Sweetie

      Перескочив в список входящих, Том выбрал единственный высветившийся номер, точнее, не сам номер, а контакт, любезно подписанный как «любимый» — сами же цифры отсутствовали, — и прислушался, но Гарри не ответил. Тот же результат ждал его после второй попытки, но часы внезапно завибрировали и на экране высветилось смс: «Ну же! Подумай».       Том раздражённо поднялся на ноги, отпихнув стул.       Загадки, загадки, загадки…        Одни сплошные загадки.       Будто ему заняться больше нечем, кроме как расшифровывать шарады.       Сейчас Том вновь ощущал себя таким же бессильным, как в той заброшенной пятиэтажке, когда бегал из помещения в помещение, понимая, что любой шаг может стать последним, а в недостроенном здании — быть всё что угодно: от торчащих арматур до дыр в полу. И то, как ловко Поттер, возможно, даже сам того не осознавая, вводил его в это состояние, — вот от чего у него был мороз по коже. Гарри как будто не имел представления о понятии личного пространства: он врывался в его жизнь, когда ему заблагорассудится, топтался по ней и уходил, ничего не объяснив. Это нервировало — это будоражило. Потому что, будучи чуть ли не незнакомцами, Том испытывал к нему неестественную привязанность, будто бы они провели всю жизнь бок о бок — что, естественно, было чувством столь же необычным, сколь сильным.       Думай.       Покачав головой, Том снял наушник, оставляя его на столе, и вернул на место стул, но садиться не стал. Он подошёл к окну, буквально кожей ощущая, что где-то там, напротив, Гарри мог сейчас за ним наблюдать, и не стал задёргивать штору, прислонившись к косяку и поглядывая на спешащих внизу людей.       Думай…       Во-первых, насколько он мог судить, Поттер брался за гиблые дела — будь то единичные, массовые, серийные убийства или даже похищения, — но он не гонялся за обычными бандитами, поэтому единственное, что могло привести его к Тому, — это долбанная Формоза. Но как его занесло в Китай? Был ли он там лично или просто узнал?       Мог ли он посчитать, что Брайс — первая жертва из серии?       Что ж, способ убийства вполне мог натолкнуть на такие мысли: о создании некого почерка, о пробе и ошибке. Да и упоминание чёрной розы не давало ему покоя — что ещё за чёрная роза?..       Намёк, что он оставит цветок на моей могилке?       Том усмехнулся, провожая взглядом группу подростков, которые с интересом рассматривали вывеску и о чём-то спорили.       Нет, не то.       Во-вторых, массовые жертвы перестрелок или заказные убийства также не привлекли бы Поттера, так как в обоих случаях мотивы были предельно ясны, а вот что творилось в голове Амбридж — сплошная загадка. Разумеется, он не был настолько слеп, чтобы восхищаться трудом всех тех запертых по психиатрическим учреждениям психопатов лишь потому, что они оказались для Поттера более интересным времяпрепровождением, чем он сам. С этой точки зрения, Том не представлял для Гарри никакой ценности, разве что тот и правда ошибся, открыв охоту на неизвестного, а когда пришёл к цели, то понял, что Том — заурядный бандит с необычными замашками и претензией на величие. Да уж, он был не настолько горделив и самонадеян, чтобы не понимать, кто он есть на самом деле: убийца по необходимости. Отец развёл целую философию об их королевских корнях и благородном происхождении… Сам же Том считал, что бандит голубой крови — совсем уж дурацкая шутка.       И опять тупик: или Поттер совершил ошибку, или же его интересует нечто иное… Но что?       Думай.       Том озадаченно моргнул и обернулся на лежавший на столе рисунок.       Хризантема.       «Красные или белые?»       Нет, нет, нет… Раньше!       «…В некоторых странах это цветок траура, однако на Востоке хризантема так же символизирует возрождение. Пожелать трупу возрождения — какой мрачный юмор… Ведь она даже ничего не означает на языке цветов: ни сожалею, ни злорадствую, ни радуюсь — ни-че-го»       Том потянулся за телефоном: его знаний в данной теме было чересчур мало, чтобы провести параллели без дополнительной информации. Да и какой во всём этом смысл?       «В Китае хризантема означает зарождение энергии инь, женского начала, целомудренности, спокойствия, умиротворения и достатка… — скользил он глазами по первому попавшемуся сайту. — В Японии же этот цветок, символизирующий высшую власть… Печальное значение у хризантемы в Италии, Бельгии, Австрии и Франции. Цветок символизирует скорбь и утрату».       «…Я всегда умираю со скуки», — мысленно произнёс Том голосом совсем ещё юного Гарри.       Было ли дело в этом?       «Красные или белые?» — будто кто-то прошептал совсем рядом. Том вздрогнул, облизав пересохшие губы, и пролистал вниз: «С помощью красных соцветий предлагали перейти на новый уровень отношений или вступить в романтическую связь… Белые хризантемы дарили, чтобы подчеркнуть правдивость или искренность чувств…»       Думай!       В тот момент Гарри говорил образно, обобщая, не вдаваясь в подробности цветовой составляющей, а значит, намёков, связанных напрямую с ним, могло быть несколько. Или же одна часть была подсказкой, а другая — чем-то личным?       Слова…       Слова о значении хризантем не в какой-то конкретной стране, а на Востоке. Из чего следует, что можно включить и то и то.       Энергия инь… Высшая власть… Скорбь и траур… Смерть и возрождение или упадок и возобновление чего-то… Думай.       Но к чему здесь чёрные розы? В букете с хризантемами или же отдельно?       Об этом цветке он знал, ибо Розье как-то подарил подобный букет своей девушке прямо посреди урока. «Чёрная роза, — говорил он, — ничего не означает, поэтому значение придумываешь сам, но главное — чтоб у получателя не было плохих ассоциаций с этим цветом, если, конечно, ты не решил его вульгарно припугнуть».       Том оскалился, глянув на экран, и сильнее сжал телефон в попытке утихомирить нарастающее раздражение.       «…Их оттенок не совсем чёрный, а тёмно-бордовый. Выращивают такие розы только в одном месте на земле — в одной из провинций Турции…»       Думай, блядь!       «Тёмно-бордовые розы подойдут тем, кто хочет выразить уважение: прекрасный подарок женщине в почтенном возрасте, так как этот цвет означает неувядающую красоту. Такие розы можно приносить на кладбище в родительский день, потому что одно из их значений — соболезнование».       Энергия инь… Высшая власть… Почтенный возраст… Скорбь и траур… Смерть и возрождение или упадок и возобновление чего-то… Соболезнование о родителях.       Том, прикрыв глаза, резко задёрнул штору и шагнул к впавшему в спячку ноутбуку. Медленно, словно во сне, опустившись на стул, он смахнул экран блокировки, свернул файл и только тогда заметил прикреплённое видео, о котором и вовсе позабыл из-за очередной выходки Поттера. Однако с просмотром можно было повременить, а вот с этим — никак.       Том хотел ошибаться или что-то недопонять — очень хотел. Конечно, это были всего лишь догадки... основанные на чём? На нескольких словах Гарри, вырванных из контекста. С таким же успехом во всяком разговоре можно было найти тайный посыл, но каждая беседа с Поттером — это не всякая там беседа. Поэтому гипотезу стоило или опровергнуть, или подтвердить, а для этого была нужна информация.       «Питер Петтигрю».       