Sweetie

      — Это не он, — Гарри сделал глоток, поглядывая на скорченную в испуге, опухшую от слёз и соплей физиономию за стеклом — в допросной.       — Свидетельница утверждает, что в ту ночь видела именно его, — Сириус остановился рядом, покручивая в руках стаканчик кофе. — Что у тебя там? — внезапно спросил он, ткнув пальцем в картонку.       — Водка.       — Гарри, — нахмурился он.       — Как тяжко жить на этом свете, когда никто не понимает твоих шуток.       — Эксгумация Фаджа — тоже шутка?       — А святошу раскопали? — цокнул Гарри языком. — И что нашли: Святой Грааль или, может, венец из тёрна?       — Вот именно что ничего, — покачал головой Сириус. — Ты даже не стараешься правдоподобно лгать.       — А я ведь говорил: не нужны ему ценности на том свете — украдут всё, нечестивые.       — И кости тоже? — со скепсисом протянул Сириус.       — При нём, случайно, золотого ребра не было? Золотых зубов? Если были, то понятно почему и скелет стащили. А может, оккультисты постарались? Зелье какое-нибудь сварить; проклясть врага, ткнув в него лучевой костью. Всё-таки такой высокий сан…       — Сам будешь объяснять всё Скримджеру, — отрезал старик, исподлобья глянув на него.       — Ромашка, мелисса, валериана — у меня тут успокоительный чай. Хочешь? — отстранённо поинтересовался Гарри, открывая папку. Пробежав глазами по показаниям некой Розмари Пуссен, он скривился.       Ему откровенно было не до этого сегодня.       — Остальные свидетели подтвердили, — поддакнул Сириус. — Если это не Вуд, значит, или они все разом обознались, или намеренно лгут.       Гарри вздохнул, глянув на часы. Всё его тело зудело от нетерпения, что, по всей видимости, не укрылось от цепкого взора Сириуса:       — Джинни сказала, что ты не явился на последний сеанс.       — В этом нет нужды, — пожал плечами Гарри и оставил стакан в стороне, вчитываясь. — «Машина затормозила около светофора, и я успела разглядеть светлую макушку. На заднем сидении лежала женщина… Думаю, это была она», — неторопливо процитировал он. — «…Я тут же остановила такси», — и что это? — поинтересовался Гарри, вскинув брови.       Сириус склонился, пробежавшись глазами по строчкам, и предложил:       — Возможно, она имела в виду, что села в такси?       — Возможно? — вторил он почти что со священным ужасом.       Глянув на подозреваемого, Сириус сделал несколько поспешных глотков, будто желая запить вертящиеся на языке слова.       — «Это он, это он!» — кричала она в припадке, и одни свидетели с неуверенностью, другие — с азартом, третьи — в страхе согласились. Так? Ох Сириус, зачем этот бедолага здесь, да и я тоже? Отпусти нас. У него наверняка тоже есть планы на вечер.       Сириус молчал с минуту, а затем сделал шаг назад, прислонившись спиной к двери, и в упор спросил:       — Зачем ты связался с сынком Риддла?       Его не удивила чужая осведомлённость. Старик вечно волновался, а волнение иногда плавно перетекало в гиперопеку, и чем старше тот становился, тем чаще это проявлялось. Что, впрочем, Гарри не особо мешало или раздражало, скорее это просто умиляло.       — Влюбился, — с придыханием ответил Гарри, вновь посмотрев на часы. Он не хотел опаздывать.       Сириус хмыкнул в ответ:       — Стал им одержим?       — Разве это не одно и то же в моём случае?       — Прекрати, — в чужом голосе прорезался упрёк. — Мне невдомёк, что ты там удумал… Точнее, я сделаю вид, что ничего не понимаю. Однако просить тебя быть предельно острожным всё-таки могу. Могу ведь?       — Миг озарения может оказаться мгновением тотального заблуждения. Ты стоишь там специально, чтобы не дать мне пройти? — скучающим тоном поинтересовался Гарри.       — Нет конечно. Стою, дабы напомнить, что у тебя обязательный — и подчёркиваю: обязательный! — сеанс во вторник. Не расстраивай Джинни. Девочка только что приступила к работе, а ты уже успел её утомить, — ответил Сириус улыбаясь и отошёл в сторону, с наигранной любезностью открывая дверь.       Гарри только переступил порог, как в спину прилетело глухое:       — И ещё кое-что.       — Ты это специально?..       — Сегодня ночью скончался Питер Петтигрю.       — Причина смерти? — спросил Гарри не оглянувшись.       — Удушье.       — Гм, какой несуразный конец.       — Один из пациентов — мнящий себя полководцем Антонием — откуда-то раздобыл леску и подарил её Петтигрю, якобы, чтобы тот для него насаживал на крючок крупную рыбу. Что там произошло дальше неизвестно, вот только вместо рыбы на леске полководец подвесил Петтигрю. И откуда он только взял её?       — Ты у меня спрашиваешь? Я только что узнал… Как странно, что мне никто не поведал столь интересную историю ещё утром, — он покрутил пальцем в воздухе. — Ведь я провёл всю ночь в офисе под прицелом камер: заполнял бланки, писал отчёты, раскладывал всё по папочкам — делал всю эту рутинную работу, которую я так люблю.       — Гарри…       — Передавай привет Беллатрисе, — и он в шутовской манере повернулся вокруг своей оси и захлопнул дверь.       Какой прекрасный выдался сегодня денёк.                     

