, хоть было это делом довольно-таки хлопотным и доставляющим лишние трудности.       Если бы он не был настолько самонадеян тогда, если бы только осознал вовремя, что это не он, такой внимательный и не в меру сообразительный, его замечал, а тот позволял себя увидеть, позволял Тому обмануться этими торчащими во все стороны кудряшками, будто не встречавшимися ни разу с расчёской, круглыми линзами очков, за которыми разглядеть чужие глаза представлялось непосильным трудом, так как стёкла были мутными, словно вечно запотевшими; обмануться старомодными, великоватыми костюмами явно из разных комплектов и, казалось, с чужого плеча. И всё потому, что он встречал множество разных весьма колоритных личностей в своей жизни, поэтому не придал никакого значения этой встрече: чем могло ему навредить это лохматое недоразумение?       Буквально через неделю он изменил своё мнение: в тот день на его столе появился букет тёмно-бордовых лилий, наполнявших комнату удручающим ароматом.       Как и любой человек, Том был подвластен определённым страхам, но угрозы расправы или же настырное преследование не входили в их число. Поэтому, когда из букета выпала весьма красноречивая фотография, он больше поразился чужой наглости, чем самому поступку. А больше его взбудоражил сам контекст: то, как Джеймс обошёл систему наблюдения и остался незамеченным не только охранниками, но и камерами слежения.       Определённо, Тома больше напрягало то, каким именно образом тот появлялся и исчезал, будто являлся бесплотным духом, а не человеком из плоти и крови. И этим вопросом он задавался раз за разом: с каждым новым букетом и намёком на своё будущее — забавляющее его будущее, надо заметить. Так, по крайней мере, Том пытался к этому относиться: он по доброте душевной позволил за собой наблюдать, не всадив по стреле в каждый нахальный глаз, а тот не оценил подобной доброты и буквально вторгся в его личное пространство, да ещё и с чудными угрозами.       Что ж, возросшее число охраны в клубе привело лишь к тому, что ему пришлось повысить им оклад. В первый раз Том нашёл охранника без сознания; во второй — и вовсе никого не нашёл: тот непонятно каким образом очутился дома, а на следующий день уволился из фирмы; в третий — ответственная за неприкосновенность комнаты троица слегла с отравлением ещё до представления. Первичные и в обычной ситуации вполне достаточные меры безопасности не давали никакого эффекта. Букет остался неизменным дополнением к каждому выступлению, и вскоре Тома стало тошнить от запаха и какой-то почти мистической обстановки. Камеры не были взломаны, как и записи — стёрты. Всё было абсолютно нормальным, за исключением испаряющегося из его гримёрки человека.       Комнату он не хотел менять из принципа — это означало уступить, показать свою неуверенность, свою неспособность справиться с давлением. А стоит показать отсутствие уверенности в себе, как он автоматически превратится в добычу. И тем не менее гнетущее чувство бессилия постепенно всплывало на поверхность; а ощущать себя беспомощным Том ненавидел, но именно таким он себя и чувствовал: камера засекала оставляющего лилии Джеймса, после тот покидал комнату, — и ничего. Вторая камера не показывала абсолютно никакого движения. Словно открывая дверь, Джеймс попадал в другое измерение — предположение само по себе абсурдное.       Том не был суеверным и во всякую чертовщину не верил — в его жизни всегда всему было логическое объяснение. И он его нашёл: совсем простой фокус с отвлечением внимания. Джеймс оставлял букет, направлялся к выходу, открывал дверь и в то же самое время пользовался созданной слепой зоной, вылезая через окно. Дверь закрывалась, а комната оказывалась пуста.       Стало даже стыдно, что он сразу этого не понял. Поставить решётку не было возможности, а вот сменить раму на укреплённую — да. Разумеется, так же смешно, как «ставить охранников под окном», будто он грёбаная принцесса в башне, — очередная светлая идея Грейбека, — было и обращение в полицию. В его положении всегда справлялись по-своему с такими, как Джеймс. Вот только Том не раз и не два спрашивал себя: а старается ли он на самом деле избавиться от него?       