За мрачной гладью

      Похороны наступили только через трое суток.       Два дня Армин не спал, да, собственно говоря, и не хотел. Глаза были опухшие от беспрерывных слез, красные и стеклянные, в них не читалось ни грамма жизни. Он уже как 3 часа сидел перед трупом Райнера. Через час его будут хоронить на кладбище. Армин о чем-то увлечённо рассказывал ему, за что-то извинялся, а за что-то предъявлял претензии, словно тот его прекрасно слышал. В основном он сказал ему все то, что не говорил при жизни, о чем теперь бесспорно жалел. А ещё он был уверен, что Конни с Жаном считают, что Арлерт окончательно слетел с катушек, но ему было, если честно, все равно, ему уже на все было все равно. Некогда вновь расцветающая цветными красками новая жизнь снова окунулась в черную краску, плотно закрашивая собой холст, или это Армин взял в руку кисточку и начал докрашивать сам? Лицо у него было измученное и исхудалое: впалые щеки, у которых стали остро выпирать скулы, мертвецки бледная кожа, да настолько, что было трудно понять, кого именно здесь собираются хоронить. В целом, его вид был антонимом к слову здоровье.       Последний раз бросив взгляд на Райнера, он встал и пошёл на улицу, готовясь к погребению. В лицо било солнце, оно чуть ли не выжигало глаза Арлерту своим светом, что тот чуть зажмурился, не вынося его слепящие лучи. На выходе его встретили Жан и Конни, которые, с озабоченным видом смотря на него, как мамы-курочки повсюду хвостиком бегали за ним. Армина бесило это, его вообще все начинало бесить, словно весь мир просто издевался и злобно подшучивал над ним, выставляя его дураком и слабаком перед всеми. Отвратительно. Видимо, все возвращается на круги своя, но теперь только в разы хуже. Уже не хотелось никого выслушивать, не хотелось поддержки, вообще не хотелось кого-либо видеть. Его тошнило от приторных разговоров о том, что все будет хорошо, его тошнило разговоров в принципе, его тошнило от людей, его тошнило даже от самых близких и любимых друзей, которые пытались сделать все для него, а его организм, как ядовитые токсины, просто отказывался окончательно принимать это, выкидывая, как чужеродное существо. Ну и он и сволочь. Но какая разница, если итог у всех один?       На улице стояла на удивление хорошая погода, совершенно разнящаяся с происходящим в данный момент: солнце пекло голову и мягкими лучами падало на землю, а прохладный ветер развевался и затуманивал разум расслабившихся людей, оставляя ещё больше ветрености в их головах за собой; птицы ярким парадом устраивали резвые и ликующие песнопения, горланя во все горло, то и дело сбивая Армина с потока мыслей; все вокруг благоухало, озарялось желто-зелеными красками и запахом свежих цветов.       Спустя пару часов заунывных тирад священника, которые Армин успешно не слушал, лишь глядя, как его друга медленно хоронят прямо в сырую землю; как человек, который являлся для него поддержкой и примером ля подражания, медленно уходит в Царство мёртвых с помощью своих же рук. Парень был настолько изнеможден, что не мог и слезы выдавить, а просто стоял и смотрел на все происходящее, словно он и вовсе находился в каком-то другом месте, а вместо него был совершенно другой человек. После завершения погребения Армин присел у могилы своего друга, рукой проводя по ребристой поверхности надгробия, отправляя в путь очередного своего товарища, очередную надежду на спасение. Вместе с ним он похоронит всякую веру в будущее и в себя, в людей и в их слова. Просидев так минут 30, Армин молча встал и ушёл к себе в квартиру, планируя запереться там на пару лет и никого не впускать. Он не имел ни малейшего понятия, как жить дальше, все его цели и стремления, которые хоть и были ничтожно крошечными, но все же держали его в тонусе, просто в мгновение ока испарились и ушли в могилу вместе с Райнером – остались навечно в трех метрах под землёй, вместе с червями и прочими паразитирующими существами, которые обглодают до косточек, а затем уничтожат и вовсе.       Вопросы одни за другим всплывали в его голове: почему он это сделал? Почему он оставил его одного? Почему он, проводя все время вместе с ним, содействуя для помощи друг другу, в итоге выбрал такой путь? Что Армин упустил? Ему помогают другие, но он не может помочь никому и, в конечном итоге, остаётся ни с чем. Почему и он оставил его? Почему все, кто находится рядом с Армином, рано или поздно умирают? Может, он – причина всех бед?       