***

      

      Гарри не особо сильно заморачивался с подготовкой. Напротив, он полностью опустил этот пункт: в каком виде он вышел из конторы, в таком и направился прямиком в клуб. Разве что пальто накинул — осенняя пора плавно переходила в зимнюю, и с каждым днём было всё холоднее — и купил по дороге обычную карнавальную маску, так как — какое совпадение! — сегодня был маскарадный вечер в «Морсмордре». Ему же это было только на руку.       Конечно, он не являлся мировой знаменитостью и никто не останавливал его на улице, но проблемой были не мимолётные встречи и расставания с прохожими, а длительное нахождение на одном месте — в том же самом клубе, в ресторане, в простом вагоне метро… Всё это было чревато постепенным узнаванием и появлением внимания иного рода: он рождал в людях болезненный интерес с примесью жалости, чаще — страха, иногда — извращённого влечения.       Не то чтобы ему было дело до чрезмерного любопытства прочих людей — Гарри не задевало это в детстве, а сейчас тем более, — но полное отделение своей повседневной версии от рабочей являлось обычной мерой безопасности и весьма эффективной формой избежать лишнего внимания. Не сказать, что один облик пристал плотнее к нему, чем другой, — оба были частью одного целого. Да и чего себя обманывать? Гарри прекрасно понимал, что с каждым успешно завершённым делом число его недоброжелателей растёт по экспоненте. И с каждым годом маневрировать в этой лавине становится всё сложнее — его работа всегда была сопряжена с рисками. А теперь, когда он готовился перейти на новый уровень опасности — ведь, если совершить хоть одну ошибку, эта связь могла дорого ему обойтись, — пульс учащался, а будоражащее кровь волнение закипало внутри, подогревая азарт, заставляя ускорять шаг и вновь действовать не по обыкновению: Гарри начал спешить.       Он с притаившимся восторгом понимал, что неожиданно мирно уступил чужим требованиям: просто взял и согласился с Томом. В конце концов, разве пара не должна искать компромиссы? Что, естественно, не утолило жажды: Гарри промаялся весь день, задавая себе один и тот же вопрос: насколько глубоко в прошлое проник Том? Каков его выбор? Какие меры он предпримет?       Ответ не заставил себя долго ждать. Когда он натянул маску, вошёл в клуб и перевёл взгляд на свой столик, то обнаружил там ожидающий его заказ. У Гарри даже тени сомнения не осталось, что это своего рода персональное приглашение: «Бульвардье» в качестве аперитива, а Том — главного блюда. И что бы сладкий ни замышлял, Гарри остро ощутил, что готов рискнуть, приняв это приглашение.       Скинув пальто вместе с пиджаком рядом и устроившись поудобнее, он отпил из стакана, ничуть не страшась того, что Том мог попытаться усыпить его — уже в третий раз, к слову. А попробуй тот отравить его, то Гарри был готов умереть и без яда — от одного лишь разочарования в своём мальчике. Разве можно простить подобное предательство: такой примитивный способ избавления? Яд был методом столь же губительным, сколь холодным — обезличивающим, одним словом. Гарри же рассчитывал, что, если Том и попытается его убить (действительно попытается, а не спустя рукава, как все эти милые заигрывания, что были до этого момента), то сделает это неповторимым способом — эксклюзивно подготовленным для него.       На сцене разворачивалось очередное шоу, но Гарри не всматривался в происходящее, мерно постукивая пальцем по стеклу стакана и чувствуя на себе чужой пристальный взгляд. Ищущий взгляд — таких он ощущал десятки, такими он одаривал с десяток. Но пристальное внимание Тома было изменчивым: оно было разбавленным и угрозой, и похотью, и простым любопытством, и даже толикой восхищения. В нём была жажда, подобная его, и немая мольба, которой Гарри не желал противиться.       Он оставил недопитый коктейль на столе и встал, глянув на часы. До назначенного времени оставалось ровно две минуты: как раз подняться, зайти в комнату и сесть в кресло.       Гарри сразу понял, что на этот раз провожатого не будет; понял, что Том желал, чтобы он сам зашёл в комнату. И это, разумеется, могло оказаться ловушкой — захлопнувшейся мухоловкой, которая переварит его живьём. Будь всё так, Гарри сам бы пожелал упасть замертво и опять же от разочарования: отравление ещё куда ни шло, а вот грубый расстрел на месте был абсолютно неприемлем. И хоть он размышлял над этим — почти инстинктивно оценивая ситуацию, — но так же он понимал и то, что, к сожалению или же к счастью, Том ничего такого делать не собирается.       Гарри, мимолётно улыбнувшись, не спеша поднялся по лестнице, прошёл по хорошо знакомому ему пути и открыл дверь под номером девять. Едва он ступил внутрь, как та тут же захлопнулась за его спиной и раздалось нервное:       — А ты не торопился.       — Но и не опоздал, — не оглянувшись отозвался он и направился в центр.       — Ты пропустил моё шоу, — в чужом голосе послышался упрёк.       — Неужели скучал? Или, может, испугался того, что я больше не приду, — с умилением протянул Гарри и опустился на своё место.       — Это вопрос?       Том обогнул кресло и остановился прямо перед ним. Он был укутан в чёрную мантию, скрывающую всё его тело — с головы до пят. Гарри, раскинув руки по краям спинки, принял прежнюю позу и вполголоса попросил:       — Не прячься от меня.       