Малфой нарыл всё, что только можно на этого чудака, оказавшегося вовсе не таким безобидным и, возможно, не таким чудным, каким выглядел. Вот только Люциус почти ничего не обнаружил. Даже не почти, а вообще ничего: ни один из существующих Джеймсов Эвансов не подходил под описание.       Том попытался задержать его в клубе, но провалился. Причём дважды. В третий раз попытка с насильственным уклоном повлекла за собой сомнительный исход: его человек, одетый в костюм Дракулы, очнулся в гробу аттракциона дома ужасов в Thorpe Park.       Слежка тоже не дала никаких результатов. Джеймс всегда платил наличными, карта постоянного клиента также была оформлена на несуществующего Эванса, живущего в доме на окраине — в доме непригодном для жилья, как выяснилось после.       Что означало, что у него есть фальшивый паспорт, а может, даже несколько. Снимать отпечатки с его стаканов и вновь обращаться к Люциусу было бесполезно — тот всегда носил перчатки. А единственный раз, когда он заметил его без них, тот ничего не касался и сразу убирал руки в карманы.       Каждое его действие приводило в тупик. И чем больше Том погружался в эту непонятную, несуществующую, но слишком органичную и одновременно сумасбродную личность, тем больше утопал в ней, находя своеобразное очарование во всём, что творил Джеймс Эванс. Однако период очарования им длился недолго — пускать всё на самотёк Том не намеревался. Ему пришлось подавить личное восприятие и прибегнуть к более решительным мерам: поймать его. Поймать, чтобы доходчиво разъяснить, почему больше не стоит соваться в клуб и тем более приближаться к нему. Вот только ни поймать, ни объяснить ничего Том так и не смог.       Казалось, что Джеймс забавляется, оставляя его в дураках — насмехается и подтрунивает над ним.       Отправленная за Эвансом группа пропала, а на следующее утро обнаружилась в обезьяннике. Их замели по обвинению в непристойном поведении: шестеро разгуливающих по улицам в нетрезвом состоянии нудистов — так ему это обрисовали.       Яксли, бывший военный и человек, который ни разу ещё не подводил его, толком ничего не смог объяснить, потому что ничего и не помнил. По его словам, они следили за объектом, когда тот попивал кофе в какой-то задрипанной кафешке «У Трелони». Они подождали его около получаса, а когда тот вышел через чёрный ход, рассчитывая, видимо, остаться незамеченным, направились за ним: Вальтер перекрыл путь, Алонсо подогнал машину, Лютер держал на мушке. Эванс остановился, а после… а после они очнулись уже за решёткой: без машины, без оружия, без одежды, без денег и документов — кучка голых бродяг.       Он не знал, что хуже: что их обнаружили в таком виде или если бы их обнаружили при полном обмундировании. Последнее, безусловно, вызвало бы ещё больше вопросов у полиции, как и некоторые дальнейшие осложнения. Тем не менее вряд ли это было рукой помощи со стороны Джеймса. Определённо, то была насмешка. Что, конечно же, взбесило Тома: Эванс заставил его ощутить беспомощность, ведь в тот самый вечер, когда группа Яксли пропала, Джеймс как ни в чём не бывало пришёл на шоу, а по окончании, когда Том дал указание задержать его у выхода любыми методами, к нему привели не Эванса, а неизвестного посыльного. Паренёк испуганно моргал, мямля, что ничего не знает и что его просто просили передать заказанный в их магазине букет — неизменный букет треклятых лилий.       В тот вечер он рвал и метал, но легче от этого не стало.       Том ощущал, что тонет в вязкой трясине, а этот сопляк просто водит его за нос, а терпеть подобное от непонятно кого он не собирался.       Во время очередного шоу его место занял Розье. Сам же Том примостился неподалёку и наблюдал за Джеймсом. Но посреди представления тот внезапно поднялся и направился в уборную, а когда вновь появился — просто прошёл мимо, прямо к выходу. А там Том потерял его среди кучки непонятно откуда взявшихся подростков, которые озирались и взволнованно галдели. А среди этих подростков опять протиснулся уже знакомый посыльный с виноватым видом и вручил ему цветы, где вместо очередной карточки была записка: «Хорошая попытка».       