Ковбоев непросто любить

      Джайро любил бриться по ночам.       Джонни подумал, что знать такое о другом мужчине — интимно.       Ночь в Пенсильвании была тёплой, испускающей робкие вздохи сквозь деревья, а огонь, разведённый Джайро из палок, которые он срубил с деревьев, потрескивал оранжевым пламенем. Созданный им же дым целовал губы, рассеиваясь в синей ночи… Дым грохотал на ветру, как пыль в Аризоне или снег в Скалистых горах: шумный, беспечный, уверенный. В обязанности Джонни входило присматривать за лошадьми, их поводья тянулись вокруг утяжелённого седла на земле рядом с их самодельными кроватями, в то время как Джайро заботился практически обо всём остальном. Стрекот сверчков вдалеке переростал в безудержное крещендо, рассказывающее о гигантском лунном оке, сияющим в небе, как глаза Бога или детская свеча. Всё ещё находясь в нескольких милях от ближайшего города, они укрылись в лунном свете.       Луна была не такой тёплой и комфортной, как солнце, но тоже давала возможность расслабиться. Не полностью — Джонни не расслаблялся с самого начала гонки, когда их преследовали враги и всё такое. Хм. Смешно. С тех пор, как он встретил Джайро, он начал думать о них обоих как о команде. Враги Джайро, которых обычно полно, стали и его собственными. Было в этом что-то забавное. Джонни не знал, что именно.       Они нашли место с поваленным деревом, в которое ударила, как предположил Джайро, вероятно, молния, и место это было довольно хорошим, здесь можно было обосноваться, даже если Джайро колебался, так как он не верил, что молнии не могут ударить в одно и то же место дважды. Джонни снял свою шапку, его светлые волосы лежали на его щеке так же мягко, как чья-то рука, чтобы отделить его затылок от крупной коры дерева, поражённое молнией. Он также держал руку за головой, жуя найденный им пшеничный стебель. Рядом с ним находился его жестяной поднос с наполовину съеденными бобами, которые он подогрел на огне. Ему нужно было съесть их перед сном, иначе им пришлось бы иметь дело с медведями, которые из всего, с чем они до этого встречались, были последними в списке, с кем бы им хотелось столкнуться. По крайней мере, он был уверен, что сможет разделаться с медведем: раз уж он смог одолеть динозавра, значит, и медведя одолеет.       Тем не менее, бобы были твёрдыми и с самого начала не были полностью приготовлены. Соус был безвкусным и жидким. Он соскучился по домашней кухне. Ни один из них не стал жаловаться на еду, зная, что пускать слюни из-за еды, о которой они могли только мечтать, — это просто мучить себя, но если бы Джонни сказал, что не думал о том, чтобы показать Джайро хорошую южную кухню, он солгал бы.       Пока Джонни не обращал внимания на то, что осталось от его бобов и вяленого мяса, Джайро сел у огня, приподняв подбородок и осторожно проведя мокрым от воды ножом по линии подбородка. Кончики его пальцев с нежным вниманием касались растущих на его коже светлых участков. Опытными руками он вырезал квадратные узоры; его светлые волосы были тонкими, как шипы кактуса, испещрённые крапинками земли. Так как солнце село, Джайро оставил свою любимую шляпу рядом с седлом Валькирии. Отдых в сельской Пенсильвании также дал им возможность впервые за пару дней принять душ в реке с тёплой, как весна, водой, поэтому волосы Джайро сияли, как золото. Многие вещи в Джайро казались золотыми.       Вытянув руку из-под головы, Джонни вздохнул и оттолкнулся, упёршись ладонями в землю, поддерживая вес своей бесполезной нижней части тела и устроившись поудобнее на упавшем дереве.       — О чём задумался? — спросил Джайро, всё ещё приподнимая подбородок. Подушечкой среднего пальца он провёл между двумя светлыми квадратами, отпечатанными на его челюсти, нащупывая щетину. Он всё-таки нащупал её, потому что погрузил нож в небольшую чашку с водой и слегка провёл лезвием по коже, как будто очищал кукурузу.       Джонни глубоко вздохнул.       — Занимайся своим делом, — сказал он, выдёргивая пшеницу изо рта и отбрасывая её в сторону.       — Кто-то обоссал твою овсянку этим утром? — спросил Джайро, его золотые зубы блестели промеж вздёрнутых ухмыляющихся губ.       — Если кто и обоссал, то это был либо ты, либо лошади, — ответил Джонни. Он рвал пшеницу на части, чтобы занять свои руки, — просто думаю о доме.       — Ох, да? Откуда ты? — спросил Джайро.       Джонни был немного удивлён вопросом. Но даже не самим вопросом, а тем фактом, что они так долго пропутешествовали вместе, но ещё ни разу не подняли эту тему. Никогда не говорили об этом. Джонни решил, что это характерно для двух мужчин в такой поездке, ведь они оказались в странном положении обстоятельств, когда Джонни ворвался в жизнь Джайро по своим собственным причинам, в то время как Джайро мчался за своими собственными. Теперь они провели вместе так много времени, что знали привычки друг друга — как они ели бобы, как спали, как храпели, как скакали, как часто им нужно было останавливаться, чтобы помочиться — их отношения были такими странными и очень неясными. Джонни, согласившись участвовать в гонке с Джайро в качестве его партнёра, смирился с опасностями, которые сопровождали Цеппели, но ни один из них не оставил другого в беде. Несмотря на то, что они не знали друг друга очень долго, между двумя мужчинами возникло негласное доверие. Но ковбои, как правило, всё равно не говорили о таких вещах.       Сам Джонни использовал свой нож, чтобы соскрести кору с палки, заостряя конец, чтобы просто чем-нибудь занять свои руки. Его губы сморщились, пока слова крутились на языке. Длинные паузы между разговорами, застывшими, как вода в озере, не были редкостью в долгие американские ночи.       — Кентукки, — ответил он. Затем вспомнил, что Джайро иностранец и может не знать, где находится Кентукки. — Находится в паре штатах позади. В нескольких сотнях миль к западу от Канзас-Сити, — пояснил Джонни, словно бы его слова хоть что-то прояснили.       Джайро хмыкнул, хлопая себя по щекам и покачивая головой, чтобы избавиться от ненужных волосков.       — Ньйохохо! — засмеялся он, схватив свою шляпу и сдув с неё грязь, прежде чем надеть её на голову, — нет ничего лучше хорошего бритья, после которого чувствуешь себя как новенький, а, малыш Джонни? Дай мне тарелку с бобами.       Джонни наклонился и передал её. Он наблюдал за тем, как Джайро прикончил оставшиеся кусочки бобов и начисто вылизал тарелку, чтобы посмотреть на своё отражение. Он удовлетворённо цокнул языком.       — Вы только посмотрите какой красавчик.       Джонни ухмыльнулся.       — Ну, если ты так говоришь.       — Я и говорю, — уверенно ответил Джайро, бросая жестяную тарелку обратно Джонни. Его сапоги тяжело затопали, когда он подошёл к Джонни, рухнул на упавшее дерево и упёрся локтями о ствол. Его запястья расслабились, когда он прикусил нижнюю губу. Взгляд Джонни метнулся к полоске разделяющей их земли, осознавая оставшееся между ними расстояние. Похоже, Джонни всегда вычислял то, как сильно Джайро был к нему близок. Как долго длилось его прикосновение, насколько сильно он сжал плечо. Джонни не знал, почему он об этом думал.       Джайро хмыкнул и запрокинул голову, чтобы посмотреть на небо, щурясь и указывая на звёзды пальцем.        — Смотри, там Орион, — пробормотал Джайро, закрыв один глаз и стиснув челюсть.       — Где? — спросил Джонни. Джайро всегда знал много такого крутого говна. Штуки о звёздах, медицине и истории. Для забавного идиотского парня он был блестяще умён, но безумно загадочен. Эта его глупая, шутливая часть, всегда генерирующая шутки и дурацкие песни, была поверхностным слоем человека с долгой историей, в которую он посвящал лишь несколько людей. Джонни чувствовал, что чем больше он узнавал о Джайро, тем меньше он о нём знал.       — Там. Видишь, красноватое? Это Бетельгейзе, — сказал Джайро.       — Я обычно просто ищу его пояс, — пробормотал Джонни.       — Эх, я всегда искал сначала большую красную звезду.       — А что насчёт голубоватой? У его ног.       — Это Ригель.       — Ты можешь назвать их всех?       — Не, — он поправил шляпу на голове, — раньше мог, но не сейчас. У меня в голове полно разной херни.       Джонни перевёл взгляд со звёзд на Джайро. Подложив руку под колено, он приподнял ноги, чтобы положить на них локти, прижав колени друг к другу.       — Какой именно?       Он чувствовал, как Джайро отстраняется. Даже если он не отодвигался физически, то, как его губы плотно сжались, а глаза ожесточились, примерно так же, как жестяная тарелка, которую Джонни отбросил в сторону, подсказали ему об этом.       Джонни, восхищаясь небом, держал шапку в руках. Затем спросил.       — Что ты собираешься делать? После всего этого.       Сверчки отвечали в ночном ритме однообразия и шума. Ветер трепал волосы Джайро. Он снова взмахнул полями своей шляпы.       — Я не думал об этом, — сказал Джайро. Он улыбался, но грустно. Так, как его отец, когда думал о его старшем брате. Джонни постоянно грустил, но не по той же причине. Джонни тосковал о прошлом и горевал из-за своей бессмысленности. Джайро, кажется, грустил от того, что случится, если он не выполнит свой долг, — я сосредоточен на том, чтобы вернуться домой. Ну, знаешь, вытащить Марко. Оттуда, где он сейчас находится, — Джайро откашлялся и снова прищурился, глядя в небо.       Джонни щипал траву.       — Так значит, ты собираешься вернуться? — сказал он. Джонни на мгновение взглянул на Джайро. Безмолвная печаль встала комом в горле и осела в глазах. — В Италию?       Джайро подтянул к себе колени и положил на них локти, скрежеща зубами.       — Не знаю, — пробормотал он.       — Будешь скучать по Америке? — спросил Джонни.       Джайро рассмеялся своим надоедливым и глупым смехом. Это милое качество его товарища заставило Джонни усмехнуться.       — Ох, мисс Америка! Конечно же я буду скучать по Америке, — ответил Джайро. — Но это не мой дом. Мы, итальянцы, любим свои семьи. Свои традиции, — он покачал головой. — Если ты не любишь свою семью, не уважаешь своё имя, не беспокоишься о будущем своей крови, тогда ты не итальянец.       Джонни тихонько рассмеялся.       — В этом-то и заключается разница между нами. Американцами и итальянцами, — сказал Джонни, откидываясь назад, закинув руки за голову, — свобода личности, праздник души. Каждый человек — сам по себе, — он втянул ртом воздух. — Вот за это мы и боролись, за независимость.       — А что насчёт тебя? — спросил Джайро. — Чем займёшься после гонки? После того, что произойдет… Ну ты понял. Если мы вообще разберёмся со всем этим дерьмом.       Джонни сел, заколебавшись. Его взгляд задержался на Джайро. Иногда он тоже задавался вопросом, думал ли Джайро о том, что он чувствовал, когда касался его.       — Ты же сам сказал. Когда ты выиграешь. Не если, — он снова откинулся назад. Потом пожал плечами. — Мне некуда возвращаться после гонки. Как я уже сказал, — пробормотал Джонни, — американцы отличаются от итальянцев. Иногда твоя кровь нихуя не значит.       Между ними повисла тишина, словно кто-то из них поставил другого в неловкое положение.       Джайро цокнул языком, качая головой.       — Какая досада, — вот и всё, что он сказал.       Вот и всё, что они сказали за какое-то время.       Пребывать в тишине было не так уж и страшно. Ни один из них не был из тех, кто постоянно наполняет воздух разговорами, потому что они понимали, что тишина играет во всём свою роль. Молчание послужило катализатором для неслыханных голосов. Внутри тишины рисковые мысли игнорируются, внутри ночи возникает уязвимость, сродни женской привязанности, за исключением того, как она ощущалась между мужчиной и женщиной. Он подумал, чувствует ли это и Джайро. Мысли об этом изменили атмосферу, изменили то, как его волосы касались опалённых щек. Было легче просто игнорировать, принять то, что он мужчина и забыть о чувствах.       Перед ними потрескивал огонь. Они сидели, разделённые на расстоянии фута и миром эмоций, как мужчины.       — Ты чувствуешь, когда к тебе прикасаются люди, — пробормотал Джайро, не столько как вопрос, а как бы между прочим, как будто он вообще не собирался говорить.       Тем не менее, это поразило Джонни.       — Что? — спросил он. Затем: — Ага.       — Я про твои ноги, — сказал он низким, ровным голосом, как равнины, которые они пересекали на Среднем Западе, — ты ведь не чувствуешь там боли? Значит, ты также не чувствуешь прикосновений к твоей ноге.       Джонни позволил ночному шуму ответить за него. Затем он сказал.       — Нет. Ничего не чувствую.       Никто из них не двигался. Но несмотря на это, Джайро медленно подошёл к нему, сокращая оставшееся между ними расстояние. Его рука упала на бедро Джонни. Она была большой, его пальцы согнуты к внутренней стороне бедра, его ладонь плоская, большой палец слегка согнут к его указательному пальцу, перевязанному от ожога, который он получил во время варки бобов несколько ночей назад.       Джонни уставился на грязь под ногтями, его лицо было горячим, и когда он наконец набрался храбрости, чтобы взглянуть на Джайро, то тот был занят, глядя на звёзды. Если он и был смущён также, как и Джонни, то он не подал вида.       — Джайро, — сказал он медленно.       — Ты хоть что-то чувствуешь? — спросил Джайро.       Джонни немного подождал, опасаясь, что если он ответит, то Джайро, возможно, просто отстранится, независимо от того, что он скажет. Даже если он не мог этого чувствовать, знание того, что Джайро его чувствует, всё равно было… болезненно волнующим, чего он не понимал.       — Нет, — ответил Джонни. — Только немного тепла.       Джонни предположил, что их отношения изменились после всего, что произошло в городе с Шугар-Маунтин. После того, как он понял, чем он готов пожертвовать ради Джайро. Именно тогда он осознал, что, возможно, то, что он чувствовал, не являлось сложной дружбой. Что-то большее, чего он не мог понять. Жертва, которую он принёс для Джайро, подтвердила их отношения не как ученика и учителя, а как друзей. Даже если они не говорили этого вслух, они верили друг другу, как люди, которые верят в Бога, но это оставалось только между ними.       Их отношения выходили за рамки дружбы. Они ощущались как нечто гораздо большее, чем любые дружеские связи за всю его жизнь. Это ни братская любовь, ни товарищество. Это что-то неизведанное, чужое и золотое, как и сам Джайро Цеппели.       Джайро, должно быть, тоже что-то почувствовал. Они ничего не сказали, как это делают переполненные эмоциями мужчины. Джонни смотрел, как Джайро облизывает губы. Его дыхание стало мягче, когда его губы тоже приоткрылись, и он положил свою ладонь, огрубевшую после того, как он держал кожаные повязки и волочился по зыбкой местности, поверх запястья Джайро, впервые ощущая его. Они смотрели друг на друга в течение самых долгих секунд, которые когда-либо пережидал Джонни, просто дыша друг против друга, синхронизируя пульс друг друга, как будто это была наиболее выразительная форма любви, прежде чем Джонни закрыл глаза, чтобы встретиться с Джайро, их губы соприкоснулись. Не в поцелуе. Джайро нежно приподнял подбородок. Джонни почувствовал щетину на своей коже, незнакомое для него ощущение, и когда они, наконец, сомкнулись губами, то затмились, как луна и солнце. Рука Джайро повернулась, чтобы переплести их пальцы вместе, сжимая их так сильно, что на его пальцах могут появиться синяки.       И они разошлись, медленно, как если бы приближались к робкому дикому зверю. И их ресницы трепетали, как лепестки пустынных роз, раскрывающихся при первом намёке на солнечный луч, за исключением того, что здесь были только они и лунный свет. Джонни надеялся, что этот момент никогда не закончится, просто чтобы ему не пришлось думать о том, что всё это значит.       Но он закончился. Они разделились, изолированные обратно в загон мужественности и эмоций. Их губы пересохли. Их глаза ожесточились. Их сердца снова сошли с поверхности.       