Том замешкался, а затем неторопливо стянул ткань, представляю взору полностью обнажённое тело, на бёдрах которого тонкими полосками сидели одни лишь чёрные джоки.       — Маску, — тут же напомнил Гарри, и тот медленно поднял руки, расстёгивая еле заметные меж густыми прядями волос крепления.       Гарри мазнул взглядом, подмечая волну мурашек, пробежавшуюся по бледной коже, внезапно напрягавшиеся мышцы живота и небольшой шрам над коленкой, который легко можно было спутать с родимым пятном.       Когда они встретились взглядами, Том облизал губы и до забавного грозно потребовал:       — Маску.       Гарри улыбнулся, потянув за тонкую ленточку, — и слабый узел развязался, а маска тотчас упала на его колени:       — Приятно познакомиться, Том Марволо Риддл.       — Сомнительная честь, Гарри Джеймс Поттер, — прошептал Том в ответ, но, вопреки словам, проскальзывающее в голосе смятение выдавало его с головой.       — Вы что-нибудь решили, юный господин? — вкрадчиво поинтересовался Гарри, поддразнивая, а тот нахмурился и отступил.       Чужие движения были медленными то ли от растерянности, то ли от нежелания спешить. Гарри больше склонялся к первому варианту: он ощущал сгущающееся вокруг Тома волнение, буквально резонирующее в воздухе — потрескивающее, как искры от костра, — словно не он вошёл в чужие владения и сдался на его милость, а сладкий только что осознал своё положение загнанного в ловушку зверя.       Волнение это или же предвкушение?       Гарри расплылся в улыбке, легонько поглаживая пальцами кожу кресла, а Том внезапно встрепенулся, точно стряхивая с себя остатки оцепенения, и шагнул вперёд вместе с донёсшимся из колонок голосом:       — This is just my way of unleashing the feelings deep inside of me (это просто мой способ дать волю скрытым чувствам), this spark of black that I seem to love (это внезапное помутнение, которое мне, похоже, нравится).       С каждым словом куплета, будто под аккомпанемент отбивающей каждый шаг барабанной дроби, настроение Тома менялось: колебание уступало место азарту, а когда он ловко подтянулся за шест кресла и запрыгнул ему на колени, как опытный наездник — в седло, то азарт сменился определённой жаждой, которая была оглашена отрывистым приказом:       — Прикоснись ко мне.       Гарри обласкал взглядом слегка нахмуренные брови и следы нетерпения, отпечатавшиеся в собравшихся вокруг глаз морщинках, и неторопливо поддался вперёд, сжимая обивку. Он впился губами в плечо, тут же услышав судорожный вздох и ощутив, как чужое тело прильнуло в ответ, будто только этого и ожидало. Гарри невесомо дотрагивался до него губами, дразня и наслаждаясь волнами дрожи, что сотрясала податливое тело, но, как оказалось, этого было недостаточно: руки Тома легли ему на шею и разошлись, дотронувшись до обтянутых мягкой лайковой кожей ладоней.       — Да прикоснись же ты ко мне! — с отчаянием прошипел Том, однако Гарри сквозь улыбку неторопливо нарисовал языком сердечко и подул, подмечая очередную волну мурашек, проступивших на коже. Подобная чувствительность распаляла и в то же время забавляла.       — Just let go (просто расслабься), tie me up and take me over till you're done (cвяжи меня и возьми надо мной верх). Till I'm done (пока ты не закончишь, пока я не закончу), you've got me fiending and I'm ready to blow (я страстно желаю тебя и готов взорваться), — громче завибрировал голос певца, заполняя собой комнату, и Том стремительно подался вперёд.       Он вильнул тазом и вжался в Гарри, промычав что-то нечленораздельное. Поступательные движения стали повторяться — Том тёрся об него раз за разом, явно провоцируя и раздразнивая: принуждая остановить себя, что означает прикоснуться, что, в свою очередь, означает опустить ладони на его бёдра, сжать их до алых пятен и дать ему то, что он так грубо требует.       Нет, сладкий, это так не работает.       — Не дёргайся, пожалуйста, — елейным тоном отозвался Гарри, поднимаясь дорожкой из поцелуев к шее, и там, около кадыка, впился в мягкую плоть зубами, чувствуя, как задрожало чужое тело.       Зализав следы, он ощутил шероховатость выемок от зубов под языком и вновь прикусил, услышав сдавленный болезненный стон, — Том нервно сглотнул и запрокинул голову, открывая ему горло, приглашая и маня своей доступностью, своей уязвимостью. Однако Гарри решил повременить: он оставил эту зону на потом. Дотронувшись губами до гладковыбритого подбородка, он слегка прихватил его, а затем поднялся выше и зажал меж зубов призывно выпятившуюся и дрожащую нижнюю губу. Отклоняясь назад, Гарри потянул за неё, заставляя Тома тем самым следовать за ним и буквально полулечь. Сладкий приоткрыл глаза, недовольно сверкнув ими, и поспешно — почти с нестерпимым голодом — накрыл его рот, насильно просовывая свой язык и углубляя поцелуй.       У Гарри перехватило дыхание. Он оказался обездвижен и обезврежен, что вызвало лишь озорное веселье, а прикосновение ловких пальцев, расстёгивающих ремень, а после и брюки — поощрительный вздох.       — Bite into me harder, sink your teeth into my flesh (укуси меня сильнее, вонзи зубы в мою плоть), pass the test, taste the flesh (пройди испытание, попробуй меня на вкус). Hold me up against the wall (прижми меня к стене), give it till I beg, give me some more (продолжай, пока я не попрошу дать мне ещё больше), — Том резко отклонился и вытянул одним плавным движением ремень из его штанов.       