Тому лишь оставалось скрипеть зубами.       В следующий раз он дал указание подмешать в его обычный коктейль «Бульвардье» снотворного, — и ничего: Джеймс ушёл на своих двоих, а когда именно, Том так и не понял. Следующая попытка закончилась конфузом: он, впервые спустившись со сцены и направившись к Джеймсу, споткнулся о него буквально. Шприц закатился под кресло, Том опешил, а Эванс удивлённо моргал. Тот, конечно же, ничего из ряда вон выходящего не сделал, кроме того, что проявил удивительную — нет, просто поразительную! — неуклюжесть.       И каждый раз злость в нём сходилась с каким-то необъяснимым воодушевлением: чужие действия нервировали, но и будоражили. Так он объяснял своё нежелание применять крайние меры и убивать его.       Том с десяток раз пытался отследить чужие передвижения, даже подкинул жучок, который вместе с пальто нашёл в ближайшем мусорном контейнере. Он вынудил заплатить его картой, однако карта принадлежала какому-то Эрлу Харри и была заблокирована спустя пять минут после оплаты. Когда он заметил Джеймса с портфелем, сымитировал ограбление. Но, когда ему передали знавшую лучшие времена сумку, то внутри ничего не обнаружилось, кроме мотка красных толстых ниток.       И Том понял намёк — понял мгновенно и болезненно: кем бы ни был Джеймс, он прекрасно знал о них; знал об истинном значении «Морсмордре», о наказании за предательство — знал и смел угрожать. Но чем именно угрожать: разоблачением или, быть может, заявлением в полицию?       Смех, да и только.       Конечно, это не было таким уж секретом, но общеизвестным фактом тоже: каждая семья по-своему избавлялась от предателей и неугодных. Одна из изживших себя традиций, по мнению Тома, — и именно она привела к нему Эванса. Кусок алой нитки в кармане покойника — ничто, а алые нитки в карманах десятерых покойников — уже след. След, который обычно полиция избегала брать, потому что понимала, что дело это окажется безнадёжным.       Джеймс, в свою очередь, из доставучего проказника превратился в настоящую угрозу. И это знание было опасно для него тем, что клуб официально не был причастен к делам клана: Том постарался. Так всё и должно остаться. Названия клуба ни о чём не говорило: «Морсмордре» было слишком звучным, используемым в разных областях, словом — и это было единственной ниточкой, за которую можно было ухватиться. Поэтому частично он был спокоен и не стал ничего предпринимать, подступившись к Эвансу с другой стороны: переходя из открытого наступления в пассивное наблюдение.       Том около двух недель неотступно следил за ним при любой выпавшей возможности, постоянно живя с ощущением дежавю: Джеймс был ему чем-то смутно знаком. Однако столь отдалённо и едва уловимо знаком, что, казалось, он видел его в прошлой жизни, но никак ни в этой. И чем дольше он всматривался, тем тревожнее ему становилось: это чувство только прогрессировало, давая понять, что они явно где-то встречались раньше. Только вот где и когда — было отнюдь не понятно.       А потом совершенно случайно проходящая мимо него клиентка споткнулась, выплеснув на скучающего за столом Эванса коктейль, — удивительно, но к этому Том не имел ни малейшего отношения. Жидкость намочила волосы и заляпала очки, а пока женщина шумно извинялась, Джеймс приспустил оправу, изнутри вытирая салфеткой стёкла. Тогда Тома будто током шибануло: он в одно мгновение понял, насколько сильно вляпался.       Это было похоже на грёбаное озарение. Да настолько неожиданное, что он отменил намеченное на вечер шоу. Что ж, Том и правда был безмозглым идиотом, раз, как и все — наверное, вся страна, — повёлся на подобный маскарад.       В свою защиту он мог лишь сказать, что не только очки искажали чужую внешность, но и совокупность отдельных черт образа — Том его никогда не видел таким, поэтому и не признал сразу. Теперь же он ощущал себя полным дебилом, коими в детстве называл людей, которые не признавали в Кларке Кенте знаменитого Супермена из-за каких-то очков. А ведь столь же нелепой оказалась ситуация, в которой он не рассмотрел за этими толстыми стёклами Гарри Джеймса Поттера, ведь лицо-то не изменилось.       