До этого малозначащее имя сейчас было подозрительно звучным, точно жалящим, но два слова тут же отправились письмом, а он просидел несколько минут, гипнотизируя взглядом пустое окно, пока не пришёл ответ от Малфоя: «Дай мне шесть-восемь часов».       Том моргнул, словно очнувшись, перевёл взгляд на прикреплённые файлы и с еле слышным вздохом щёлкнул по иконке видео.       На экране появилась типичная допросная комната, а динамики захрипели:       — Там было слишком шумно. Вас не раздражает этот гул, мисс… Тонкс?       Напротив подозреваемого сидела пара. Однако запись велась с такого ракурса, что их лица ему было не разглядеть, в отличие от лица преступника — в котором Том тут же узнал МакНейра, — но ему не нужно было видеть: он каким-то шестым чувством понял, что мужчина — это Гарри Поттер.       — Мистер МакНейр, — заговорила женщина, — мне повторить вопрос? Берти Фуко, Линда Чамберли, Джон Финли, Ясон Лоу, Фелисити Фейн — знакомы ли вам эти имена?       — Извините, но я понятия не имею, о чём вы, — с любезной улыбкой поведал МакНейр. — Я уже вам говорил, что у меня нет друзей с подобными именами, — сокрушительно покачал он головой, — и говорил не раз.       Тонкс, занеся всё в протокол, спокойно заметила:       — Ранее вы указали, что помогали Ясону Лоу подготовиться к экзамену.       — Сомневаюсь. Мне кажется, вы что-то напутали. Я никогда не преподавал: у меня совершенно другое образование. Да и кто бы меня нанял без должной подготовки?       Она выдержала паузу и едва заметно покачала головой:       — Я и не говорила, что вы преподавали. Почему вы об этом упомянули? Вы были знакомы с Ясоном Лоу?       — Я не знаю. Может быть, мы и встречались. У него есть большой датский дог? Возможно, мы выгуливали собак вместе в парке.       Поттер всё это время молчал и даже не шевелился, словно камера записала человека, которого в реальности в комнате не было — призрака.       — Где вы были во вторник в девять вечера?       — Как всегда, прогуливался с Мирандой — это мой тойтерьер, — пояснил он с какой-то блаженной улыбкой, а Том скривился, потому что от «Репетитора», как и от всей этой видимости безобидного примерного гражданина и любителя животных, за версту несло чем-то искажённым, гнусным, неправильным. Словно мелкая рябь проявлялась на водной глади.       — Вы всегда прогуливаетесь с ней в это время? — уточнила Тонкс.       — У неё чёткое расписание.       — Она ходит в лоток, мистер МакНейр?       — С чего вы взяли?       — Помимо Миранды, у вас есть ещё животные?       — Нет.       — Зачем вы купили двадцать килограмм кошачьего наполнителя?       — Иногда я опаздываю, а Миранда не может терпеть: несколько раз она описала входную дверь. Ненавижу грязь. Тем более что я использую его и для разрыхления почвы: у меня на балконе есть парочка растений.       Снова послышался стук клавиш, а Том вновь перевёл взгляд на молчавшего Поттера. Ему казалось, что тот и правда невидим для всех, и он даже приблизился к экрану, чтобы рассмотреть, не игра ли это его воображения.       — Повторю вопрос: Миранда ходит в лоток? Раз вы иногда опаздываете, значит, она приучена к лотку?       — Это наводящий вопрос, мисс Тонкс, — покачал он головой и расплылся в той же любезной до тошноты улыбке, поглядывая исподлобья. — Я всё вам уже объяснил.       — Вы опоздали во вторник?       — Нет.       — Мистер МакНейр, ваши соседи указали, что собака лаяла примерно час: с девяти до десяти часов вечера. — Она изъяла из папки какой-то документ и, развернув его, подтолкнула к подозреваемому, следом занеся это в протокол и поинтересовавшись вновь: — Что вас задержало во вторник?       — Это какой-то бред. Невозможно, чтобы они слышали лай Миранды, ведь мы с ней как раз были на прогулке.       — Лишь уточнение: вы утверждаете, что ваши соседи лгут?       — Что вы! Они уже пожилые люди и попросту могли перепутать время. Возможно, с восьми до девяти, потому что Миранда часто лает, поджидая меня под дверью: девочка нервничает.       — Почему же?       — У вас никогда не было животных, мисс Тонкс? Они часто поджидают под дверью и прислушиваются.       — В предвкушении — да, но почему же Миранда нервничает, поджидая вас?       — Нервничает в радостном предвкушении, разумеется. Однако, — он глянул на документ, не изменившись в лице ни на йоту, — Стивен раздувает из мухи слона: Миранда не такая шумная.       — «Я как раз включил телевизор, так как начинались вечерние новости, а собака не переставала завывать. Моя Берти подумала, что она голодная, и целый час бубнила, что этот гад МакНейр не кормит своего питомца. Знаете ли, он завёл её лишь для красоты, и шавка вечно воет, а у нас та ещё слышимость — старый дом…» — неожиданно раздался хрипловатый голос, который Том узнал бы из тысячи. И не узнал бы одновременно, потому что Поттер звучал, будто совершенно другой человек — как недовольный всем старик.       — Я хочу знать, на каких основаниях здесь присутствует он? — внезапно смутился МакНейр, уставившись на Поттера, точно только что его заметил.       — В качестве эксперта, и вы были уведомлены, а также подписались под этим.       — Эксперта в чём? Я не помню, чтобы соглашался на его присутствие. Это незаконно! — склочно протянул тот, и маска святой простоты сползла с лица, на одно лишь мгновение обнажая ту самую суть, которую Том смутно ощущал.       — «Моя Берти уже хотела подняться и постучать, как всё стихло. Но, знаете ли, я не видел, чтобы этот стервец вообще выгуливал свою собаку. Неделю назад я вышел на балкон и чуть не задохнулся!.. Думаю, он закрывает свою псину на балконе, и та ссыт на соседей. В прошлую субботу Годрик — наш сосед справа — пожаловался, что у него тоже весь цветник был обгажен…» — голос Поттера словно по нотам разыгрывал чужую интонацию, а МакНейр менялся в лице: с изумления до откровенной брезгливости и злости.       — Он… он… он, что он говорит? Это чушь: я каждый день гуляю с Мирандой, — шумно выдохнул МакНейр.       Тонкс же молча внимала, изредка что-то печатая, словно это было вообще не её дело.       — «Я как раз раскуривал сигару, когда ощутил запах, — вновь заговорил Поттер, а голос стал будничным и гортанным, словно кто-то четвёртый вступил в беседу. — Стойкий такой, едкий запашок… И сразу понял, что его псина обоссала мне цветы! Жуткая тварина такая — зубастая и визгливая, — как только углядела меня, сразу начала тявкать. А после я её не видел, что, знаете ли, очень-очень странно: я часто после семи сижу на балконе и слушаю передачу по радио «Здоровая рыбалка». Через неделю — ну, или чуть больше: вроде День святого Патрика как раз был — я увидел её снова, но она стала какой-то другой…»       — Замолчи! — резко заскрежетали стул, и Том с замиранием сердца глядел, как МакНейр вскочил. А Тонкс с ледяным спокойствием достала ещё один документ и положила поверх уже лежащего на столе, вновь что-то добавляя в протокол.       — «…как будто поменьше и цвет изменился: та была больше коричневой, что ли? А потом вдруг стала тёмной — бурой. Разве так бывает?..» — заключил Гарри с неким удивлением.       — Заткнись! Заткнись, заткнись, заткнись, — зашипел МакНейр. — Они шумели, орали, плакали, гадкие мелкие твари! Они… — внезапно он выдохся, поменявшись в лице, и медленно осел, на глазах усмиряя свой пыл.       — Вы употребляете множественное число. Возможно, следует рассказать, кто именно шумел, орал и плакал, — раздался мерный голос Тонкс.       — Кто именно что? Он, — МакНейр махнул в сторону Поттера рукой, — пытается меня запутать, задаёт наводящие вопросы… Он намекает на что-то! — перечислил тот поспешно.       — Не было задано ни одного вопроса: все его слова лежат перед вами, мистер МакНейр. Мы пытаемся разобраться, ведь так? Так. И я хочу показать вам результат анализа мочи, — и она положила новое доказательство сверху, — в котором были выявлены кровь и патогенные грибки.       — Какая ещё моча? Бред! Миранда так никогда бы не поступила, — резко зашипел он. — Никогда! Она у меня хорошая девочка!       — Так что вас могло задержать во вторник? — как ни в чём не бывало осведомилась Тонкс. — Камеры слежения с вашей работы засекли, как вы покидаете здание в семь пятнадцать вечера.       — К тому времени я отработал свои часы.       Она кивнула и вновь уточнила:       — Если это не работа, тогда что вас так часто задерживало вне дома?       — Я же обычный человек: могу остановиться в баре, выпить с друзьями… — почти с возмущением парировал тот.       — Мистер МакНейр, насколько нам известно, у вас нет близких друзей.       — Я имею в виду коллег, — его губы невольно искривились и сквозь маску рассерженной невинности проскользнуло отвращение.       — Ваши коллеги заявили, что вы «всегда отказывались от посещений питейных заведений, указывая, что алкоголь плохо на вас сказывается».       — Не мог я такого говорить, потому что отлично переношу алкоголь. Просто похмелье существенно ухудшает состояние на следующий день.       — Уточните, пожалуйста, состояние чего?       — Головная боль, мисс Тонкс, мешает работе. Вам ли не знать, что такое похмелье.       — Увы, я не пью, — с той же любезностью отозвалась она. — Но хочу повторить вопрос: что вас так часто задерживало вне дома?       — Разве это относится к делу? Это моя личная жизнь.       — Вы хотите сказать, что посещаете заведения увеселительного характера в это время? Просто уточняю.       — Что?! Нет конечно!       — Вы так и не ответили: что вас задержало во вторник? Потому что именно во вторник в восемь сорок вечера и было обнаружено тело Ясона Лоу на указанном для передачи выкупа месте. Кого вы выгуливали во вторник, мистер МакНейр?       — Опять! Я уже сто раз рассказывал вам, что не знаю никакого Лоу и выгуливал я Миранду!       — Миранду? Люсия… Офелия… миссис Локвуд… Тори? — нараспев протянул Поттер и закинул ногу на ногу. — Быть может, миссис Локвуд?       МакНейр вцепился в край стола и подался вперёд, процедив с добродушной улыбкой:       — Мою собаку зовут Миранда, мистер…       — «Он обращался к ней как к миссис Локвуд, — внезапно мелодично проворковал Поттер, и Том чуть не поперхнулся воздухом. — Я ещё удивилась — такое странное собачье имя! А потом это милое создание кинулось на меня, будто адская гончая, взявшая след, и я тут же поменяла своё мнение: что-то вроде Пушка ей явно бы не подошло…»       Тому показалось, или же плечи Тонкс едва заметно поднялись и опустились, словно та вздохнула, а затем она перебрала множество документов и, выудив искомое, положила поверх анализа, но не успела ничего сказать, как МакНейр потребовал:       — Я хочу, чтобы он ушёл!       — Вы дали своё согласие, и его присутствие вам не мешало на протяжении двух часов, что мы с вами вели беседу. Вот, предлагаю к ознакомлению — свидетельство Агаты Шоу.       Тот кинул беглый взгляд и гневно воскликнул:       — Да я даже ни разу с ней не разговаривал!       — Что не мешало свидетельнице опознать вас и вашу собаку.       — «О! Я упаковала его заказ, но мне стало интересно, зачем же ему столько, ведь вы знаете: на второй день выпечка уже не особо вкусная, а я не добавляю в свою никаких консервантов. Клиенты нередко расспрашивают и часто болтают, пока я укладываю пирожные: например, о предпочтениях супруги, о том, что дети не могут жить без моих эклеров… Разное рассказывают. Слово за слово, — и вы уже разговорились. Поэтому я спросила его, сколько же у него ребятишек для такого количество сладостей? Однако он ответил, что сам вполне способен умять всё до последней крошки; дескать, жуткий сладкоежка. А после, когда я проводила его до выхода, чтобы закрыть дверь — как раз был обеденный час, — то услышала, как он шёпотом приказал своей собаке: „Домой, Офелия, сегодня нам есть чем поделиться“».       — И свидетельство Барбары Куксли, — вновь покопавшись в бумагах, добавила Тонкс. — Свидетели слышали, как вы называли собаку тремя разными кличками.       — Не знаю никакой Куксли, — позеленел МакНейр и нервно дотронулся до лица, почесав лоб. — Я требую, чтобы этот человек покинул комнату! — внезапно прищурил тот глаза, указав на Поттера.       — «Офелия Питтсбург была примерной ученицей. Ничего плохого о ней сказать не могу: красавица, отличница, из хорошей семьи…» — интонации Поттера вновь заиграли по-новому, рисуя в воображении Тома респектабельную директрису какого-то учебного заведения.       — Я не понимаю, он что, псих? Почему он сидит здесь, на моём допросе, и разговаривает сам с собой?! — резко перебил Поттера МакНейр. С каждым вмешательством Гарри тот выглядел всё более болезненно, растрачивая крупицы самообладания.       — «…Но слишком уж трудным был последний год обучения: миссис Локвуд буквально сошла с ума от горя. Если бы только мы увидели это раньше…» — продолжил Гарри, будто не слыша слов МакНейра.       Тому и правда показалось, что тот просто рассуждает вслух, исполняя разные роли в некоем драматическом спектакле. Однако вырисовывающаяся картина ощущалась какой-то неправильной, словно фрагментарной и состоящей из обрывков чего-то цельного, ужасающего и вовсе ему непонятного. Будто Поттер и МакНейр вели диалог, понятный лишь им двоим и, возможно, самой Тонкс.       — Вы давали собакам клички своих бывших одноклассников? — как бы между прочим поинтересовалась она.       — Нет, я тщательно выбирал им имена, — с притворным спокойствием заявил тот, не сводя с Гарри лихорадочно блестящих глаз.       — Вы сказали им? — уточнила Тонкс, а МакНейр резко перевёл на неё взгляд.       — Разве? Не помню такого. Вы, наверное, ошиблись, — вновь появилась любезная, заученная улыбка, пачкающая теперь его лицо, словно клякса чернил — лист бумаги.       — Уточняю: вы не помните, сколько собак у вас было?       — Миранда — я же говорил.       — А миссис Руквуд?       — Миранда — имя, а Руквуд — фамилия.       — У вас были другие животные в детстве?       — Были, — кивнул он и спешно добавил: — Кот.       — Вы помните, что у вас был кот, но не помните, сколько у вас было собак? — уточнила она, занося в протокол.       — Я никак не могу понять, чем вас так заинтересовали мои животные?       — «…Тори был неплохим мальчиком, вы не думайте… Как все: немного хвастунишка, немного забияка, но дети в этом возрасте все такие — процесс социальной адаптации сложен. Мы следим за нашими учениками, еженедельно проводим с ними беседы, всегда готовы выслушать и помочь. Так что это было проступком не с нашей стороны: Тори сказал, что раскаивается, а малыш…» — вновь заговорил Поттер тоном извиняющейся из-за недосмотра за подопечным няни.       — Заткнись!       — «…малыш МакНейр сказал, что сам споткнулся. Мы же не всевидящие… Откуда нам было знать, что его толкнули, если ребёнок или молчит, или врёт?»       — Заткни свою пасть, недоросль! — буквально взревел МакНейр. — Тебе не давали слова! Когда взрослые разговаривают, ты должен молчать, никчёмное отродье! Никогда не слушаешься, никогда не выполняешь задания, только хныкаешь и вопишь, слабоумный идиот!       — Лишь уточню, что найденное ДНК, — с каким-то изнеможённым вздохом заговорила Тонкс, вновь покопавшись в папке, — совпадает с Фелисити Фейн. Не желаете ли нам рассказать, каким образом…       — Вы всё придумали, не могло там быть крови! — перебил он её. — Это я ссал на цветы этих неугомонных соседей! Потому что они постоянно меня обсуждали, даже сейчас, — он с брезгливостью указал на стопку скопившихся рядом документов.       — Мистер МакНейр, попрошу вас успокоиться и взглянуть на результаты анализа. Кровь была взята из пасти вашей собаки. На телах не было обнаружено укусов животных, поэтому спрошу: вы ей скармливали свои трофеи?       Том поморщился. Дело «Репетитора» он не читал и, наверное, это было к лучшему.       — Что? — взбудоражено переспросил он. — Трофеи?..       — Просто поясняю: языки, — кивнула Тонкс.       — Разве это языки?! Какими-такими… Нет. Вы творите произвол! Почему меня допрашивают без адвоката? Нет никаких доказательств… Вы нарушаете мои права!       — Напоминаю, Вы сами отказались от присутствия защитника. Вы хорошо себя чувствуете, мистер МакНейр? Может, нам вызвать врача?       — «…Офелия не хотела с ним играть, но мальчик действительно был странным, скажу я вам: вечно ковырялся в песочнице первоклашек и даже как-то ел песок. В его-то возрасте… Мы несколько раз говорили мистеру МакНейру, что, возможно, у Уолдена проблемы с развитием и его следует показать профессионалам, но тот лишь отмахивался от нас, как от назойливых мух… Ну а мы то что могли поделать? Не могли же насильно отвести ребёнка к специалистам — это не в нашей компетенции. Так вот. Он сам приставал к Офелии. Я как-то заметила неладное, но та лишь пожала плечами, не пожелав говорить, в чём дело. Она очень стеснялась произошедшего, но всё-таки рассказала родителям, а те, в свою очередь, нам. Оказалось, что он предложил ей потрогать себя, а потом сказал, что хочет пощупать её: есть ли у неё хвостик или нет? Вы представляете? И это в тринадцать лет…» — с возмущением заключил Поттер, и тут же его голос изменился до неузнаваемости, став обычным и в то же самое время каким-то тягучим, тяжёлым, словно заполняя собой всё пространство вокруг: — Скажи, Уолден, это правда? Ты был плохим мальчиком?       Том еле слышно вздохнул, чувствуя, как по коже пробежали мурашки, но не успел понять причину, как на видео МакНейр резко подался вперёд. Стул вновь заскрипел, и этот режущий звук смешался с его хриплым, сбивчивым бормотанием:       — Нет! Я хорошо притворяюсь: нормальный, я абсолютно нормальный. Это они все ничего не понимали… — голос стал по-детски плаксивым и рассерженным, словно он растворился в ком-то другом. — Совершенно ничего не понимали. Напыщенные, глупые, ничего не соображающие дети смеялись над моими шутками: «Вы такой забавный, мистер МакНейр!» А на самом деле смеялись надо мной, потому что я казался им ненормальным. Как и учителя: мерзопакостная Локвуд вечно шпыняла меня, говоря, каким надо быть, сравнивала с другими, указывая на все мои промахи! И постоянное это: «Не картавьте, Уолден!» Будто бы я мог просто взять и перестать картавить, будто я делал это специально! Я тогда заглянул в окно класса и стал наблюдать, как она, захлёбываясь соплями и слезами, наматывает верёвку — вот насколько её расстроила правда, — МакНейр как-то икающе рассмеялся. — Я мог её остановить, но не стал: она заслужила! Эта визгливая сука заслужила быть вздёрнутой, как курица. А они… все они, заслужили видеть это и в особенности Офелия — избалованная принцесса! Сказала мне, что я ненормальный, а сама давила лягушек, когда её никто не видел! Лицемерная тварь…       И все эти дети были такими же. «У вас такие смешные шутки, мистер МакНейр!» — сказал мне Джон, а потом я услышал, как он заявил миссис Финли, что хочет другого репетитора, потому что я странный, потому что я не такой… не такой, как эти безмозглые дурочки, что исписывают десятки тетрадок, рассказывая «дорогому дневнику» как они провели день, вместо того чтобы прилежно учиться… Я старался, — казалось, что его слюна капала на стол, но МакНейр ничего не замечал, будто в каком-то трансе, и не понимал, где вообще сейчас находится, — я так старался удержаться. Собаки… Чёртовы псины — даже они считали меня ненормальным, вечно лаяли и скулили: не понимали, что такое дисциплина… И когда миссис Локвуд подавилась языком Джона — вот была потеха! Он уже не картавил, да! Малыш Джон вообще больше не мог говорить, — он содрогнулся, пригнувшись ближе к столу, и хрипло рассмеялся, словно услышав хороший анекдот. — Я трижды переезжал, но соседи всё равно тыкали в меня пальцем, следили за мной с балкона, словно им больше заняться было нечем, словно в моём поведении было что-то необычное! А я, блядь, был абсолютно обычным. Это они все являлись безумцами. А я полностью нормален, и нормальных надо слушаться, взрослых надо слушаться — так говорил папа: если я буду слушаться, то буду нормальным. Они должны были меня слушаться и тогда тоже стали бы нормальными, но они не слушались… — внезапно он осёкся, в ужасе уставившись на быстро печатавшую Тонкс.       — Ты правильно сделал, что признался, Уолден, — протянул Поттер, — ведь хорошие мальчики всегда говорят взрослым правду — так говорил твой отец.       — Что?.. Я? — МакНейр был явно дезориентирован. — Вы… оказываете… на меня давление! — он резко отпрянул от стола, прижавшись спиной к стене, будто был напуган.       — Ты ведь понимаешь, — внезапно тон Гарри стал ледяным и назидательным, — что таких, как ты, очень ценят в Азкабане. Я бы даже сказал: страшно любят. Но если станет совсем уж невмоготу, можешь запросить свидание, и я навещу тебя: моя любовь безгранична, малыш Уолден…       — Он угрожает мне! Угрожает! Уберите его! — взвизгнул МакНейр, отворачиваясь лицом к стене, словно не желал видеть Поттера.       — Гарри, — вполголоса позвала Тонкс.       Он лишь передёрнул плечами, тут же сказав:       — У меня всё, — и внезапно повернулся и посмотрел прямо в камеру.       Его глаза казались огромными и чёрными, словно зрачок затопил всю радужку, заострённые игрой света и тени черты лица — дикими, а растянутая на губах улыбка — сытой и довольной…       Видео уже остановилось, но чужое лицо по-прежнему стояло перед глазами. Он понимал, что смотрел Поттер на того, кто следил за допросом, и всё равно не мог отделаться от ощущения, что тот заглядывал прямо в его душу.       Том плавно откинулся на спинку кресла и прикрыл лицо руками, устало потерев его.       В голове было абсолютно пусто, а на сердце — тяжело. Потому что, если его выводы верны… то ему придётся погубить этого монстра прежде, чем он погубит его. А Том впервые ощутил, как от одной лишь мысли дрогнула рука, появилась горечь во рту и его одолели сомнения. Сомнения, воплощённые в один-единственный вопрос: как ему, чёрт возьми, поступить?       Часы на руке внезапно завибрировали, и на экране высветилось сообщение: «До завтра, сладкий».       Том сглотнул, оглянувшись на окно, но шторы были по-прежнему плотно задёрнуты.       И тем не менее ощущение того, как чей-то взгляд сверлит его затылок, не исчезало.       — Иди к чёрту... — прошептал он и захлопнул крышку ноутбука.