Детективное агентство "Анна и её духи" - 3. История пятая. Древнегреческая трагедия.

Перед кабинетом Штольман помедлил. До этого момента он держался потому, что на нём держались все остальные. Дай он волю чувствам, всё пошло бы наперекосяк, а этого допустить было нельзя. Яков опёрся рукой на стенку и медленно выдохнул. Нельзя и сейчас расслабляться. Нельзя поддаваться мерзостной слабости, впивающейся слева под рёбра. Штольман закрыл глаза. Зря. Перед ним тут же появился лежащий на полу Алекс, под которым растекалась кровь. Нет, об этом думать нельзя! Нельзя! Бледное лицо сына, которое почти не отличалось по цвету от простыни, на которой он лежал. Полусонный взгляд. Перебинтованное плечо. Аня со скальпелем — сначала над раной, потом у двери. Бьющие под дых рыдания. Девочки, испуганные, суровые, отчаянные. Они все его. А он не доглядел и не успел. Была ещё Таис, не его, но несчастная и исковерканная собственным отцом. Вдруг Штольман усмехнулся. Исковерканная, но не уничтоженная! Как она его лупила зонтом, а потом тростью! Не ожидал это Димитру. Не мог и помыслить, что та, кого он считал пичужкой с оборванными крыльями, может дать ему отпор. Возможно, и выйдет из неё толк! Пройдёт время и сгладит углы, научит…чему-нибудь научит. А ему сейчас нужно идти платить по счетам: самому — за недогляд, а Димитру — за паскудство. Толкнув створку, Штольман вошёл в комнату и увидел опрокинутое кресло, к которому привязали нападавшего. Он пришёл в себя и пытался освободиться, но подлокотники были металлические, а Павел ещё и ноги ему привязал для надёжности. Яков взял его за шиворот, схватился за спинку кресла и поставил Николауса в нормальное положение. Мужчина бешено смотрел на него, всё равно дёргался, стараясь вырваться, а кляп за это время он перегрыз наполовину. Яков пододвинул другой стул и сел прямо напротив мужчины. Если немного двинуть ногой, то их колени соприкоснутся. С одной стороны синяк, фиолетовая краска уже расползлась на оба глаза. «Хорошо!» — подумал Штольман. Это была его работа. На виске с другой стороны тоже темнела отметина. Это уже Павел. Молодец, надёжный парень. Штольман очень надеялся, что он сумеет удержать его девочек от безумств. Он потом позаботится о том, чтобы они успокоились и пришли в себя! Ничего, они крепкие, справятся! Думая обо всём этом, Яков молча смотрел на мужчину перед собой, и под этим взглядом тот вначале пытался извернуться, рычал и грыз кляп, потом притих, а под конец и вовсе замер. Штольман протянул руку и, дёрнув посильнее, сорвал тряпку со рта Димитру. Тот поводил челюстью, облизал окровавленные губы и, посмотрев на Якова, спросил: — Ну что, ты думаешь, ты победил? — Я не играл с тобой, раз уж мы на ты, — медленно ответил Штольман. — И не объявлял тебе войну, чтобы выигрывать или проигрывать. — Ты всё равно ничего не добьёшься! — всё ещё задиристо проговорил Николаус. - Да, я попал в твоего щенка, но ты удерживал силой мою дочь! И вы напали на Константина, теперь он вас по судам затаскает! И уже сейчас сюда едет полиция! А Таис всё одно — моя. И нет над ней твоей власти! Штольман вдруг вскипел так, что ярость вновь ударила в виски, под ребра и застучала бешеным пульсом на шее. Ей-Богу, он едва усидел на месте, чтобы не пристрелить его прямо здесь! Щенок! Вот падаль! — Ни Константин, ни Иоаннис не смогут подать в суд, — цедил Яков, стараясь не потерять контроль. — Из камеры, где они будут коротать свою жизнь за контрабанду, это сделать очень сложно! А они, поверь мне, будут там очень долго. Ни одно государство не простит своим гражданам стремления залезть в его казну. А твой, с позволения