Ковбоев непросто любить

      Дыхание Джайро было прерывистым и громким, вырывающимся из его приоткрытого рта. Его губы образовали овальную форму для стонов. Иногда он издавал пронзительный горловой звук, сморщив лицо и скрипя позолоченными зубами, стараясь не нарушать ночную тишину своими криками.       Они сидели плечом к плечу, их бёдра расположились на расстоянии фута друг от друга, чтобы иметь возможность прикоснуться друг к другу. Обе их шеи вытянулись к небу, как у звездочётов, а стоны, горящие в горле, походили на огненных муравьёв, выбегающих из муравейника. Всё, что угодно, лишь бы не смотреть друг на друга, заметил Джайро. Руки Джонни энергично поглаживали член Джайро по всей его длине, и даже если ноги Джонни не могли его куда-либо перенести, боже, его член был достаточно хорош сам по себе, чтобы «отвести» его в другие места. Джайро облизал руку Джонни вплоть до тонких пальцев, прежде чем погладить его самого, и Джонни промычал «О, да» самым низким голосом, который он когда-либо слышал от Джонни. А затем:       — Боже, Джайро, — произнёс он достаточно глубоким тоном, посылая волны вниз по его животу, от которых задрожали колени.       — Ха… Ха… Ха… Ох, Джонни, — простонал Джайро, сидя на коленях и покачивая бёдрами в ритме руки Джонни. Джонни сел на землю, откинувшись на сумку, не в силах пошевелить бёдрами, но по-прежнему будучи шумным настолько, насколько сильно было его желание: «Быстрее, быстрее, быстрее, Боже, да»       Они избегали смотреть друг на друга, как будто если не видеть руки друг друга на своих телах, то это всё равно, что получать удовольствие от блуждающих призраков или ветра, или, возможно, Бога, как бы кощунственно это ни звучало. Но иногда Джайро подглядывал, иногда наблюдал, как одна сторона верхней губы Джонни сильно приподнимается, когда он стонет, или как он наклоняет голову набок, или как потеет его затылок, или как именно его мычания выходят сквозь зубы. Иногда Джонни тоже подглядывал, и они ловили взгляды друг друга, а потом какое-то время их не отводили.       Как сейчас. Джайро опустил подбородок, переводя взгляд между двигающейся на члене Джонни рукой и широкими шокирующими синими переливающимися глазами. Джайро тяжело дышал сквозь грубую, потрескавшуюся из-за сухой знойной пустыни кожу губ, и Джонни наклонился вперёд, чтобы соединить их губы.       — Нгх, — прокряхтел Джайро, запрокидывая голову. Джонни застонал, но не отстранился и начал покрывать поцелуями промежутки между щетиной на лице Джайро. — Джонни, — предупредил Джайро.       — Я слышу тебя, — ответил Джонни нетерпеливо и раздражённо. Он выдохнул в ухо Джайро и уткнулся носом в его челюсть. Не поцелуй. Но достаточно близко, чтобы походить на него.       — Джонни, — снова сказал Джайро, на этот раз положив руку на лицо Джонни и оттолкнув его. Это было как и для его же блага, так и для блага Джонни — Джонни, наверное, решил, что он злой или отстранённый человек, но правда заключалась в том, что если он начнёт целовать Джонни, то остановиться будет просто нереально.       — Ну давай, Джайро, — прошептал Джонни, запрокинув голову. Он со стоном устало оттолкнул его в сторону и прикусил губу. Он не спрашивал, чего тот хочет, как и не умолял его об этом; его гордость не позволила бы ему этого.       Джайро считал себя скорее любовником, нежели борцом — но вот насчёт Джонни он уверен не был — и поэтому испытывать любовные всплески удовольствия с другим человеком, по крайней мере, без поцелуев, казалось чуждым и унылым. Холодным. Даже если они оба хотели поцеловать друг друга, уж лучше помучаться от желания, чем потом горько сожалеть о содеянном. После всех тех чёртовых разов, когда Джайро огрызался на Джонни за его романтические комментарии, целовать его прямо сейчас в такой чувственный момент было бы чертовски жестоко.       