Рождённый в снегах

Тот страшен волк, что во дворах Пугает воем, ночью тёмной. А тот, что воет на луну Ещё страшней — с башкой проблемы…

Если бы у неловкого молчания был звук, он бы, определенно, напоминал стук юношеского сердца — Чонгук уверен. — Чо за шкет? — любезно поинтересовался Чимин, резко развернувшись на все сто восемьдесят, обращаясь явно не к пареньку на заднем сидении, в попытках согреться, уютно поджавшему поближе к себе коленки и улыбающемуся во все тридцать два. На самом деле, Чонгук сейчас выглядел как самый опасный преступник столетия, находящийся в государственном розыске вот уже как много. Но лучезарная кроличья улыбка жутко резонировала с помятым хмурым видом, делая его больше похожего на промокшую дворняжку, нежели на школьное хулиганьё. По своему собственному скромному (нет) мнению, видок у него, Чона, и правда зачётный: разбита нижняя губа, руки в ссадинах и старых отваливающихся пластырях с машинками Хот Вилс, а с прилипшей чёлки ручейками стекает талая вода. Высоченные армейские сапоги (кембрийского периода?) все в грязи, с них тоже капает в три ручья.

Чимин заметил. Пиздец.

— Твою ж мать! Тя чо, дед не учил в детстве ноги отряхать? Стук, стук колошами друг о дружку, не? Ну всё…расчехляйся сосунок. Щас языком вылизывать будешь! — Эй Чим, уймись, — подал наконец-таки признаки жизни Тэхён, — малой мне жизнь спас, так-то. Они несли его, полувяленого — полудохлого до тачки почти километр пути. Ну точнее как: нёс Чонгук, а Чимин истерично метался в поисках своей эвакуированной ласточки. О пакетах с продуктами никто и не вспомнил, сегодня они волонтёры, подарок местным алкашам, получается. — Так чо делать то с ним будем? Он домой ни в какую не хочет. — Чимин протяжно вздохнул, буравя взглядом, напрягшегося от этих слов подростка, — Аа, Тэхёна? Как обычно: расчленим и выкинем по пути за гаражами? — Эй, Чимини, — Тэхён наклонился вперёд, — а давай его себе оставим. Он хорошенький, в моём вкусе. И задница у него такая…аппетитная, — говоря это с чувством и так громко, что он стен отражалось басистое эхо. Они надеялись на вопли, крики о помощи, угрозы по типу, — «Эй, педики тупорылые, а вы вообще в курсе кто мой отец?». Вероятность того, что паренёк решит набить друзьяшкам ебальники был чётко нулевым. Кто вообще в здравом уме попросится самовольно, по колено в снегу, тащить на закорках здоровенного мужика? На протянутую тогда Чимином купюру в сто баксов, он просто отмахнулся. На вопрос, нахрена он тоже лезет в машину, ответил: «Вкусно пахнет. Люблю жёлтые ёлочки… они с лимоном! А Вам какие нравятся?». Вот тут-то они и поняли — пизда рулям, чел шизик. — Так. Ты уж прости, дорогуша, но загрести на нары мы ещё успеем, — в мечтательной улыбке промяукал Чимин, — а теперь, тащи-ка ты свою сладкую попку домой, и не играйся со взрослыми дядьками. Чонгук прошёлся взглядом по грязной хлюпающей луже у себя под ногами и начал наскоро разуваться. Армейские ботинки полетели в окно, вместе в ними телефон, две пачки ягодных Джарум, а следом ключи. И всё это под заворожённый блуждающий взгляд Тэхёна и скрежет Чиминовой челюсти. — Я теперь бездомный, — невинно, хлопая оленьими глазками протараторил Чон, — Приютите?

*****

W223 стрелой мчался по заснеженным улицам города. Звенели колокольчики и колокола — до Нового года ровно час, центр перекрыт. Будь они в Венеции, Чимин сиганул бы прямиком в канал, рассекая водные потоки. Его тачка пуленепробиваема и водоупорна, вёсла тоже имеются — хотелось бы верить.

Чимина трясло.

Тэхён валялся ничком на заднем сидении уже минут так двадцать, растянув длиннющие ноги. Под головой — Чоновы массивные ляжки, в насквозь мокрых джинсах, но ничего другого не нашлось. — Может ему дыхание искусственное сделать? — обратился скорее к самому себе, нежели к водиле Чонгук. Он был максимально спокоен, будто видел людей в предсмертном состоянии раза по три на дню. — Не «может», а «можно?», и нет, нельзя. Губёшки свои подтяни. Этот мужик мой, — Чимин ещё сильнее вжал газу. Спидометр колебался у отметки в 200. — Дядь, ты убить нас хочешь? Нам больница будет сниться. Есть люди, что в сильной стрессовой ситуации уходят в астрал. Боли, да что уж там — ножевое ранение или простреленную коленку они не почувствуют. Чимин такой. Весь мир за окном проносится разноцветной колесницей. Чонгук яро ощущает блевотные позывы. — Как я и сказала ранее — переутомление и более ничего, — молодая медсестра игриво поправила очки, впившись голодной хваткой в обтягивающую Чонову футболку, — капельницу снимут через час, к тому времени должен очухаться. Вещи вам сухие принести? Или вы так… Кх Кх, останетесь? Давайте помогу. — Дамочка, за помощь премного благодарны. Пиздуйте уже. — с женщинами до тридцати Чимин особо ласков. Окинув, напоследок, Чонгука пожирающим взглядом, она скрылась в дверях. — Вот извращенка старая. Бляять…- Чимин выругался, пытаясь взломать глухо забетонированное окно, — Знала бы она, что мальцу всего шестнадцать, ахахх, сразу бы подорвалась. Комнату наполнил морозный запах. Чимин вдруг замер, а потом, развернувшись на пятках припечатал Чона к первой попавшейся стене. — А хули мы молчим? Только не говори, что в яблочко попал. Чонгук смущённо убрал подальше от собственного глаза кулак старшего. — Меня ещё никогда раньше не кабэ-донили. Это же можно считать за подкат?— подал голос Чон, — Дядь, ты не в моём вкусе. А вот твой друг секси, — он театрально закусил губу, и начал что-то доставать из кармана, — Конфетку хочешь? Часы, тем временем, давно пробили полночь. И в этот раз — как у людей не получилось. Чимин не верит в приметы, но этот год он проведёт с теми, с кем и встретил: лучшим другом и его ёбнутым на голову малолеткой.