Доказательство от противного

                    Пить накануне было плохой идеей: вместо блаженного забвения алкоголь погрузил в кишащую сожалениями и упрёками тьму. Какаши ворочался на кровати, и каждое слово, сказанное Сакурой, впивалось под кожу, крутило кости. Хотелось выбросить их из головы, заполнить её другими воспоминаниями, светлыми, счастливыми, но ни одного не получалось вспомнить. Только холодность её взгляда, поджатые губы, неспособность его понять и влезть в его шкуру. Обида никуда не ушла, копилась под рёбрами, сбиваясь в тугой ком. Глядя на тёмный ободок обручального кольца, он снова и снова думал — сняла. Уже не считает его своим мужем? Уже начинает думать о будущем? Что, если рядом совсем скоро появится другой, у его детей другой отец, в её постели другой мужчина? При мысли об этом сердце сжималось в уже привычный, пульсирующий болью узел. Хотелось пожелать ей счастья, хотелось, но не получалось. Какаши понимал: это низко, жалко — представлять, что ей также больно, как и ему. Представлять, как она появится на его пороге и скажет, что пора возвращаться. Ещё ни разу в жизни он не чувствовал себя таким раздавленным, и морально, и физически. Буквально неспособным сделать хоть что-то, чтобы остановить обрушение собственной жизни.       К утру он наконец забылся тревожным, поверхностным сном, и проснулся с первыми же лучами солнца и головной болью, пульсирующей в висках. Не открывая глаз, повернулся набок, шевельнулась вялая мысль: надо попросить Сакуру подлечить. Наверняка будет опять ворчать, что надо было меньше пить, не пришлось бы тратить на него свою чакру. Какаши даже протянул руку, чтобы коснуться её плеча, и только тогда проснулся окончательно. Кожи коснулась холодная простыня, взгляд упёрся в пустой подоконник. Когда-то здесь стояла фотография команды Минато, сейчас не осталось даже её: всё теперь принадлежало Сакуре. Можно было прийти и забрать: свои фотографии, свои вещи, мелочи, которые скопились за годы. Но Какаши не мог заставить себя сделать это, поставить окончательную точку и убить слабую, ещё трепыхающуюся надежду.       Что Сакура сказала детям, как они приняли эту новость — весь день он мог думать только об этом, и когда понял, что сосредоточиться не получается, со вздохом отложил бумаги и посмотрел на Шикамару.       — Мне надо уйти. Справишься сам?       — Скоро придёт Наруто, — Шикамару покосился на висящие на стене часы, — так что идите.       Он наблюдал за Какаши с самого утра: на то, как застывает его взгляд, упираясь в невидимую точку, как он пытается не вздыхать так явно, как трёт покрасневшие глаза и нервными, безотчётными жестами разглаживает листы на столе. Делал вид, что не замечает, но мысленно постоянно сравнивал его с собой, пытаясь представить: что делал бы сам, реши Темари уйти.       Вчера он шёл домой, представляя, как обнимет её и скажет, что любит. Пытался вспомнить, когда вообще в последний раз это говорил, и с каждым шагом, приближающим к дому, понимал, что не может найти даже отголосок трепета, которым всегда наполнялся, стоило подумать о ней. Внутри всё молчало, словно Темари — не любимая, а, скорее, сестра. Член семьи, которого надо любить, к которому надо что-то чувствовать. Она не ждала. Не обернулась даже, когда он вошёл на кухню. Только раздражённо повела плечом, почувствовав его руки на своей талии. Шикамару мягко поцеловал её в висок, потёрся носом о щёку и прошептал:       — Я соскучился.       — У меня сейчас всё пригорит. — Темари выпуталась из его объятий и продолжила помешивать овощи на сковородке. Покорно отступив, Шикамару прислонился к столу и сложил руки на груди. Округлые бёдра, едва прикрытые короткой юбкой, тонкая сетка бриджей, изгиб спины и задорные соломенные хвостики, подрагивающие в такт её движениям — до крохотной мелочи родное, знакомое, домашнее. Он снова шагнул к ней, потянул узел, на который был завязан кухонный фартук, игриво поцеловал в плечо.       — Темари, я же вижу, что уже всё готово, хватит делать вид, что занята.       Притянув Темари к себе, он нырнул подмышки, накрыл грудь, мягко сжал и прихватил губами ухо.       — Скоро вернётся Шикадай. — Темари попыталась вырваться, но Шикамару потянулся, выключил газ под сковородкой и пробормотал, скользя губами по шее:       — Он остался с ночёвкой у Боруто. Забегал час назад в Башню отпроситься.       — А мне он, значит, сказать об этом не смог! — раздражённо фыркнула Темари, сбросив его руки. — Боялся, что не отпущу, и правильно делал: с его оценками только гулять!       — Пусть отдохнёт, — великодушно махнул рукой Шикамару и притянул её к себе одной рукой. — Нам тоже не помешает немного расслабиться.       — Ты умеешь думать о чём-нибудь другом? — Темари наконец улыбнулась, обвивая его шею.       — Когда мы одни — нет.       Шикамару не стал дожидаться перемены в её настроении, просто посадил на стол и впился в губы, гася в зародыше все возможные возражения. Темари слабо ахнула ему в рот, обвила ногами и потянула молнию на жилете, рваными движениями стаскивая его с плеч. Но стоило Шикамару начать выцеловывать линию её челюсти, спускаясь к шее, как она застыла, взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на себя.       — Может, для начала примешь душ?       — От меня чем-то воняет?       — Нет, просто… — Темари усмехнулась, — ты весь день провёл на работе, не мешало бы освежиться.       — Я хотел освежиться с тобой. Потом. — Шикамару раздражённо вздохнул и потёр подбородок — весь настрой куда-то пропал, как не было. — Когда-то тебя могло остановить только землетрясение, а сейчас смущает то, что я в последний раз принимал душ утром.       — Семейная жизнь — сплошная скука, — Темари потянулась к его губам, но он отпрянул.       — Ты права, лучше и правда помыться. Но сначала покурю. — Он слабо улыбнулся.       Только на энгаве перевёл дух — дышал через раз всё это время. Тряхнул пачку, вытащил сигарету и щёлкнул зажигалкой, делая первую затяжку. Раньше не обращал внимание, но сейчас понял отчётливо, ясно: с его браком давно всё неладно. Десять лет назад мог ли подумать, что предел мечтаний — жить с кем-то, давно ставшим чужим, жить, плывя по течению, не пытаясь что-то изменить? Такая жизнь была у отца? Того ли хотел он для себя? Прикрыв глаза, Шикамару медленно выдохнул, глядя, как дым рассеивается в свете от окна. Нет. Не хотел, но был ли смысл трепыхаться? Он уже завяз в этом, не понял даже как, но проваливался долго, и теперь уж точно навсегда. Чувствовала ли Темари то же, что и он? Сожалела ли, или, может, не замечала? И что вообще плохого в происходящем, ведь оба вполне довольны жизнью. Они хорошая, крепкая семья, для посторонних уж точно. Порой любят друг друга, порой ненавидят — это нормально. А развод или попытки решить, куда двигаться дальше — это слишком проблематично. В последний раз глубоко затянувшись, Шикамару сжал окурок в охлаждённых чакрой пальцах и выбросил в пепельницу. Принял душ, поужинал и лёг, не дожидаясь Темари: она решила посмотреть какой-то фильм в гостиной. Его жизнь была простой и понятной, ни к чему усложнять.       Но сейчас, вновь глядя на Какаши и смятение, которое тот пытался скрыть, вчерашние мысли вернулись, вызывая безотчётный страх.       Занятия в Академии подходили к концу, когда Какаши остановился перед зданием, высматривая детей. Амэ заметил сразу — его макушка мелькнула в толпе, и вскоре он, не замечая ничего вокруг, умчался с друзьями в противоположную сторону. Сакурасо появилась через несколько минут, в окружении друзей, что-то доказывая и размахивая руками. Какаши смотрел на неё, задыхаясь от тепла, распиравшего грудь.       — Она твоя точная копия! — Сакура смотрит на спящую под боком дочь, нежно улыбаясь. Крохотное личико, тонкие черты лица, слегка смазанные младенческой полнотой, серебристые прядки и аккуратная родинка под губой. Кончиком пальца Сакура едва касается её, боясь разбудить малышку. Какаши, лежащий за Сакурой, осторожно поглаживает её плечо, изредка целуя, боясь вздохнуть слишком громко. Счастье распирает изнутри, душит, и хочется зажмуриться, вжать его, вплавить в себя и сохранить навечно. При взгляде на собственное крохотное продолжение дрожит каждый нерв, каждая клетка — Какаши никогда не думал, что можно так сильно любить кого-то.       