Теперь же, когда хорошенько его рассмотрел, Том никак не мог понять, что могло понадобиться ручному психопату ведомства от него: он не входил в категорию людей, за которыми тот охотился. А главное — едва совершеннолетний мальчишка — сопляк, — как он предполагал, оказался вполне взрослым мужчиной, старше его на четыре года. И это, надо сказать, его смутило — что оказалось полной неожиданностью. Том всегда полагал, что смущение и он — вещи абсолютно несовместимые. Но, разумеется, то, что творилось у него в душе, там и оставалось, никоим образом не просачиваясь на поверхность.       Что до Гарри Поттера, то о нём знали все и буквально всё — малыш мелькал в прессе едва ли не с пелёнок. Однако причиной этому стало весьма трагическое происшествие: Лили и Джеймс Поттеры стали очередной жертвой охотившегося на пар серийника по прозвищу «Хвост». Ребёнка он или не заметил, или же тот его просто не заинтересовал — что так и осталось тайной, потому что ни сам Хвост, ни следственное управление ни делало никаких заявлений, — но трёхгодовалого Гарри обнаружили на второй день, когда соседка через окно заметила измазанного в крови малыша, малюющего той же самой кровью по стенам, и вызвала полицию.       СМИ моментально оживились, подав во всей красе детали нашумевшего дела. И чем трагичнее всё звучало, тем сильнее они вгрызались в такой лакомый кусочек — и даже публичное обращение правоохранительных органов не поубавило пыл, напротив, писаки активнее зашевелились.       В тот момент Гарри Поттер стал печально известным «Мальчиком, который Выжил».       Ему сочувствовали, его жалели, даже учредили фонд «Ордена Феникса» для пострадавших от насилия детей, сделав семилетнего ребёнка его лицом.       Тому же о его существовании стало известно много позже: когда тринадцатилетний мальчик нашёл убийцу своих родителей — то, на что были не способны органы столько лет. Как он это сделал, для простых смертных, питающихся с руки вездесущих масс-медиа, оставалось загадкой. А те за неимением фактов спекулировали одними лишь предположениями и слухами. В тот момент для Гарри Поттера всё переменилось: некоторые издания называли его юным гением, другие же шептали, что он чудовище, третьи — предрекали прекрасное будущее в органах правопорядка, четвёртые же — место в местном отделении психбольницы. У него брали нескончаемые интервью, его приглашали на разные ток-шоу, он становился главной темой теледебатов, где обсуждали возможное влияние увиденного на неокрепшую психику ребёнка. К этому цирку присоединялись откуда-то взявшиеся свидетели, соседи, знакомые семьи, школьные друзья, учителя Гарри — и всем было что о нём рассказать.       Том рос вместе с Гарри Поттером, и тем не менее их жизни катастрофически различались. Каждая деталь из прошлого семейства Поттеров, да и любой поступок самого Гарри были освещены СМИ, в то время как семья Тома и его поступки — скрыты от целого мира. Казалось, Гарри не было дела до того, что о нём говорят. На страницах газет и в интервью он всегда был странно улыбчив и приветлив. Словно в его жизни не было причин для печали, а рос он в полноценной и любящей семье. Том же, как раз выросший в полноценной, любящей семье, большую часть своего детства был мрачен. Он остро воспринимал критику в свой адрес и всегда был взволнован мнением окружающих, и в особенности своего отца: если тот его ругал — он искал подвох, если же хвалил — искал подвох с двойным усердием.       Однако было между ними нечто общее: они оба родились в крови. Том, впитавший вместе с молоком матери, что наказание за предательство клана — смерть, шёл с ней рука об руку с ранних лет. Впрочем, как и Гарри Поттер.       