Воспоминания о будущем

Кто рано встает, тому Бог подает. И ночь могла быть проведена без сна, а всего равно нельзя ни на секунду опоздать к завтраку, чтобы не заставлять ждать никого за накрытым столом. Как помнит Густав до сих пор, он сидит на кровати. Ещё не достает ногами до пола. Сжимает в руках будильник. Надолго закрывает глаза и нехотя открывает, всматриваясь в цифры. Ребенок пока ещё не привык усилием воли просыпаться вовремя. Маленький человек понимал, что если заснет, то не проснется без металлической убийственной трели. Мальчик прекрасно помнил, что это должно быть за раздражение для слуха. Настолько, что папа запретил этим устройством пользоваться? На утро ежедневно ждали проблемы. Лгунишка повторяет взрослым из раза в раз, что этого больше не повторится. Хотя бы не сегодня. Густав заводит будильник и прячет под подушку. Тиканье часов прямо под ухом, отсчитывающее время х — момент пробуждения. Животный страх за себя, страх быть пойманным с будильником был настолько велик, что мальчик выходит из анабиоза от ужаса всего за несколько минут до того, как услышал бы эту машину смерти.

***

Уже подростком Густав просыпается не у себя дома. Если быть точнее, во второй раз и намного позже обычного. Густав оглядел рыжего паренька с головы до ног. К завтраку надо появляться при полном параде, но тот ещё не привел себя в порядок, даже не расчесался. «Значит, время ещё есть», — предполагал Густав, но его надеждам не суждено было оправдаться. — Я там уже был. Успел попробовать. Блины суперские! Я бы остался за столом, но папа… Густава переклинило. «ПАПА?» Юноша смел обращаться только к отцу, а не к «папе». Это должно касаться и такого взрослого мальчика, как этот рыжий. — Папа отправил меня проверить тебя. А ты до сих пор дрыхнешь. — Ты не всерьез, верно? — Густав пытался улыбнуться, показывая только розовые десны. — Я не мог проспать. Мелкий опустил уголки губ, встав в ступор: — Эээ, нет. Я серьезно. — Однозначно и на самом лице Густава что-то отразилось, раз мальчик пытался успокоить его: — Ди, не расстраивайся, блинов целый вагон будет! — Предположим, — сухо ответил Густав, взяв расческу. Как непривычно держать её тяжелую после гребня… — Можешь покинуть комнату? Тем временем Густав уже во всю рвал кучерявые волосы перед зеркалом с сопутствующими болезненными ощущениями. В горле застрял крик. — Ты же не собираешься принаряжаться? — Я сейчас оденусь… — Так это может подождать, Ди. Пойдем, жрать охота. — Утренний туалет не сможет ждать. — Какой-какой? — переспросил, расширив рот в улыбке. Мальчики не понимали друг друга. В конце концов рыжий был выставлен за дверь. Выдворение произошло без грубости, без матерных ругательств, хотя прежний Ди обошелся бы одним едким «Хэви, съебал». Ребенок, насупившись, пошел на запах еды, но не ускорял никак шаг. Он начинает догадываться, с братом было что-то не так.

***

Застегивая пуговицы на костюме дрожащими руками, юноша понимал, что это заранее проигранная битва. Густав проснулся позже положенного. Этого было достаточно, чтобы не успеть вовремя спуститься завтракать. Он уже должен был сидеть внизу за столом. Но появиться там разрешено только после того, как оденешься и приведешь себя в порядок. Когда парень только проснулся, оставалось немного времени до начала, но наивным было полагать, что на всё про всё этих минут сможет хватить. Отец мило разговаривал с матерью, но улыбчивость сменилось несколько другой улыбчивостью, когда Густав неторопливо, тихо вошел. Он встал, подобно прислуге, рядом со столом, где собралась его семья. Не мешал, не привлекал к себе внимание, не отвлекал от еды остальных. Солдатик стоял ровно на одном месте, когда бы на него не взглянули. На него и не смотрели. О нем могли вспомнить в конце трапезы. Или в самом начале, тогда было хуже. Да, Густав был заядлым рецидивистом в этом плане. Не каждый день, не каждую неделю, но проскакивало. Но что можно простить ребенку, недопустимо делать взрослому юноше. — Сынок, ты уже здесь? — Густав знает, что отец заметил его ещё в дверях, но прошло некоторое время. Тарелки стали чистыми у всех, кроме Густава. Её никогда раньше не наполняли, когда он опаздывал. Густав был весь на иголках: будет всё не так, как обычно. Улыбающийся человек вмиг погрустнел, сделались явственнее морщинки на лбу.— Я пресытился. Пятнадцатилетний лоб. Уже большой. Но решать исключительно тебе, продолжать ли мне обращаться с тобой как с маленьким или как с большим. Кроха умеет подготовить свой туалет, одеться со вкусом. Но быть вовремя пока ещё плохо получается, да, Густи? — Да, отец. Глава семьи никому из севших за стол не хотел портить аппетит, поэтому оставил это на самый конец. Человек, стоявший рядом с Густавом, отошел от него, молча взял в руки тарелку с остывшей кашей и приблизился назад к наследнику. Юноша поджал губы. Он ростом был уже со слугу. Но последний нагнул к себе, оттянув шиворот белой рубашки сзади, и верхняя пуговица вдавилась в горло. Белая жижа плюхнулась. Слизкая и холодная, овсянка стекла по лопаткам, заставила искривиться ровную спину. Густав округлил глаза, вскинул руку, но он боялся прикоснуться к себе сзади, не знал, как это остановить. Оставалось только уйти, закрыться в уборной и больше не появляться. Там придется узнать, насколько всё плохо. — Очень жаль наряд… Ну, ничего… Густав. Я уверен, ты подготовишь новый костюм быстрее прежнего.