Нежные касания по плечу, предплечью, от локтя к запястью — он гладит Сакуру невесомо, боясь сжать и причинить боль. Боясь, что она рассыплется на сотню, тысячу крохотных осколков. В ушах до сих пор звучат её крики, хотя прошло уже несколько дней. Сердце до сих пор сжимается от страха за её жизнь, в памяти – мольбы: только бы с ней всё было хорошо. А дети… Да Ками с ними, с детьми.       Но сейчас он смотрит на живое, реальное свидетельство их любви, смотрит и не может наглядеться. Одновременно боится — коснуться, взять на руки. А вдруг что-то сделает не так? Только и может, что смотреть через чужое плечо и не дышать.       — Теперь все узнают, как ты выглядишь без маски, — ворчит Сакура с улыбкой в голосе.       — Хм, — Какаши дышит в её затылок, легонько целует. — Мы всегда можем сказать, что родинка — от тебя. Просто твоя находится чуть ниже.       Его пальцы чертят кривую линию по спине к ягодице, слегка надавливают, безошибочно находя место, где находится небольшая родинка, которую он так любит целовать.       — Какаши, только посмей так сказать! — громким шепотом возмущается Сакура, поворачиваясь в нему.       — М, Сакура, я же должен сохранить интригу, — довольно мурлычет он, тут же целуя в губы. — Или ты хочешь, чтобы вся Коноха узнала, как выглядит Копирующий ниндзя? Или, — его поцелуй становится дразнящим, язык пробегает по каждой губе, — ждёшь, как поскорее от меня избавиться? Что, если какая-нибудь охотница за загадочным красавчиком отберёт меня у тебя?       — Последний аргумент слишком слаб, — бормочет Сакура, осторожно поворачиваясь к нему, чтобы не разбудить дочь. — Я никому тебя не отдам.       — Я не буду врать и говорить, что стану этому противиться. — Он вдавливает её в кровать, накрывая собой. Сакурасо тут же хныкает, тихо, сонно, давая понять, что внимание мамы нужно именно ей, а не какому-то непонятному папе.       Какаши взмахнул рукой, когда она заметила его, и несколько секунд с замиранием сердца следил, как приближается слишком довольно улыбающаяся дочь.       — Тебя выпустили с работы? — она тряхнула головой, смахивая серебристую чёлку в сторону, и сверкнула мутными, болотно-серыми глазами.       — Никому не говори, — Какаши склонился к ней, доверительно шепнув на ухо: — Я сбежал.       — Разве Хокаге может сбежать? — тут же округлила глаза Сакурасо.       — Если очень сильно захочет. — Какаши улыбнулся и растрепал уложенные волосы на макушке.       — Ну па-ап, — тут же недовольно протянула Сакурасо, но не отошла. Улыбнулась шире, послала торжествующий взгляд подругам, завистливо перешептывающимся в стороне.       — Как дела? — небрежно поинтересовался Какаши, засовывая руки в карманы. Плащ хлопнул по ногам, солнце отразилось в щитках на его митенках.       — Порядок. — Сакурасо прищурилась, глядя в небо, и вдруг стала слишком серьёзной. — Вы с мамой поругались?       — С чего ты взяла?       — Среди учебного года нас редко отправляют к бабушке с дедушкой. А ещё, — она вздохнула, — вы почти не разговариваете. Значит, поругались.       — Это так заметно? — Какаши почесал затылок, улыбнулся неловко.       — Пап, я не слепая. — Сакурасо укоризненно взглянула на него и упёрла руки в бока. — Так что, я права?       — Мама ещё ничего тебе не сказала, да? — обречённо вздохнул он, кладя руку на её плечо и уводя со двора Академии.       — Сказала что? — насторожилась она.       — Мы пока что решили пожить отдельно. — Он замер, ожидая реакции, осторожно спросил: — Тебя это пугает?       — Не знаю, — после непродолжительного молчания ответила Сакурасо. — Должно?       — Не знаю, — в тон ей ответил Какаши и тихо вздохнул. — Просто хочу, чтобы вы знали: на вас с Амэ это никак не отразится.       — Звучит так, как будто вы решили развестись. — Сакурасо замолчала и вдруг громко шмыгнула носом. — Я люблю тебя, пап.       Какаши обошёл её и присел на корточки, приподнял подбородок двумя пальцами. Сощурил глаза.       — Хочешь, пойдём и съедим две порции сладкой ваты?       — Я уже взрослая, пап. Какая вата? — Она посмотрела на него, как на ребёнка, укоризненно склонив голову набок.       — Взрослая? — Какаши обескураженно посмотрел на неё, хлопнул ресницами. — Надо же, а я и не заметил, как ты выросла. Тогда, — он легко поднялся и протянул руку, — может, сходим выпьем кофе? — И тут же добавил с лёгкой хитринкой: — Говорят, там подвешивают вату прямо над кружкой.       — И что? — Сакурасо подхватила его за руку, сплела пальцы.       — И она тает, капая прямо в кофе. — Какаши выдохнул, слабо сжал ладошку. — А потом сходим на полигон. Хочешь, я тебя потренирую?                     Сакура мерила шагами гостиную: дети должны были вернуться с минуты на минуту. Речь была подготовлена, фразы выверены до миллиметра, только проще не становилось. Ей всё ещё было холодно: внутри, тем леденящим холодом, от которого некуда скрыться. Она чувствовала себя глубоко больной, только излечить это простым прикосновением не получалось. Холод шёл из глубины души, леденил глотку — даже странно, что из горла не вырвались облачка пара.       — Сакурасо! А где Амэ? — Сакура метнулась к дочери, но замерла, наткнувшись на такой знакомый взгляд в чужих глазах. Будто Какаши смотрел прямо на неё, осуждая.       — Ты всё испортила. — Разувшись, Сакурасо прошла в дом, толкнула плечом, проходя на кухню. — Ты выгнала папу из дома. Теперь довольна?!       — О чём ты… — растерявшись поначалу, Сакура быстро взяла себя в руки. — Что за глупости! Никто не выгонял папу, с чего ты взяла?       — Я видела его сегодня! Он сказал, что теперь вы живёте отдельно! Мам! — голос зазвенел, Сакурасо зло смахнула слёзы. — Как ты могла?!       — Что ещё тебе сказал папа? — ледяным тоном спросила Сакура.       — Ничего! Он ничего мне не сказал, но я не глухая и не слепая! Я выросла, мам, а ты не заметила! Думаешь, я не слышала, сколько ты на него кричала, как ты хотела, чтобы он ушёл? Теперь довольна, да? Довольна?!       Сорвавшись с места, она промчалась по коридору и хлопнула дверью в свою комнату. Сакура попыталась вздохнуть, подавилась воздухом, протолкнула в глотку вместе с острым комком. Прижала ладони к горлу — сердце колотилось между ключиц. Дочь умело надавила на все болезненные точки, но разве Сакура имела право злиться на неё? Слабость разлилась под коленями, вынуждая опуститься на стул. Щёки пульсировали, и, приложив к ним ладони, Сакура с удивлением почувствовала слёзы. Спешно их смахнула: вернулся Амэ.       — Мама? — он склонил голову набок, и снова по сердцу полоснуло острым — ещё одна копия Копирующего. — Что случилось? Ты что, плачешь?       — Нет. — Сакура даже помотала головой для надёжности, пока слёзы текли безостановочно, капали на раскрытые ладони, лежащие на коленях.       — Это папа, да? — моментально подобрался Амэ, хмурясь серьёзно, слишком серьёзно для шестилетнего ребёнка. — Он опять что-то сделал не так?       — Нет, — попыталась улыбнуться Сакура, но губы задрожали и скривились, выпустив первый тихий всхлип.       — Не плачь, — Амэ обнял порывисто, крепко, утыкаясь в грудь. — Не плачь, мамочка.       Сакура судорожно обняла его, зажмурилась, целуя серебристую макушку, прикусила губу, заполняя рот металлическим привкусом.       — Мы с папой пока поживём раздельно, — хрипло прошептала и замерла. Амэ тоже застыл, но в следующую секунду обнял ещё крепче, проговорил приглушённо:       — Я всегда буду рядом. Никогда от тебя не уйду.       Потом выпрямился, всё ещё хмуря серые брови, упрямо вскинул подбородок и посмотрел на Сакуру.       — Папы всё равно никогда не бывало дома, да? Ничего не изменится.       Хотелось что-то сказать. Сказать, как сильно она любит его прямо сейчас, в этот момент. Но Сакура не могла доверять собственному голосу, поэтому только кивнула и растрепала торчащие в разные стороны пряди. Когда Сакурасо вышла из комнаты, стол уже был накрыт и Амэ, болтая ногами на высоком стуле, рассказывал о том, как прошёл день. Не оборачиваясь, Сакура мешала салат и не остановилась даже когда дочь встала прямо за спиной.       — Прости, — глухо проговорила она. — Прости, что накричала. Я понимаю, тебе тяжело. И папе тоже тяжело.       Медленно отложив в сторону ложку, Сакура обернулась и улыбнулась, светло, мягко.       — Я не злюсь. Правда. — Обняла, притянула к себе, чувствуя, как резко расслабились плечи Сакурасо, и вся она вжалась в неё с такой силой, что затрещали рёбра.       — У нас всё будет хорошо, — всхлипнула Сакурасо и тут же выпрямилась, стыдясь прорвавшейся наружу слабости. – Папа так говорит, значит, так и будет.       Ей он когда-то тоже постоянно говорил «всё будет хорошо». Улыбка померкла, Сакура кивнула и повернулась к салату, гася вспышку раздражения. Какаши умеет быть обходительным, правильным, ласковым. Когда-то точно умел, а теперь с ней разучился. Беззвучно вздохнув, Сакура повела плечами, сбрасывая лишние мысли, и, подхватив салат, бодро воскликнула:       — Ну что, давайте ужинать?                     Дома было холодно и пусто, тени скользили по стенам, резные, прочерченные светлым. Какаши разулся, щёлкнул выключателем, прошёл на кухню. По пути заглянул в магазин и теперь доставал продукты, привычно сортируя овощи, рыбу, мясо и рис. Готовить не было никакого желания, но диета из алкоголя всё же непозволительная роскошь в его возрасте. В желудке одиноко плескался кофе, выпитый днём с Сакурасо. Тепла от этой встречи хватило на час, а потом снова стало холодно. Игнорируя удивлённые взгляды, провожавшие его всю дорогу, Какаши невозмутимо смотрел прямо перед собой, делал вид, что не слышит чужих мыслей, проступающих на лицах: он шёл в старую квартиру, держа в руках бумажный пакет, из которого торчал хвост лука-порея. Ещё день, другой, и по Конохе расползутся слухи, ударят больно и по Сакуре, и по детям. И у него не было ни сил, ни желания придумывать истории и искать какие-то оправдания. Люди расходятся, это бывает.       Вскоре квартиру заполнил аромат жаренной рыбы, забулькал рис, острый запах свежих овощей защекотал ноздри. Какаши нарезал огурцы, ровно столько, сколько съест за один раз, выкладывал их на тарелку к уже порезанным помидорам и косился на лук, вспоминая, зачем вообще решил его купить. Пожалуй, стоит купить телевизор, чтобы хоть кто-то разговаривал за спиной, а пока он включил старенькое радио, и тихий, потрескивающий голос поплыл по кухне. Почти уютно.       Завтра их ждали в гости Наруто и Хината, и ему очень хотелось отказаться. Язык так и чесался, в голове тут же вспыхнули, чтобы моментально погаснуть, несколько причин — это было важно Наруто, и важно, чтобы они пришли вдвоём. Наруто так и светился от счастья и хотел поделиться им с близкими друзьями, хотел отпраздновать в узком кругу скорое назначение. Оставалась слабая надежда, что Сакура откажется. У неё не меньше возможностей придумать повод. Надежда была, но Какаши знал, что этот вечер им всё же придётся провести вдвоём. В непосредственной близости, не обращая внимание на всю боль, которую они заставляли друг друга чувствовать. Что ж, по крайней мере будет повод рассказать обо всём Наруто. Глубоко вздохнув, Какаши потёр переносицу и перевернул рыбу. Наверное, стоит зайти завтра в больницу. Или послать Паккуна с запиской? Так было бы проще, но всё же придётся сказать лично: о каком вечере вместе может идти речь, если он даже видеть её не хочет? Аккуратно переложив рыбу на тарелку, Какаши сел и посмотрел в окно. Сколько таких вечеров, одиноких, пустых он провёл в этой квартире? Кто мог подумать, что всё это вернётся? Почему никто не предупредил, что можно терять, не теряя по сути? Сакура была здесь, была близко — в нескольких сложенных печатях, в долях секунд. А он не мог на неё смотреть, не мог о ней думать, не мог дышать одним воздухом, не начиная задыхаться. Не стоило им начинать. Пусть бы осталось как есть, с тайной, щемящей влюблённостью, с недовзглядами, недокасаниями. По крайней мере тогда они бы остались друзьями. Теперь он даже определения дать не мог: бывшие? Звучало слишком горько. Поморщившись, Какаши потянулся наконец к палочкам — завтрашний день просто надо пережить.