На и так пошатнувшийся рассудок падало все больше и больше обвинительных вопросов и ответов от самого Армина, от чего в голове стало неприятно давить, словно она готова была лопнуть от чрезмерного объёма информации. На полпути к квартире, к которой он не помнил даже как дошёл, будучи полностью погруженным в себя, проход ему перекрыл Жан, оперившись рукой о стену. — Куда путь держим? — с слишком наигранной улыбкой произнёс Жан, стараясь не унывать и не кормить негативом Армина.       Арлерт молча поднял на него глаза, его взгляд был непробиваемым и опустошенным, в нем не было сил и желания ни отшучиваться, ни притворяться, да в принципе выговаривать какие-либо буквы. От такого холодного взгляда у Жана мурашки пробежали по спине, словно его молча отчитывали за глупое поведение или что-то ещё, от чего тому становилось немного стыдно. — А, так вот, может поживешь пока в моей квартире? У меня есть отдельная комната, я тебя тревожить не буду, но зато буду поблизости. Ты же понимаешь, я волнуюсь за тебя, очень сильно, неужели я никак не могу тебе помочь? Хотя бы попытаться? — жалостливо вопрошал Жан. — Я польщён твоей заботой, но, пожалуй, я буду жить у себя, со мной все будет хорошо — холодной глухой сталью отдался голос, от чего Жан немного поднапрягся. — Но, может все так- — Нет, не может. Армин пролез через щель между Жаном и стеной и, как ни в чем не бывало, зашёл в свою квартиру, не обращая внимания на слова Кирштейна. Армин? Грубит? Жану было очень страшно за него, но если он будет навязываться, то лучше точно не станет, так что нужно дать ему время побыть одному.       Иногда Армину нравилась его обитель: такая неживая и бесцветная, ничто не резало глаз своей контрастностью, ничто не кричало пестрыми цветами, все серое и равнодушное, прямо вровень его состоянию, хоть это и нагоняло ещё больше тоски. Он проводил в ней дни и недели, не выходя из неё. Она стала его крепостью и защитой от окружающего мира. Армин никого не впускал и не видел, он уже не был уверен, что сможет вспомнить очертания лиц Жана и Конни, словно они под вечным давлением Арлерта, в попытках отстраниться от всего, стёрлись из памяти. Он не помнил, когда в последний раз ел, хотя его это мало волновало, ему вполне было “комфортно” сутки лежать на кровати и смотреть в потолок – а что ещё оставалось? Его окончательно сломали, и собираться обратно он не планировал, потому что не видел в этом ни малейшего смысла. Райнер не справился, так с чего бы справляться ему? Какой смысл, когда он своего друга спасти не может? Он никого никогда не мог спасти, никогда не приносил никакую пользу. Он как балласт на корабле, который рано или поздно скинут от ненадобности. Просто лишний груз на спинах других людей, которые вкладывали в него частичку своих сил и надежд, но он так их и не оправдал.       Почему Райнер не оставил даже записки? Пусть он хоть обвинял бы Армина в ней, но это было бы лучше, чем немой уход. Да и какой смысл пытаться что-то делать, когда всех людей одинаково ждёт могила? Вот Райнер пытался жить нормально, смиряться с травмами, но поглядите, где он, так какой смысл был от попыток? Если Райнер хоть что-то представлял из себя, то Армин – просто тень других людей, которая исчезает под лучами истины. Почему все это происходит с ним? Вечные почему да почему, почему у этого вообще должна быть причина? Что произошло, то произошло – так устроен мир, но как успевать подстраиваться под него и его правила? Армин слишком слаб для этого, он полагает. Шторм очередных размышлений усиливался каждый раз, топя Армина в его голове, волнами укачивая и устраивая экстремальные гонки, переворачивая корабль вверх дном, а потом снова в обычное положение. Волнами накрывая палубу и с каждым разом отламывая все больше и больше. Раньше был парус – его снесла молния, лезвием лязгнувшая по матче, после чего та с грохотом провалилась в бездонную глубину моря, забравшую его в свои объятья. Паруса и были началом конца – обездвижив корабль, цунами начинало все больше и больше наседать на бедное жилище Армина, отрывая самые ценные сокровища и таща их с собой, смотря, как бедный парень от безысходности забивается в угол, не пытаясь построить парус заново, но уже самостоятельно. Попытки были, но были тщетными. Один путник залез в корабль во время шторма