Он проводил раз за разом кончиками пальцев по ровной чёрной коже, а Гарри улыбался, наблюдая, как сменяются эмоции на чужом лице: задумчивость, возбуждение, предвкушение, сомнение и… порыв. Том явно о чём-то подумал, засомневался, но отринул робость — неподвластное ему стеснение — и пожелал этого всей душой.       Что же это? Чего же ты втайне желаешь, сладкий?       Том перевёл на него взгляд и отложил полоску кожи в сторону, будто показывая, где будет лежать ремень — в его случае смертельно опасное оружие. Это было предупреждение. Невысказанная угроза, как та, что мелькала на дне затянутых поволокой глаз; угроза, тем не менее, покрытая инеем того самого желания, которое оказалось ясным как белый день для Гарри.       — Гарри, — прошептал он и с лёгкостью опустился на пол, упираясь ладонями в его колени и заставляя расставить ноги шире.       Том потянул за край его нижнего белья, высвобождая член, но взгляда не отводил, словно в попытке считать реакцию на свои действия. Он затеял очередную игру, в которой Гарри заведомо проигрывал — или же хотел проиграть, дабы уважить хозяина. Потому что в момент, когда этот порочный рот с ласковой вибрацией вновь повторил его имя и опустился на член, начиная посасывать головку с чувственным наслаждением — эстетически прекрасным, от которого у Гарри скулы сводило, — он потерпел первое поражение. Сжимая губы и всасывая плоть, скользя языком по всей длине и следом заглатывая, Том постоянно захлёбывался его именем, пуская звуковую вибрацию. Гарри, откинув голову на спинку, прикрыл глаза и ощутил, как пальцы одеревенели, впиваясь в обивку.       Том был искусен, внимателен, но… Всегда было какое-то «но», которое не давало покоя Гарри. И, пока он раздумывал над сутью возражения, сладкий поменял правила: подался назад, смотря на него исподлобья, а когда язык ткнулся в дырочку уретры и тут же исчез меж блестящих от слюны губ, на чужом лице расцвела дразнящая улыбка. Он остановился, ожидающе поглядывая снизу вверх.       — У тебя нет никаких просьб ко мне? — выдохнул Гарри.       — Нет, — еле заметно покачал тот головой.       — Нет? — переспросил он с праздным интересом.       — Нет, — Том уверенно кивнул.       — Что ж… — Гарри неторопливо отцепил руки от спинки и увидел отблеск торжества на его лице, но, когда он обхватил свой член ладонью, этот отблеск тут же сменился неприкрытой яростью.       — Не смей!.. — по-змеиному зашипел Том, резко поймав его ладонь и спешно добавил: — Почему ты не можешь просто это сделать? К чему такие сложности, Поттер?       — А как же правила? — улыбнулся Гарри.       Том удивлённо моргнул, а потом нахмурился:       — К чёрту правила!       — Скажи: «Нарушь ради меня правила, Гарри».       — Что?.. — негодующе протянул Том, хищно сощурив глаза. — Это вообще-то правила моего клуба.       — Но ты ведь хочешь, чтобы я их нарушил, — протянул он певуче и еле слышно выдохнул, когда ладонь Тома прошлась по стволу, а он сам потянулся к нему, затыкая поцелуем — злым и кусачим, но таким искренне возмущённым, что Гарри помимо воли усмехнулся прямо ему в губы. Чужая рука заскользила быстрее, дразня раз за разом, однако теперь он сам остановил проказника, стиснув его ладонь и переплетая пальцы.       — Об одолжениях принято просить вежливо, — прошептал Гарри, подавшись вперёд, отчего Том вновь опустился на пол между его ног. И, склонившись над ним, он ласково добавил: — Скажи: «Пожалуйста, нарушь ради меня правила, Гарри».       Однако Риддл крепче сдавил его руку, искривил губы в мрачной усмешке, а затем, будто и не просил вовсе, заявил:       — Прошу, прикоснись ко мне, Поттер.       И в следующий момент Гарри откинулся назад, почти что довольно мурлыкнув, — хоть упрямец частично остался стоять на своём. Том навис над его бёдрами; глаза превратились в бездонные озёра, словно с этими словами он отпустил себя, окончательно сдался, и Гарри собрал его тёмные волосы в кулак и дёрнул — плавно, но решительно — на себя, услышав гортанный стон.       Минет стал глубоким и резким, скорее болезненным, чем просто терпимо неприятным для сладкого, — и тем самым до алых пятен перед глазами удовлетворительным для Гарри. Он шумно выдохнул, толкаясь в чужую глотку, не отрывая взгляда и управляя движениями Тома — ритмично вверх-вниз, — а тот вцепился в его бёдра руками и скоблил по ткани штанов, будто утопающий, пытающийся вынырнуть ради глотка воздуха.       Заставляя заглатывать его до основания, Гарри ощутил другую звуковую вибрацию, застывшую в чужом горле — вибрацию удовольствия. Тому нравилось, и сдавленный стон, еле сдерживаемый и навечно оставшийся где-то в его груди, был лучшим доказательством того. Отсасывая в таком непристойном виде, он был сам до предела возбуждён своими ощущениями. Тем не менее подобное удовольствие было обоюдоострым мечом: столь же острым, сколь опасным, если вовремя не остановиться.       — Wanna wrestle with me baby (хочешь побороться со мной, малыш), here's a sneak, little peek (делая это украдкой, тихий стон). You can dominate the game cause I'm tough (ты можешь вести в этой игре, я это выдержу), — громкий голос заглушил чужие хрипы, и Гарри расплылся в улыбке, резко разжав кулак и позволив Тому отпрянуть.       