Нельзя сказать, что он был сильно заинтересован в национальной звезде, но тот мелькал то тут, то там, и Том становился невольным свидетелем того, как в масс-медиа полощут грязное бельё вполне обычного семейства Поттеров при любом удобном случае. А вскоре оказалось, что тот и правда не так прост. У него выявили «зачатки психопатии», «психоз», «галлюцинации», как перечислялось в скандальной, потрясшей всю страну как-то утром, статье «Ежедневного пророка». А ещё скандальнее оказался факт того, как весь тираж со звучным заголовком на первой полосе — «Юный гений всё-таки оказался психопатом?» — тотчас исчез из киосков, давший интервью для статьи Мунго Бонам признал, что не видел никогда в лицо Гарри Поттера и ушёл на покой, а само издательство притихло. Несомненно, было оказано давление свыше: такая статья повлекла за собой, как минимум, нарушения врачебной тайны, но он никогда не видел, чтобы газету изымали подобным образом, и не представлял, чего это могло стоить. Ведь стало и вовсе непонятно, выдумка это или правда.       Том хорошо помнил тот день, потому что в холле колледжа захватил с собой издание «Ежедневного пророка». Розье и Мальсибер о чём-то пытались ему рассказать, но он вчитывался в строки и совершенно не обращал ни на что внимания, пока в класс не вошёл учитель. Тот призвал их к порядку и тотчас потребовал сдать газеты, которые впоследствии куда-то унёс. А когда Том на перемене вновь спустился в холл — место «Ежедневного пророка» занимала «Спелла». Это, разумеется, было странно, и как всё странное имело обратный эффект — привлекло ещё большее внимание: случай стал обсуждаться в очередных теледебатах, наводнивших все каналы: «Где скрывают «Мальчика, который Выжил»? Что пытаются утаить от нас власти? Последовал ли Гарри Поттер пути убийцы своих родителей?»       Этот хаос длился год. Даже вновь вспыхнувшая пандемия свиного гриппа не привлекла столько внимания, как чёртов Гарри Поттер и его проблемы. В то время Том заканчивал колледж, и его уже откровенно тошнило от одного лишь этого имени. Однако спустя несколько лет всё стихло, будто «Мальчика, который Выжил» никогда и не существовало. Журналюги успокоились, ток-шоу стали обсасывать новые косточки, а теледебаты вернулись к политике и предстоящим выборам… Но не прошло и двух лет, как его имя снова заняло первую полосу: «Психопат на привязи — абсурд или реальность XXI века?»       Том уже хотел выбросить газету, но зацепился взглядом за фотографию: ему показалось, что с тех пор, как он видел Гарри Поттера, прошла целая вечность. И именно поэтому он открыл статью на второй странице. Там, на размещённом внизу снимке, высокий худощавый мужчина, слегка склонив голову набок, на что-то с упоением смотрел. Жёлтые ленточки вокруг не давали усомниться в том, что это был снимок с места преступления. Бледное лицо с заострёнными чертами лица, округлённые, точно удивлённые, глаза и еле заметная улыбка — что бы Поттер ни видел, это явно ему нравилось. Тогда Том не смог сдержать удивления и улыбки, ощутив схожую со сфотографированным Гарри смесь эмоций: воодушевление и интерес. В этом человеке с трудом можно было узнать мальчишку, которого он столько раз везде видел.       С этого момента каждое появление Поттера становилось скандалом и эхом разносилось по всей стране; никто с точностью не знал, кем он работал, чем занимался… Он будто существовал лишь на страницах газет, в экране, в постах пользователей интернета, и тем не менее каждое дело, засветившееся в криминальной колонке, где тот чаще всего стал мелькать, оказывалось столь же успешным, сколь кровавым.       «Мальчик, который Выжил» стало мелькать всё реже, взамен СМИ стали называть его «цепным псом ведомства»; а какого именного ведомства — никому не было известно. «Ежедневный пророк» упоминал контрразведку; «Вести дня», в свою очередь, высмеивали это предположение, предлагая полицию; любители поболтать на телевидение придерживались разных теорий: например, что Гарри Поттер был независимым консультантом полиции, а то и настоящим частным сыщиком. Но где, в таком случае, его сыскное агентство — опять же обозначалось жирным знаком вопроса.       Десятки догадок наводнили мировую сеть, но им не было ни одного подтверждения, а если и было, то лишь основанное на весьма сомнительных доказательствах. Единственное, что можно было с уверенностью сказать, — это то, что Поттер с успехом пополнял свой послужной список.       