Как бы ни было больно, они были настолько близки друг к другу, насколько это вообще возможно. Фут свободного пространства, где руки тянутся, чтобы возиться с пуговицами брюк и пряжками другого человека в тёмной ночи после того, как огонь утих, в тишине, чтобы не побеспокоить волков или других гонщиков поблизости. Абсолютно нельзя целоваться. Полный запрет на поцелуи.       Они продолжали смотреть друг на друга. Иногда, когда они это делали, то прижимались лбами и кусали собственные губы, притворяясь, что это было так же приятно, как и целоваться. Джайро не был дураком, это не было верхом романтики, и он знал, что то, что он чувствовал к Джонни, было чем-то намного большим, чем то, что испытывают друг к другу друзья. Он, вероятно, понял это быстрее Джонни, поскольку Джайро даже не был уверен, испытывал ли Джонни вообще любовь к женщине, а тем более к мужчине. Но учитывая, где они находились и кем являлись, двум мужчинам попросту невозможно вести романтический и любящий образ жизни.       Но благословит Бог Джонни за то, что он продолжает пытаться.       — Джайро, — пробормотал Джонни, сдерживая стон и закрывая глаза. Он лишь ненадолго открыл их, когда наклонялся вперёд, притягиваясь к голой коже шеи Джайро. Он, наверное, на вкус как грязь и пот, но такие вещи перестают пугать ковбоя после долгих месяцев путешествия. Джайро был уверен, что у Джонни будет вкус кислого яблока с карамелью, сколько бы они ни проводили времени на грунтовых дорогах. Он повернул голову в сторону, просто чтобы почувствовать, как мягкие волосы Джонни касаются его подбородка, затем похлопал Джонни по руке сильнее необходимого.       — Поторапливайся и кончай уже, — приказал Джайро, его голос прозвучал резче, чем он хотел. Он предположил, что именно это и происходило всё время в дороге: иногда он терял способность быть чутким и мягким. Если он проведёт намного больше времени с Джонни, который цеплялся за него вот так, то он не был уверен, что сможет его отпустить.       Они подгоняли друг друга. А когда заканчивали заниматься этим, то вымывали руки в жестяных банках с водой, а затем разжигали яркий огонь. Одеяло Джонни иногда оказывалось намного ближе к одеялу Джайро. И Джайро ничего не говорил на этот счёт, даже когда Джонни протягивал ладонь, чтобы взять его за руку. Он догадался, что не был таким уж невосприимчивым к очарованию Джонни, как ему нравилось думать, потому что в большинстве ночей, когда Джонни просил таким молчаливым способом, вот так потянувшись к нему, он откликался и перекатывался на другую сторону, чтобы прижаться губами к затылку Джонни. Их тела образовывали форму полумесяца.       Стон застрял в горле Джонни, и он подавился именем Джайро, когда его тело напряглось. Он сжал кулак и тяжело задышал, пока другая рука медленно забывала о Джайро.       — Эй-эй, — сказал Джайро, оскорблённо сдвинув брови, — мне тоже нужно кончить, ублюдок.       — Ох, точно, — Джонни крепче обхватил ладонью его член и ускорил темп, прикусив губу и глядя на Джайро. И Джайро почувствовал на себе эти красивые глаза — чёрт бы побрал эти красивые глаза — и с серьёзным видом покачал головой.       — Тебе лучше не смотреть на меня, Джонни, — предупредил Джайро. Он посмотрел на небо. Это была самая яркая ночь из-за полной и яркой луны. Она освещала всё вокруг, всё красивое и умиротворенное.       — Знаешь, ты один из самых красивых мужчин, которых я когда-либо видел, — сказал Джонни. Его голос был ровным, но искренним. И его глаза были яркими и блестящими, как луна. Джайро мог сказать, что все эти реплики или декламации не использовались на ком попало. Они происходили прямо из его глупого, храброго сердца.       — Тебе лучше не смотреть на меня, — повторил Джайро, — я серьёзно.       Чтобы Джонни подчинился, большего и не потребовалось. Он нашёл что-то вдалеке, что привлекло его внимание. Но как только тело Джайро напряглось и он кончил с закрытыми глазами, он снова почувствовал на себе взгляд Джонни.       По крайней мере, у него хватило ума отвернуться к тому моменту, когда глаза Джайро распахнулись.       Он вздрогнул, его плечи задрожали, голова запрокинулась назад с эротическим стоном.       Он тяжело дышал. Сперма выплеснулась на его кулак. Он прижал свой подбородок к его груди и вздохнул.       Затем они сели рядом друг с другом. Их руки снова упали на колени, запятнанные грехом их семени на ладонях. Джонни чистой рукой почесал затылок. Джайро фыркнул.       Они не сказали друг другу ни слова, очищаясь от своей порчи. Притворяясь, что ничего не произошло. У Джонни было такое выражение лица, которое он иногда делал, когда солнце палило чертовски сильно и он говорил: «Чёрт возьми, Джайро. Я потею, как шлюха в церкви». Учитывая, что задняя часть рубашки Джайро была настолько мокрой, что прилипла к его спине, как приклеенная, он подумал, что может посочувствовать им.       Джайро всё ещё чувствовал губы Джонни на своей шее. Их призрачное прикосновение. Его дыхание возле уха. Он почесал линию подбородка.       — У тебя есть вазелин? — спросил Джайро, — мои губы вот-вот потрескаются.       Джонни хмыкнул и кивнул в сторону мешка, стоящего напротив огня. Джайро покопался в нём, пока не нашёл то, что искал, а затем пощупал стеклянную банку с кремообразным гелем, натирая им губы.       — Хей, — сказал Джайро, — тебе он нужен?       Джонни взглянул на него безразличным взглядом.       — Не-а. Я в порядке, — он поворошил хворост в костре палкой, — просто моё сердце вот-вот разобьётся, если я прикоснусь к своим губам, зная, что они не прикоснутся к твоим, — он сказал это так непринуждённо и небрежно, что Джайро сначала даже и не понял важность сказанных им слов. Он покачал головой и принёс палки в жертву пламени. — Зачем мне он?       Огонь потрескивал. Джайро заколебался.       — Чтобы твои губы не потрескались, — наконец сказал он.       Он был жесток из-за того, что позволил всему этому зайти так далеко. Когда они осознали свои чувства, то это было больше похоже на то, как Красное море раздвигло перед ними свои воды и отвело их к экстазу, и они оба почувствовали это наверняка. Джайро понял, что Джонни чувствует это по его угрюмым способам говорить ему то, что он красивый, и Джайро знал, что и он тоже это чувствует, потому что ему было либо больно, когда Джонни находился далеко, либо его сердце разбивалось. Он заметил, что Джонни впадает в депрессию, иногда без всякой на то причины, и атмосфера между ними накалялась от понимания, что никто ничего не может с этим поделать. Пробудив это сексуальное влечение друг к другу, они больше не могли повернуть назад и не могли двинуться вперёд; возвращаться в то время, когда они никогда не касались друг друга, зная, что они думают друг о друге, было болезненно, но прогрессировать до уровня, выходящего за рамки безэмоционального рукопожатия, было запрещено и опасно. Застряв в этом чистилище, Джайро не мог признаться в своих чувствах вслух, чтобы Бог и все Его творения услышали его.       