сказать, друг замарал руки в убийстве, да вполне возможно, и не в одном. Я думаю, что два тычка от моего сына покажутся им за благо, после общения с доброжелательным полицейским сообществом. Димитру открыл рот. Такого он не ожидал. Да правда ли это? Ведь соврёт — не дорого возьмёт! Да нет, морда каменная, но вроде правду говорит. Неужели? Ему вдруг впервые за всё время стало страшно. Он тут один, а этот и в самом деле за щенка пристрелит. Жизнь ему была дорога! Ему умирать не хотелось! Его душил страх и бесило, что он ничего не мог сделать против Штольмана, который молча смотрел на него. — А я…что? — спросил Димитру. — Пристрелишь? — голос предательски дрогнул, хотя он не хотел показывать этому каменному флику, что он его боится. Штольман засунул руку за пазуху и вытащил оттуда свой револьвер. Николаус сглотнул и не отрывал взгляда от дула. — Я могу пристрелить тебя здесь! — спокойно сказал Яков. — И сделать так, чтобы это выглядело, как вооруженное нападение с твоей стороны. Это даже было бы похоже на правосудие. Твоя жизнь за жизнь твоих жены и дочери, которая была тобой почти уничтожена. И за жизнь моего сына, которую ты почти отнял. Николаус вдруг понял, что и в самом деле его прикончить очень просто — Штольман нажмёт на спусковой крючок и всё! Но такого не могло с ним случиться! Только не с ним! — Я не буду этого делать, — сказал Штольман, опуская револьвер. — В отличие от тебя моя семья для меня — лучшее, что у меня есть. Я не поставлю их под угрозу из-за мести. И сам я не готов пойти в тюрьму, если вдруг что-то выйдет не так, как я задумал. Я не хочу, чтобы мои дети росли без меня. Я не хочу оставлять жену одну и самому быть вдали от неё, это слишком болезненно для нас обоих. Впрочем, тебе этого не понять! Димитру, однако, слушал Штольмана не отрываясь: решалась его судьба. Его уже не убьют, а это хорошо. Из всего остального он выкрутится. — Поэтому я поступлю по справедливости, а не по букве закона, — сказал наконец Яков. — Ты отправишься в тюрьму за покушение на убийство моего сына. Это не смертный приговор, и гильотины ты избежишь. Однако посадят тебя лет на двадцать, я об этом позабочусь. И сядешь ты туда, где коротают свои дни те, кому я помог когда-то. Помог избежать большей беды, чем ту, в которую они вляпались. По дурости или по стечению обстоятельств. Таким людям нужно давать шанс на исправление. Так вот, ты попадёшь в компанию людей, которым будет плевать на твои деньги, положение и даже физическую силу. Ты будешь бесправен, не сможешь выйти, не сможешь пожаловаться, а за любое нарушение правил тебя накажут. Накажут так, что предъявить ты ничего не сможешь, даже если очень захочешь, поверь мне, я знаю, о чём говорю, — вдруг усмехнулся Штольман. — Ты окажешься в положении своих жены и дочери. У тебя не будет права голоса, свободы или права на ошибку. Возможно, это чему-то научит тебя! Я однако сильно в этом сомневаюсь, но ты хотя бы попробуешь на вкус то, чем кормил других. На любую силу есть сила бОльшая, это неизбежно. Твоя сила была велика, но и пользовался ей ты против тех, кто не мог дать отпор. Теперь всё изменится! Штольман замолчал. Димитру смотрел на него в упор. Этого не могло с ним случиться! Не могло! Не может этого быть! Как же так вышло? Это всё он, он виноват! Сволочь сыскная! — Ну, теперь-то ты доволен? — прошипел Николаус, вновь впадая в раж. Как же он ненавидел сейчас человека перед ним! — Нет! — покачал головой Штольман, вставая. Быть рядом с ним он больше не мог. — И близко нет. Но это единственное, на что я могу рассчитывать. С этими словами он развернулся и закрыл за собой дверь.