А теперь он здесь, в его клубе. Но с какой целью?       С раскрытием личности Поттера всё должно было стать предельно понятным, но, напротив, ещё больше запуталось. И если сначала Том удивился, затем насторожился, после ощутил трепет, то под конец он заболел недугом по имени «любопытство». Особенно после того, как Джеймс, как он привык мысленно называть его, разогнал всех ожидающих, точно нахальных голубей.       Ведь посещения клуба — это одно, а заказ приватного танца — совсем другое.       Даже букеты были способом заявить о себе на расстоянии, но приват являлся чем-то более близким, интимным; это было желанием поговорить по душам, не сказав ни слова. А в том, что Джеймс всё о нём знает, Том не сомневался. И, наверное, тот был удивлён, что сын господина одного из кланов работает в стрип-клубе, развлекает публику, за что ещё и немалые деньги берёт. Могло ли это привлечь Джеймса? Показаться подозрительным или ненормальным? Да, вполне. Разумеется, если он сразу же не заглянул глубже, под фасад. Что, скорее всего, Джеймс — нет, Гарри Поттер — и сделал. Но под этим фасадом не должно быть ничего ему интересного, что вновь оставляло Тома ни с чем.       Ему оставалось лишь гадать. Но чем больше теорий он разрабатывал, тем больше нервничал. Потому что, если Джеймсом в своё время Том был заинтригован и даже, можно сказать, очарован, то к Гарри Поттеру он испытывал двоякие и более сложные чувства. И чтобы понять их природу, ему нужно было увидеть его истинное лицо перед собой, а не ту искусную маску, с которой тот ежедневно жил. По весьма понятным причинам, надо заметить.       Сегодня же он подтвердил то, что Джеймс знал его настоящее имя… а также знал и другое.       Грёбаная Формоза и Брайс.       Том давно перестал считать нужным что-то доказывать своему отцу, считая, что то, как тот ведёт дела, давно устарело. Безусловно, он уважал его, но не поддерживал эту слепую приверженность традициям. Мир менялся, и они вместе с ним: новое поколение имело совершенно другое мировоззрение и хотело вести дела по-новому. Именно поэтому Том рискнул: он начал процесс эмансипации. А как гласит кодекс: смерть — это единственный способ покинуть клан. Что ж, он вполне мог тогда лечь рядом с Брайсом на Формозе, но, вопреки устоявшимся правилам, система имела сбои, а правила не являлись синонимом традиций: первые можно было подгонять под собственные нужды, вторые же являлись вековыми и непоколебимыми устоями. Поэтому отец предложил сделку: упокоить сбежавшего предателя. Условий было много, в особенности отец сделал акцент на незаметность: вторжение должно было остаться незамеченным китайскими кланами — лишние конфликты «Морсмордре» были не нужны: им хватало стычек и на собственной территории.       Наверное, есть толика ненормальности в том, что отец просит сына покарать — в переводе «убить» — ради блага клана. Наверное, есть толика ненормальности в том, что, узнав условия своей свободы, он сам с облегчением вздохнул и подумал: «Какой пустяк». А затем исполнил всё в наилучшем виде. И именно поэтому не смог до конца уйти — отец не позволил: стал постоянно подкидывать задания, словно считая, что они не отделились, а стали побочной ветвью клана. Безотказной силой.       Так что… если смотреть на это так, то Гарри Поттер вполне мог прийти по его душу: не маньяка, но убийцы — а есть ли различия? Да, он убивал по нужде, но нельзя сказать, что, придушив Брайса, сорвавшего две последние сделки и продавшего информацию клану Гриндевальда, он не испытал истинного наслаждения. Если Гарри Поттер был цепным псом ведомства, то Том до сих пор был на привязи у клана. И ему стоило бы сообщить отцу о пристальном внимании к своей персоне, но он молчал. Промолчал две недели назад, когда узнал о Поттере… Молчал и сейчас. Хоть причин для беспокойства было хоть отбавляй: Гарри Поттер был противником ему непонятным, и оттого ещё более опасным.       — Том?! — голос заставил вздрогнуть, и он развернулся.       Фенрир держал в руках букет лилий, выглядя при этом настороженно и растерянно одновременно.       — Откуда?.. — вполголоса выдохнул он.       — Я открыл окно, и это свалилось…       Том не дослушал. Он в два шага преодолел расстояние до окна и осторожно высунулся, глянув на толстую верёвку, к которой, по всей видимости, букет и был привязан. Резко развернув корпус, он глянул наверх и увидел его.       Склонив голову набок, Джеймс стоял на крыше и курил, поглядывая на него или не на него — один чёрт разберёт, что там творится за этими круглыми стекляшками. Да и расстояние было приличным.       Здание клуба имело номинально три этажа, но под самой крышей находился ещё и чердак, который мог сойти за полноценный четвертый этаж.       — Сегодня я не выступаю, — крикнул Том и плавным движением вылез из окна, балансируя на отступе.       Джеймс даже не шелохнулся. Казалось, он его вовсе не заметил и не услышал, всё это время смотря куда-то мимо. И поэтому от внезапно звучного, но хриплого голоса Тома передёрнуло:       — Мне вчера всё очень понравилось.       Внезапно Джеймс улыбнулся, присев на корточки, и, теперь уж точно сосредоточив на нём всё своё внимание, глянул сверху вниз.       — Разве я не просил перестать дарить цветы? — поинтересовался Том, не спеша ухватившись за трубу.       Забраться наверх было делом пары минут, но он был не уверен в том, что собирается делать Эванс — Поттер, — поэтому не торопился ничего предпринимать.       — А ты просил? — удивлённо переспросил он. Том прищурил глаза, медленно переместив ногу назад, чтобы оттолкнуться, пока тот всё с той же непонятной улыбкой добавил: — Просьбы я выполняю. Обычно.       — Тебе не кажется, — начал он, слегка пружиня на ногах, — что навязывать подарки — это дурной тон?       — Оставлять чёрную розу около почившего — дурной тон, — отозвался Джеймс, затянулся и, выдыхая дым через ноздри, продолжил: — Ведь она даже ничего не означает на языке цветов: ни сожалею, ни злорадствую, ни радуюсь — ни-че-го, — внезапно поднял он палец. — Не лучше ли хризантемы? В некоторых странах это цветок траура, однако на Востоке хризантема так же символизирует возрождение. Пожелать трупу возрождения — какой мрачный юмор.       Том моргнул из-за порыва ветра, ударившего в лицо, и сильнее ухватился за шершавую поверхность трубы.       — Что ты забыл на моей крыше? — процедил он и, оттолкнувшись, за считаные секунды вскарабкался наверх.       Труба еле слышно заскрипела.       — Там пожарная лестница, сладкий, — Джеймс махнул рукой в сторону, стряхнув пепел чуть ли не на его голову. — Но я оценил твоё амплуа человека-паука: и сейчас, и тогда.       Том подтянулся, ухватившись руками за парапет, и перелез через него, выпрямившись. Но, когда Джеймс резко встал, отряхнув ладони, он машинально отступил на несколько шагов и напрягся.       — Боишься, — задумчиво пробормотал тот, — меня?       — Почему ты здесь?       — Зачем я здесь? — поправил он его и, внезапно развернувшись на каблуках ботинок, направился к другой стороне крыши. — Так что ты скажешь о хризантемах?       Том вздохнул и с незначительным промедлением последовал за ним. Он застыл, когда тот внезапно скинул с крыши непонятно откуда взявшуюся верёвочную лестницу и так, словно ничего не произошло, стал спускаться по ней.       — Джеймс! — рыкнул он, свешиваясь с парапета.       — Красные или белые? — поднял тот голову и вскинул брови, отчего очки слегка сползли вниз, открывая вид на зелёные, как сочная листва, глаза. Том растерялся под этим взглядом, машинально ответив:       — Красные.       — Хороший выбор, — довольно кивнул он и буквально заскользил вниз, спрыгнув на землю. Крюки от лестницы тотчас отцепились, и Том едва успел увернуться, когда та со свистом упала.       — Чёрт! — шикнул он, вновь глянув вниз.       Джеймс уже смотал верёвку, засунул в бумажный пакет и, насвистывая какую-то смутно знакомую мелодию, вышел из переулка, в следующее мгновение смешавшись с толпой.       — Чёрт... — еле слышно повторил Том.       А затем развернулся, откинувшись назад, прикрыл глаза и глухо рассмеялся.       Чудак…       Неужели нельзя было воспользоваться пожарной лестницей?