И это было самое жестокое, что он когда-либо делал. Вот так вот любил Джонни.       Джайро молился Богу, чтобы Джонни понял его. Он надеялся, что он понял, почему он так себя ведет — почему в одни дни он был холоден и отстранён, в другие — небрежен и блаженно невежественен, а иногда в моменты, когда Джонни был слишком милым, чтобы оттолкнуть его, он был слабым и влюблённым. Мужчины просто так не говорят этого вслух. Так что Джайро просто надеялся и молился, чтобы он понял, что отдал бы ему всё, если бы такие вещи были позволительны.       Прямо сейчас он отдал столько, сколько мог, не жертвуя всем, ради чего трудился.       Марко по-прежнему являлся его главным приоритетом. Он не мог умереть, не убедившись, что справедливость восторжествовала.       Джонни продолжал подбрасывать палки в огонь.       Джайро щёлкнул бодцами на пятках своих ботинок и посмотрел, как они шумно закрутились. Он взглянул на Джонни, и когда их взгляды пересеклись, они отвернулись друг от друга. С разбитыми сердцами.       — Я думаю, ты красивый мужчина, — Джайро сказал это вслух, но никому конкретно. Джонни знал то, что он, чёрт возьми, имел в виду, поэтому, когда он уставился на него с отвисшей челюстью, а Джайро просто смотрел на луну, он не чувствовал, что ему нужно говорить ещё хоть что-то.       Джонни улыбнулся. Джайро заметил, что он пытался скрыть это, рисуя звёзды на грязи.       Пронзительная какофония сверчков стрекотала, как скрипки, и тени ночных сов мгновенно поглощали звёздный свет. Джонни натянул свою шапку. По его лицу расплылась улыбка, которая заставила Джайро сказать кое-что стоящее.       — Мне больше всего нравится мир, когда в нём есть только ты и я, — Джонни царапал грязь и наблюдал за тем, как она забивается под ногти, но они вращались и легко стирали с себя любое пятнышко грязи, — никогда не думал, что мне больше всего понравится мир с кем-то, кроме себя, но я не против так много быть с тобой. Ты, я и весь мир — вот это мне нравится.       Джайро прислушался и почувствовал нахлынувшую на него волну печали, словно пёрышко упало с неба на землю. И это самое близкое к «Я тебя люблю», которое мы сможем получить?       Он взглянул на Джонни. И ничего не сказал. Затем широко улыбнулся и произнёс:       — Хей, Джонни. Я придумал ещё одну песню.       Джонни поднял глаза. Зачастую, когда Джайро смотрел в глаза Джонни, он замечал следы и остатки отслаивающейся печали, которая всегда присутствовала, даже если он не обращал внимания. Джонни был настоящим угрюмым парнем, зацикленным на безысходном чувстве вины, вокруг которого он построил всю свою жизнь, на одиночестве, которым он приучал себя наслаждаться с подросткового возраста. И Джайро видел по его глазам, что ему всё время было грустно. Но уже поздно заставлять его улыбаться, поэтому Джайро приложил для этого все усилия.       Он поднял шляпу и прикусил губу, подползая на коленях к Джонни и похлопывая рукой по его бедру.       — Ладно. Она называется… Спагетти.       Джонни ухмыльнулся, бросив на него критический взгляд. Он наклонился, порылся в сумке и достал свой блокнот, задумчиво поджав губы.       Джайро откашлялся.       — Готов? — когда Джонни кивнул, Джайро прижал руку к сердцу и запел: — Спагетти, спагетти, а-гетти, -гетти, -гетти… Эй, лазанья!       Джонни моргнул, а затем кивнул, записывая это.       — Ну?       — Ну, не так хороша, как твоя песня про пиццу, — сказал Джонни, качая головой.       — Ах, но ты ещё не слышал куплет о ригатони, — сказал он, помахивая пальцем.       Джонни сделал паузу.       — Тогда это действительно всё меняет.       