Тот зашёлся в кашле. На бледной коже расцвели алые пятна; губы припухли, а уголки покраснели из-за трения; глаза лихорадочно блестели из-за собравшихся на ресницах слёз — Том шумно дышал, словно пытаясь надышаться на год вперёд, а пальцы дрожали, когда он убирал упавшую на глаза прядь волос:       — Гарри… — в самом его шёпоте проскальзывала невысказанная просьба о большем.       — Сядь, пожалуйста, — вполголоса попросил он, легонько похлопав по коленям. А когда тот последовал его указаниям, добавил: — Спиной ко мне.       Том ловко развернулся на месте, упираясь коленями в край сидения, а руками в колени Гарри. Обернувшись, он посмотрел поверх плеча и нервно облизал губы, а Гарри, встретившись с ним взглядом, потянул за резинку джоки. Том напрягся, а стоило её отпустить — и та со звучным шлепком хлестнула по коже, — как он шумно выдохнул. Гарри играючи повторил это действие, наслаждаясь звуком шлепков, перебивающих вибрирующий голос певца: «Hold me down and make me scream (прижми меня к себе и заставь кричать)»       — Не тяни, — прошептал Том.       Кожа покраснела, и Гарри любовно обвёл кончиками пальцев алую полосу. Легонько потерев след, он протянул вторую руку, подхватив оставленный в стороне ремень. Одно движение — и Том содрогнулся. Удивлённо приподнявшись, тот растерянно мотнул головой, когда Гарри накинул ему на шею своеобразный ошейник — или же петлю? — и таким же выверенным движением затянул, намотав второй конец себе на руку.       — Следую ли я вашим пожеланиям, юный господин? — растягивая гласные, поинтересовался он.       Том прогнулся в спине, издав какой-то нечленораздельный звук, а Гарри свободной рукой огладил его ягодицы, сминая упругую плоть. Он скользнул меж ними, проникая одним пальцем внутрь и слегка сгибая, и тут же услышал хлюпанье смазки.       Готовился, сладкий? Тогда нам и правда не до прелюдий.       Гарри вновь огладил напрягшиеся половинки и следом проник двумя пальцами, скользя ими вдоль сжимающихся мышц сфинктера и, едва мазнув по простате, проталкивая глубже. Том тяжело выдохнул и подался навстречу, еле слышно что-то прошептав, но что — Гарри не разобрал.       — Пожалуйста, приподнимись, — глухо сказал он, глянув на блестящие следы смазки, оставшиеся на чёрной коже перчаток.       Том незамедлительно выполнил просьбу. Разведя руки и теперь упираясь ими в подлокотники, он пробурчал:       — Прекрати говорить «пожалуйста».       — Это элементарная вежливость, — машинально отозвался Гарри. — Помоги мне.       И сладкий мгновенно развёл ягодицы, видимо, боясь, что он вновь добавит «пожалуйста».       Гарри усмехнулся, приставляя член ко входу, и услышал раздражённый вздох, который сразу же сменился протяжным стоном, стоило ему дёрнуть за поводок, заставляя того насадиться самому. Он вошёл медленно, но до упора, ощущая, как расступаются плотные стенки под давлением и смыкаются вокруг, тесно стискивая внутри.       Том напрягся всем телом, вернув руки на подлокотники, и замер, тяжело дыша. Гарри плавно потянул за самодельный ошейник и, словно очнувшись, тот слегка приподнялся и тут же опустился. Подобно приливу, он стал медленно раскачиваться, приподнимаясь и опускаясь, иногда двигая тазом по круговой, чтобы следом едва не соскочить с его члена и так же резко насадиться.       Глухие стоны заполнили зал волнующей мелодией, смешивающейся с вибрирующем голосом певца, завывающим: «Lay me on the floor, turn me on and take me out (положи меня на пол, заведи меня и забери целиком)…» Гарри расслабленно наблюдал за ритмичными движениями гибкого тела — в меру узкого в талии и бёдрах и в меру широкого в плечах — и растягивал пульсацию желания, медленно растекающуюся по венам, подобно алкогольному опьянению.       Он предоставлял возможность пользоваться собой, словно фаллоимитатором на присоске, однако стоило Тому замедлиться, как тут же натягивал поводок, и сладкий инстинктивно хватался за полоску кожи обеими руками, будто пытаясь отодрать её от горла и сделать вдох, но двигаться не прекращал — суетливо и безостановочно, — и тогда его тягучие похабные стоны превращались в задушенные хрипы, разжигая в Гарри искру нетерпения.       Как, к примеру, сейчас. Том с гортанным мычанием выпустил из лёгких воздух, чертыхаясь и сжимая Гарри особенно сильно внутри себя. В это мгновение он больше не мог оставаться сторонним наблюдателем: Гарри подался вперёд, обхватывая Тома второй рукой поперёк живота и скользя пальцами вверх, пока не нащупал металл пирсинга. Слегка потянув за колечко, он покрутил его, а затем потёр затвердевшую от возбуждения горошину и щипнул, вырвав у Тома задушенный вскрик.       — Оцени мои старания по десятибалльной шкале, — прошептал он ему на ухо, и Том ощутимо задрожал, когда Гарри опустил ладонь на его член, поддразнивающее сжав через тонкую ткань, на которой выступило весьма красноречивое пятно естественной смазки.       — Оди-ин, — еле слышно простонал тот.       — Один и ноль? — Гарри потёрся носом о влажную кожу и прикоснулся губами, слизав испарину.       — Ноль о-один, — простонал тот, когда Гарри вновь вонзился зубами, и, словно опомнившись, пригрозил: — Только попробуй оставить на мне засос…       — Ноль один в отражении? — причмокнув и наблюдая, как наливается след, поинтересовался он.       Возможно, сладкий не мог сейчас трезво соображать и не понимал, что после всего на его теле останется куда больше пятен, чем простой засос.       — Не… м-м-м... — Ответ Тома превратился в бессвязное мычание, когда Гарри потянул его назад, заставляя облокотиться на себя, и изменил угол проникновения.       Поводок натянулся, и Том со свистом выдохнул, откидывая голову ему на плечо:       — Да-а! — Заведя руки назад и вывернув ладони, тот упёрся в спинку кресла и выгнулся, начиная подмахивать с глухими стонами, срывающимися с приоткрытых, всё ещё припухших после минета губ.       Гарри провёл ладонью вдоль его тела, словно запоминая на ощупь каждую выпуклость, хоть и не мог, к своему сожалению, ничего ощущать, помимо примитивного трения кожи перчатки с чем-то более гладким. Очерчивая плавные изгибы, он внедрял их в чертоги своей памяти, лепя цельный образ, и ощущал тепло даже сквозь плотный материал. Коснувшись губами виска Тома, Гарри впитал жар чужого тела вместе с пряным ароматом парфюма и порока, что тот так и источал. Столь порочная эссенция дурманила разум похлеще любого наркотика, невольно заставляя ревновать ко всем тем недостойным, кто видел хотя бы кусочек кожи его мальчика.       Скользнув пальцами вдоль тазовых косточек, он резко натянул ремень и Том задушено зашипел:       — Гарри... — и вместе с тем подтянулся за спинку и вновь опустился на его член с протяжным стоном, в котором просочилась хрипотца.       Да. Вот так.       Только его имя будет произнесено таким тоном — преисполненным бунтом, восторгом, каплей смущения и всепоглощающим экстазом...       Гарри ослабил хватку и потянул за джоки, проводя резинку под мошонкой, отчего Том на мгновение замер: они оба прекрасно понимали, что эластичная ткань с каждым движением будет давить и натирать чувствительную кожу. И Том, будто желая это проверить, вновь двинулся ему навстречу, шире разводя ноги; высвобожденный член качнулся, и Гарри обхватил его ладонью, неторопливо потерев головку. Размазывая сочащуюся смазку вдоль набухших вен, он прислушивался к сдавленным вздохам, чередующимся с невнятным мычанием, и вместе с Томом ступал по тонкой грани подходящего исступления.       — Я… сейчас, — внезапно выдохнул тот, затрепетав в его объятьях, как птица в силках. — Сейчас, — вновь повторил Том и судорожно заелозил в попытке ускориться — он оказался на самом краю и был готов кончить. Чего нельзя было допустить. Чуть позже, но не сейчас: Гарри было мало его, было мало его эмоций. И, когда Том вскинул бёдра в попытке толкнуться в его кулак и излиться, он пережал пульсирующую плоть у основания, вырвав своим внезапным действием разочарованный полустон-полурык, отозвавшийся внутри волной восторженного трепета.       Возможно, сладкий и прав в своей оценке: он недостаточно старается…       Не позволяя ему опомниться, Гарри отпустил поводок и, резко впиваясь обеими руками в бёдра, начал вбиваться в содрогающееся под его напором тело самостоятельно, рассчитав угол наклона. И, видимо, рассчитал верно, потому что Том бессвязно что-то замычал или зашептал и резко подался бёдрами наверх, попытавшись соскочить, словно Гарри его пытал, а не трахал.       — Не, не так… — чужой жалобный шёпот заставил его почти полностью выйти из Тома, чтобы тут же войти во всю длину и начать двигаться чередой глубоких толчков, точно проходящих по простате.       — А как? — опалил Гарри его ухо горячим дыханием и зажал меж зубов мочку, лаская языком.       — Пожалуйста, — Том покрылся мурашками и резко дёрнулся, потянувшись одной рукой к своему члену, но вместо этого на очередном толчке вцепился пальцами в плечо Гарри, да так сильно, что даже через ткань можно было прочувствовать его ногти. — Чёрт, пожал… — сладкий буквально захлебнулся своей просьбой, вытянувшись как струна и напрягаясь всем телом, точно в попытке пережить болезненный спазм.       Гарри уткнулся ему в плечо, крепко обхватил руками извивающееся на нём тело, зафиксировав, и сорвался на бешеный ритм. Слаженные, размашистые до этого толчки стали порывистыми и короткими. Он чувствовал напряжение каждой мышцей, ощущал чужой учащённый пульс как свой, его неровное дыхание как собственное; ощущал, как испарина впитывалась в его рубашку и как Том стал намеренно сжиматься внутри, будто не желая расставаться ни на мгновение.       Звук шлепков кожи о кожу с еле различимым хлюпаньем смазки сливался с угасающей мелодией: «Make me beg for more (заставь меня просить большего), мake me beg for more (заставь меня просить большего)». К этому звуку добавился и третий: скрипела кожа кресла, за спинку которого Том всё ещё цеплялся одной рукой. Гарри готов был поспорить, что там останутся выемки от его ногтей, как и синяки от чужой хватки у него на плече.       Остановившись на мгновение, Гарри услышал недовольный возглас. Том стал насаживаться сам, и в момент, когда он почти вобрал его всего в себя, Гарри резко подался навстречу. Недовольный возглас сменился всхлипом, и сладкий вдруг выгнулся и замычал. Гарри с неким удивлением наблюдал, как на чужом члене проступают капли спермы и выплёскиваются небольшими порциями с каждым его толчком. Он разжал руки, и Том судорожно задвигался сам, скользя на нём как змея и выгибаясь, одновременно дроча себе с болезненным стоном, превращающимся в хрип, когда Гарри потянул за свисающий конец ремня.       