***

Что может быть хуже этого? Неизвестность. Да так, что блондин призадумался. Его действия нельзя назвать последовательными, корректными, словно он растерялся. Вначале он должен был идти в уборную, чтобы умыться. Он не знает туда дороги, можно оправдать. Но как объяснить то, что он вначале причесался, а потом решил переодеться? Притом что если пришлось просовывать голову, то необходимо было бы приводить прическу в порядок сначала. Густав посматривал на человеческие черепа, которые украшали перила лестницы вниз. К счастью, они не настоящие, а вырезаны из дерева вручную, каждый черепок кривоват по-своему. К нескольким решился притронуться и услышал на первом этаже голоса. Сердце сжалось в груди от предвкушения встречи. Рыжий замер с ложкой и банкой варенья в руках: — Быстро ты… Густав встал возле стола, как вкопанный, и уставился на чужую ровную спину. На неё ложились пушистые волосы, завязанные в хвост. Густав усомнился в собственных выводах. Это не может быть отец. Он, она? Оно напевало что-то под нос, стояло за плитой, а когда обернулось, тогда сверкнуло красивым розовым фартуком. Это было мило, по-домашнему настолько, что казалось фальшиво и ни капельки не похоже на правду. Густав скорее поверит в то, что высокий человек с улыбкой на лице дотянется деревянной лопаткой и даст ему по лбу. Подросток конфузился, когда его попросили сесть за стол. — Ты что, молишься? — удивился рыжий чертенок, ещё не до конца пережевав что было во рту. Блондин сразу ровно сел, боязно посмотрел на отца. Высокий человек был озадачен, но затем понял это как шутку. Густав услышал от него короткий смешок. Из-за странной реакции окружающих юноша больше не решался закончить утреннюю молитву. Он постоянно чувствовал себя не в своей тарелке. Блины были тоньше девичьего платочка. Но в рот ничего не лезло, идеальные блины встали поперек горла. Аппетит пуще портился из-за свиньи, умудрившейся вымазаться в варенье, испачкать одежду. Рыжий метнулся кабанчиком менять футболку. — Ди, в школе сегодня какое-то мероприятие? Густава пугало, когда он оставался с этим человеком наедине. На него внимательно смотрели, изучали, как под микроскопом. Кем был Ди? Что если он раньше вел себя в точности, как этот рыжий увалень? Отцу теперь интересны кардинальные перемены в своем ребенке, чьи действия он всегда раньше мог предсказать. Подросток догадывался, что одежда была не совсем обычная для прежнего Ди. Густав увидел внутренности шкафа Ди, посмотрел в саму бездну. Стыд и краска. Парень с трудом по сусекам наскреб себе скромный костюм. Однако с отальными вещицами юноша не церемонился. Комкал всё и бросал на кровать не потому, что опаздывал. Он не считал это за одежду. Густаву требовались все внутренние силы, чтобы взглянуть на отца: — Нет, это личная инициатива так одеться. Я… Ты не против, если я всегда теперь так буду одеваться? Подросток сказал что-то совсем неправильное, засосало под ложечкой. Потому что улыбка отца как водой смыло, он погрустнел. — Ди, ты спрашиваешь у меня разрешения, как тебе одеваться? Я могу быть не в восторге от твоего нового стиля, — мужчина ещё раз оценочно оглядел сына. — Но я не в праве запрещать тебе экспериментировать над своим внешним видом. Ты ищешь себя, и это прекрасно. Как обухом по голове. Густав заколебался, глупо улыбнулся. У него остались смешанные чувства от этого разговора. Он безропотно съел всё, что ему положили на тарелку, до последнего кусочка, но была б его воля, он отказался бы от еды вовсе. Но парень даже не спрашивал, боялся лишний раз окликать мужчину. Подростку тяжело было здесь находиться уже просто на физическом уровне. Густав поблагодарил за вкусную еду и вышел из-за стола. На пороге его остановил голос: — Ди, ты ведь не забыл помыть посуду? Густав развернулся и недоуменно посмотрел на свою тарелку. Вернулся и неуверенно взял её. «Ну конечно, если отец сам готовит, в доме у них слуги нет. Значит, в обязанности Ди входило… быть посудомойщицей?» Густав приближался к раковинке. Шел, как на гильотину. Он обязательно сделает непростительную ошибку по неопытности. Оглянулся. На него смотрели. Он взял мыло. — Ди, средство для мытья посуды ещё не закончилось, — подошел отец. Он железной хваткой взял сына. Подросток дернулся от прикосновения. Ему хотели сделать больно? Мужчина не намеревался его отпускать. Вместо того он сухими руками закатал ему рукава, чтобы тот не намочил их. Когда человек отошел, тогда Густав схватил пластиковую бутылочку с какой-то химозой, вырвиглазно яркой жидкостью. Прочитал сзади, как это использовать. Проглотил текст на скорости света, что могло показаться со стороны, что он не читал вовсе. Но подросток преисполнился и наконец намылил мочалку. Ещё дольше тарелку. Это была самая первая в его жизни и соответственно самая времязатратная тарелка. Первый блин комом, как говорится. Он совершил пару ошибок, но его за это не убили. Может быть, это действительно не отец? Это скорее папа.