Джонни сглотнул, сопротивляясь тому, чтобы вытереть рот тыльной стороной ладони.       Джайро оторвал руку от ноги Джонни и поправил шляпу.       Сверчки, ветер, огонь. Насвистывание.       — Никто не узнает, — прошептал Джонни. Он поднял глаза и остановил взгляд на Джайро, — только мы, лунный свет и все животные вокруг. И всё.       Снова тишина, как ушиб. Не такой, как на яблочной кожуре, а обычный. Фиолетовый на теле. Болезненный, тот, который причиняет боль.       — Я знаю, Джонни, — мрачно ответил Джайро. Джонни ждал, что он скажет что-нибудь ещё, но он промолчал. Он смотрел, как Джайро сглатывает, его адамово яблоко подпрыгивало вверх и вниз, и Джонни почувствовал тошноту в животе по непонятным на то причинам. Причинам, с которыми он не хотел разбираться. — Нам нужно поспать. Становится поздно. Диего всё ещё наш соперник, которого нельзя сбрасывать со счетов, — сказал Джайро, — еды больше нет, да? Ты же не хочешь, чтобы медведи рыскали по нашему участку, пока мы спим, а?       Джонни посмотрел на него, когда он встал.       — Ты доел остальные бобы. Это всё, что у меня было, — сказал Джонни. Его глаза были прикованы к Джайро в поисках объяснений или эмоций, но Джайро либо переключился на что-то другое, либо решил, что им следует какое-то время просто игнорировать это. Неважно, что они чувствовали сейчас, неважно, что они чувствовали раньше, неважно, что они делали.       Мужчинам, конечно, одиноко на извилистых дорогах, но ковбои, может быть, нашли друг друга.       — Я разбужу тебя утром, Джонни. Обещаю, что проснусь на этот раз, — сказал Джайро то же самое, что говорил и раньше       — Ага, — сказал Джонни с лёгким смешком. — Если бы я получал пятак за каждый раз, когда ты это говоришь, тебе бы не пришлось участвовать в этой гонке.       Джайро засмеялся.       — Ты должен записать это, — сказал он, обходя огонь, чтобы переложить дрова. Тлеющие угли полетели, затем упали.       — Я записываю только то, что ты говоришь, — сказал Джонни, отталкиваясь от дерева в сторону того места, где он будет спать. В нескольких футах от Джайро.       — Для чего? — спросил его партнёр.       Джонни не знал. Он пожал плечами.       — На память.       — Ясно, — Джайро начал ложиться на свою постель после того, как подтянул поводья лошади и убедился, что они не испугаются и не убегут. В небе не было облаков, но он всё ещё суеверно относился к молнии. — Хей, Джонни.       — Да? — пробормотал он. Он был повёрнут спиной к Джайро. Он слышал только его голос, потрескивающий огонь и сверчков.       — Я не знаю, что буду делать после гонки, — мягко признался Джайро, — я действительно буду скучать по Америке.       Джонни мягко улыбнулся. Это было самое близкое к «я забочусь о тебе», которое только позволяла их мужественность.       — Ага. Америка тоже будет по тебе скучать, Джайро.       — Спокойной ночи, Джонни.       — Спокойной ночи, — он слышал, как Джайро ёрзает, двигается, перекатывается, чтобы устроиться поудобнее, как он всегда и делал, прежде чем уснуть беспробудным сном. Джонни прикоснулся к своим губам, вообразив, что его костяшки были Джайро, и посчитал удары своего сердца, чтобы заснуть.       — Этого не должно повториться, — голос Джайро раздался позади него, как объявившийся призрак, отчего волосы на затылке встали дыбом. В его словах была злоба, хотя он казался печальным. Даже грустным. Возможно, сожалеет о том, что они встретились при таких обстоятельствах, в этом году и в этой стране. Сожалел, что они оба были мужчинами.       — Я знаю, Джайро, — печаль застряла в горле Джонни, и ему стало трудно дышать, но он к этому привык. Проглотив её, он прижал руку к губам. Позволил своему дыханию дрожать, как ветер, проносящийся сквозь деревья.       — Мир к такому ещё не готов.       — Я знаю.       Тишина. Но пульсирующая, больше похожая на сломанную кость.       — Мне жаль.       — Всё хорошо, — прижимаясь к собственной руке, как к подушке, Джонни закрыл глаза. Может, в другом веке.