Он краем глаза видел, как тот раскрыл рот, пытаясь сделать глоток воздуха, а затем так же закрыл его, почти яростно выжимая из себя всё до последней капли и сильнее сжимая его внутри. Гарри еле слышно выдохнул, второй рукой приподнял его бёдра, почти покинув тело, и вошёл до упора, насаживая на себя и заставляя пульсирующие стенки сфинктера вновь сомкнуться вокруг. Том стремительно повернул к нему голову; глаза изумлённо распахнулись, губы искривились от смеси боли и наслаждения, а крылья носа затрепетали, — и Гарри, начиная двигаться мощными и глубокими толчками на грани собственного удовольствия, резко ослабил натяжение ремня. Том болезненно скорчился и задрожал на нём, возможно, испытав свой первый сухой оргазм, — по крайней мере, так он интерпретировал отблески удивления под пеленой удовольствия в отражении чужих глаз.       Сцепив зубы и не сводя с него взгляда, Гарри запоминал в мельчайших подробностях это искажённое судорогой мучительного экстаза лицо, когда кончал в раскалённое, пульсирующее нутро. Том утробно застонал, будто переживая третий оргазм, и, к своему удивлению, Гарри увидел, как несколько капель спермы выступило на головке, а Том, облизав пересохшие губы, растёр её большим пальцем.       Они замерли одновременно и так же одинаково тяжело дышали в красноречивом безмолвии: Том распластался на нём, но эта тяжесть была удовлетворительной, а Гарри расслабленно водил пальцем по чужому животу, размазывая следы спермы. Он не торопился выходить из него, а тот — вставать. Своеобразная гармония.       — Тебе… не понравилось? — внезапно спросил Том.       Голос звучал сипло и удивлённо, и Гарри скосил взгляд, но из-за растрёпанных волос часть лица была скрыта.       — Что же заставило тебя так думать?       — Ты, — Том, казалось, растерялся, сам не понимая, как это озвучить, — не издал ни звука.       — Я не молчал.       — Ты даже говорил ровно, — возразил он.       — Разве это важно?       — Если тебе не понравилось… может, мне повезёт и ты оставишь меня в покое, — сказал он напряжённо и добавил с толикой скепсиса, точно сам в это не верил: — А заодно и мою мать.       — Зачем же? Ведь тебе всё очень понравилось, — улыбнулся Гарри, облизав губы. — Разве это имеет значение?       Поняв намёк и тут же повернув голову, Том нахмурился и раздражённо протянул:       — Разве-разве-разве… А что тогда имеет? Или алые хризантемы были приглашением выйти на новый уровень отношений? С тобой? Тебе ведь нужен не я, а моя мать. Даже будь я добропорядочным гражданином, что бы она ни совершила в прошлом или настоящем… но мать — это святое. А мне далеко до порядочности, Гарри. Если ты пойдёшь против клана — умрёшь.       — Не хочешь моей смерти? — Гарри притянул его голову за подбородок и лизнул верхнюю губу, услышав заглушенный стон протеста.       — Я сожалею, — возразил Том, прикрыв глаза на мгновение. — Я могу сказать, что соболезную тебе, но… это будет простым набором слов. Могу попросить прощения, но, опять же, вряд ли этим я смогу что-то исправить.       — Рассказать тебе историю? — шёпотом спросил Гарри, сощурив глаза.       — Не нужно. Я знаю: ты ведь оставил достаточно подсказок, чтобы я всё понял сам, — Том напрягся, будто порываясь встать, и Гарри резко обхватил его рукой поперёк груди, удерживая на месте.       Не обращая никакого внимания на сигналы протеста, он начал:       — Жили-были в Годриковой впадине — небольшом, но довольно-таки уютном районе пригорода — счастливые семьи. Многие поколения владения переходили от родителей к детям, что превращало обыденные конструкции из бетона и досок в сосредоточение фамильной истории: каждая выемка на полу имела свой отпечаток, каждая трещинка в стене — свой отголосок в прошлом. Да уж, то был уютный и гостеприимный район, где ежедневно можно было услышать много детского смеха; где соседи заглядывали друг к другу с гостинцами и проводили вечера за партийкой в карты, обсуждая кривой газон миссис Сквиддл или аляповатый забор мистера Хэдженса; где к концу сентября открытие ярмарки ознаменовало начало праздника урожая. Но, — Гарри скосил взгляд с лёгкой улыбкой, — разве это не скучно?       Комплексы новостроек смотрелись бы там куда лучше — на квадратных метрах, где проживало три семьи можно было воздвигнуть целое здание, где поместилось бы пятьдесят, — ведь земля в Годриковой впадине оказалась недешёвой. Весьма прибыльное вложение, особенно во времена кризиса, затронувшего все слои населения и кланы, конечно же, тоже. Проблема заключалась в том, что многие не захотели переезжать. Некоторые из-за упрямства, другие же потому, что как-никак, а эти дома для них — не просто жилые помещения, а воплощение фамильной истории — ещё один член семьи, можно сказать. И вот одним туманным утром проснулась миссис Сквиддл, вышла на участок, чтобы, как обычно, подобрать ежедневный выпуск газеты и вместо привычной картины завтракающих в беседке Тимоти и Алисии Вэлкрой встретила полицейскую машину и ограждённый жёлтой лентой дом. Милое семейство Вэлкрой было вырезано. В районе объявился маньяк. И очень вовремя надо заметить: «Хвост» любезно заставил всех несогласных переехать чуть дальше небольших предложенных им квартирок, да и не побрезговал оставить отпечаток в каждом доме, упрощая выбор наследникам, если таковые имелись. А выбор был весьма прост: продать по прежней цене дом, где произошло убийство, — и чья цена из-за этого могла быть занижена, — или же не продавать?       