и попытался помочь отстроить мачту заново, но и тот спрыгнул в манящую черную бездну. С того момента парень больше никого не пускал на свою палубу, лишь смотрел, как по воде носит все его драгоценности – обломки его жизни, такие дорогие для него. Но он уже не пытался вернуть их обратно, глядя, как природное бедствие полностью разбирает его корабль на пазлы и уносит с собой вглубь. Пару путников, отдалённо напоминавшие его близких друзей, пробовали залезть на его корабль, но тот не пустил их, проигнорировав руку помощи. Стук. Ещё пару раздалось где-то за тучами. Армин навострил уши, пытаясь расслышать получше неопознанный звук. Стучат в дверь. Интересно, как долго? Нехотя, Арлерт поднялся со своей постели и пошёл к двери. Его ноги еле передвигались, а все тело дико ломило, как будто он уже начинал мумифицироваться, хотя с мумией его и вправду можно было перепутать. — Кто? — Армин, слава богу! Это я! Пришёл проведать как ты, может откроешь дверь? Я беспокоюсь за тебя, ты вообще не выходишь отсюда. Когда мы в последний раз виделись? Неделю назад? Я хочу помочь, позволь мне войти, — голос Жана приглушенно раздавался за дверью.       Армин устало закатил глаза. Ему не хотелось ни с кем говорить, да, к тому же, он чувствовал себя стыдно перед ним. Наверное, выглядит так, словно ни Жан, ни Конни никогда ничего не значили для Арлерта. Это не так, совершенно не так. Просто он сам не знал, уже не хотел никого к себе больше подпускать, не хотел кого-то терять, как и не хотел отягощать кого-либо своим существованием. Все так запутано. Но открыть дверь он решил. — Это уже хороший знак! Привет! — Жан мигом зашёл и обнял Армина, настолько сильно, что у того захрустели уже почти окаменелые кости.       Как бы ни хотелось признавать даже самому себе, но Армин не чувствовал ничего: ни тепла от друга, ни поддержку, ни облегчения. Ничего. Ему от объятий было ни горячо, ни холодно, хотя раньше они согревали и давали понять, что он не один. — Выглядишь, мягко говоря, жутко, пора уже вылезать из своей берлоги. Ты же знаешь, если тебе совсем плохо, ты можешь прийти ко мне! Такое чувство, словно я для тебя ничего не значу. Печально, если я действительно не могу помочь... Но попытаться хотя бы? Какой раз я об этом говорю, — Жан начал тараторить слишком быстро и ждать такого же ответа, пока у Армина информация проходила все стадии фильтрации, потому что мир вокруг доходил до него с большим опозданием, да и он вместе с ним. — Всё нормально, мне просто надо все обдумать наедине. Скоро я снова к вам присоединяюсь, обещаю, — не обещает, не сделает, снова врет, стыдно. — И не говори так, вы для меня – единственные близкие друзья.... И Микаса. — Звучит очень неправдоподобно, но с этим потом. Ты хотя бы дверь чаще открывай, я принёс вкусный чай, а главное, успокаивающий! — от неприятного флешбэка все нутро Армина сжалось, цепями сдавливая органы.       Не в силах сопротивляться напористости Жана, Арлерт неукоснительно последовал за ним и сел на стул, в ожидании чая с эффектом иллюзий успокоения и миллион ненужный информации, которая и так водопадом лилась из его головы. — Кстати, может хочешь съездить к Микасе? Да и мы с Конни тоже, и проветримся, и навестим ее, тебе полегчает, возможно. Я уверен, что она скучает и будет счастлива тебя увидеть.       Да, да, особенно рядом с похороненной головой Эрена под деревом. Хотя он был бы рад навестить его могилу. Будь его воля, он остался бы там жить, отстроив свой дом рядом, и жили бы они с Микасой как 2 отшельника сидя у одной могилы. Удручающая картина. — Ты прав, но дай мне ещё хотя бы неделю. Мне надо будет научиться ходить заново и есть, иначе я в обморок упаду выйдя за порог, — Армин отхлебнул свежезаваренный чай. Отвратительный, слишком травянистый. Тот, который приносил Браун, хотя бы был не таким горьким и пресным. Ох, надеюсь, его не затошнит после одного чая на пустой желудок. — Пей, пей, успокаивает, — сказал Жан, заметив сморщенное лицо друга. — Я рад, что ты не против поехать, это уже, какое никакое, а продвижение! Горжусь тобой.       Жан рукой взъерошил волосы Армина, пока тот давился ужасным по вкусу чаем. Кирштейн его пил только за компанию, ибо сам он ни за что бы не стал хлебать эту адскую жижу. Они посидели ещё пару минут в тишине, а затем Армин все же спровадил своего друга, чтобы снова остаться в мучительном одиночестве.