Джайро гордо засмеялся, приподняв подбородок, чтобы посмотреть на луну. Даже когда он смотрел, он чувствовал на себе восхищённый взгляд Джонни, который, по мнению Джонни, он никогда не замечал. Джайро, чья рука твёрдо лежала на ноге Джонни, сжал его бедро, хоть он этого и не почувствовал.       — Luna, — сказал он, указывая на небо.       — Хм? — сказал Джонни.       — Луна, — пробормотал Джайро.       — Ох, — Джонни облизнул губы и откашлялся. — Ага, красивая, — сказал он, и затем Джайро почувствовал давление на своём бедре — это была тёплая ладонь Джонни. Он на мгновение взглянул вниз, а затем снова посмотрел на небо.       — Джонни, — предупредил Джайро.       — Знаю, знаю, — прошептал Джонни. — Ты не хочешь этого. Или… Мы не можем. Но сейчас ночь. Мы одни. Здесь только мы, — вздохнул он, — разве мы не можем сделать вид, что нам можно?              Джайро сглотнул. Через мгновение он придвинулся ближе к Джонни. Он чувствовал, как дыхание собирается в лёгких Джонни и выходит через его пересохшие губы. Без поцелуя.       — Я не против, чтобы это было в тайне, — прошептал Джонни.       Джайро закрыл глаза.       — Ты этого не заслуживаешь.       — Но я не против, честно.       Он сделал паузу.       — Мы можем остаться такими, какие мы есть, даже после гонки, — признался Джайро луне. — Это будет только между нами. Когда всё закончится и дело будет сделано, даже если мы не станем друг для друга чем-то большим, мы навсегда останемся такими. Если ты хочешь таким быть.       — Хорошо, Джайро.       Между ними воцарилась тишина. Затем, без слов, они посмотрели друг на друга, как множество раз прежде. Джайро посмотрел в блестящие опаловые глаза Джонни, полные печального лунного света и безжалостной привязанности. Их потрескавшиеся губы слились воедино. Держась рукой за подбородок Джонни, он провёл щетиной по его коже, слишком светлой, чтобы её можно было увидеть, но достаточно близко, чтобы её можно было почувствовать, и эта интимная деталь дала понять, как ощущается поцелуй другого мужчины.       Джонни закрутил кончик светлых волос Джайро вокруг пальца, продолжая его целовать, и даже когда они начали отстраняться, чтобы отдышаться, они лишь сильнее прижались друг к другу.       И когда они отстранились, затаив дыхание и словно бы находясь под кайфом, Джонни улыбнулся самой широкой улыбкой, которую Джайро когда-либо видел; он подумал, что она прекрасна.       — Джайро, — прошептал Джонни, погружённый в теплоту привязанности. В какой-то момент они рухнули на землю, обессиленно на ней лежа, открытые для Бога и всех Его творений. Не имеет значения, что другие думают об этом, они существовали интимно, потому что иногда мужчины любили других мужчин.       — Ага, — прошептал Джайро. Луна отражалась в его глазах. Его светлые волосы беспорядочно рассыпались по земле, светясь, словно бы ореол или врата рая. Его голова склонилась в сторону, чтобы посмотреть на Джонни, и он улыбнулся, его золотые зубы будто бы посинели в ночи. Он убрал прядь волос Джонни с глаз, и тот нежно провёл костяшками пальцев по квадратам на подбородке Джайро.       — Я уверен в том, что люблю тебя, Джайро, — сказал Джонни искренне.       Джайро молча смотрел на него, его глаза широко раскрылись и заблестели. И Джонни отвернулся, смущённый или же пристыженный. Но в основном он выглядел счастливым, чувствуя, будто бы камень упал с груди.       — Я тоже в этом уверен, Джонни, — сказал Джайро, глядя на небо. Его рука нашла руку Джонни и сжала её очень крепко.       — Уверен? — сказал Джонни луне.       Джонни кивнул.       — Только ты и я. Пока мы можем. Я обещаю тебе.       — Хорошо, Джонни.       — Хорошо.