И всё же, когда район успешно опустел, снос и последующее строительство замедлилось: место-то оказалось проклятым. Столько несчастных случаев было на стройке, а потом… Потом пожары, обвалы, потопы — десятки разных несчастий пожрало новенькие и блестящие многоэтажки, воздвигнутые на чужих костях. Жильцы часто жаловались, что их там буквально что-то угнетает, говорили, что это жуткий район… Да, — он усмехнулся, — а когда-то Годриковая впадина была уютным и гостеприимным местечком.       Гарри замолчал, а Том моргнул, точно стряхивая оцепенение:       — Я... узнал, да, — глухо отозвался он, отстраняясь, и поморщился, когда член выскользнул из него.       Гарри вытянул из кармана платок и помахал им, точно флажком, а Том ловко выдернул его и стал стирать остатки спермы с живота и рук.       — Но месть… Ты не сможешь ничего сделать. Кланы — это не та сила, с которой ты можешь тягаться, — подняв взгляд, отрешённо заключил Том. Аккуратно расстегнув ошейник, он потёр чётко проступающие алые полосы на шее, тяжело выдохнул — удовлетворённо и раздражённо одновременно — и, кинув Гарри ремень, подобрал валяющуюся на полу мантию.       — Месть? — задумчиво переспросил Гарри, поймав всё ещё тёплую полоску кожи. — Сладкий, мне не нужно мстить твоей матери, ведь я и так попортил ей много крови, — расплылся он в улыбке, и Том прищурился. — У пары не должно быть фамильных секретов, тебе не кажется? Я не хотел, чтобы это встало между нами: дескать, Гарри, моя мать убила твоих родителей, и поэтому мы не можем быть вместе.       — У пары? — вторил ему Том, приподняв брови.       — Ты со всеми занимаешься незащищённым сексом?       — Нет конечно! — вспыхнул он как спичка. Гарри усмехнулся, прочитав между строк «я никогда», а Том моментально помрачнел и торопливо добавил: — Я полностью... здоров.       — Знаю, — удовлетворённо кивнул он. — Как и ты знаешь, что я тоже. Если мы о физическом состоянии.       — Но это не делает нас парой, — как-то неуверенно заявил Том, но тон тут же изменился, став ледяным и колючим: — Если ты намереваешься использовать меня, чтобы добраться до моей матери и… как-либо ей навредить... — он прервал себя на полуслове, будто мысленно выбирая наиболее подходящую угрозу из своего репертуара, и Гарри вскинул брови, приглашая его продолжить свою речь, но тот лишь поджал губы и неопределённо передёрнул плечами, мол, он сам должен понять, что его ждёт.       Гарри усмехнулся, достав ещё один платок — такой же, как и первый, — и вытер остатки спермы, поправляя штаны. Поднявшись, он вдел ремень в шлёвки и застегнул пряжку — всё это под внимательным взором Тома. Очнувшись от послеоргазменной неги, тот снова походил на готовящуюся к броску кобру: разморенные и чуть ленивые движения вновь стали плавными и тягучими, будто бы заявляли о чужой готовности в любой момент свернуть Гарри шею.       — Ты ведь совсем не помнишь? — больше констатация факта, чем вопрос.       — Что?..       — Своё шестнадцатилетие, — спокойно пояснил Гарри и заметил, как сладкий судорожно сжимает в ладони платок. — Оставь на память.       — Не понимаю, о чём ты говоришь, — покачал головой Том.       — О платке, — улыбнулся он, указав подбородком на зажатую меж пальцев вещицу.       — Я имею в виду своё шестнадцатилетие, — помахал он рукой, как Гарри ранее. — А платок я выкину.       — В кланах ведь есть много традиций, — он сделал шаг к нему, но близко не стал подходить. Протянув руку, Гарри провёл пальцем по линии подбородка, и Том невольно вздрогнул. — Что угодно, кроме стирки и возврата.       — Традиций? Посвящение происходит в четырнадцать и в восемнадцать. Не понимаю, к чему ты клонишь: тот год был самым спокойным в моей жизни, — с уверенностью заявил он.       Гарри, дотронувшись до полоски на шее и очертив алеющие края, с сожалением отозвался:       — Полагаю, в ближайшие дни ты отменишь все шоу. — И опустив ладонь, он задумчиво добавил: — Про свои прекрасные спокойные шестнадцать спроси у Меропы. Если тебе интересно, конечно.       Гарри поправил воротник рубашки и, шагнув в сторону, подобрал упавшую на пол во время их потех маску. Повертев её в руках, он вновь приложил к лицу и повернулся к Тому.       — Уже уходишь?       — Разве тебе не нужно всё обдумать? Понять, насколько глубоко ты вляпался в меня?       Том лишь смерил его негодующим взглядом, будто ответ ему пришёлся не по душе, и поспешно накинул на плечи мантию, а маску просто повесил на локоть. Постепенно всё то смирение обрастало колючками, за чем было весьма и весьма забавно наблюдать.       — Я не буду ничего узнавать и не собираюсь ничего искать. Не приходи больше, — отрезал он. — Не нужно больше приходить, — повторив это, будто в попытке убедить самого себя, Том буквально выскочил за портьеру, и до Гарри донёсся громкий хлопок двери.       Фоновая музыка стихла.       Гарри вздохнул.       Как же сладкий любил всё усложнять.