Воспоминания о будущем

Хэви надел новую куртку. Есть карман слева на груди. Мальчик захотел доставать телефон оттуда и обрек себя на конфликт с собственным разумом и телом. По привычке клал гаджет в школьный рюкзак, сам того не замечая снова и снова. И удивлялся, когда трогал пустой открытый карман куртки. От сиюминутного страха ударило током. Вдруг забыл закрыть карман, вот и выпал? Останавливался… Затем решался снять портфель и проверить в старом месте. Выдыхал с облегчением. Перекладывал из рюкзака в карман на груди. Ближе к сердцу, так сказать. Но вновь забывался, и все эти махинации повторятся тогда по кругу. Хэви рассказывал свой сегодняшний день и попутно мог открыть рюкзак в поисках телефона. Закрывал и лез в карман, так как вспомнил, правда, с большим опозданием. Блондин наблюдал краем глаза постоянную эту суетню рядом, спросил, что случилось. Хэви пожаловался грустным голосом, всё рассказал брату. Когда вновь слышалось шебуршание, Густав сочувствовал, оправдывал Хэви в этот момент, а не осуждал, как это бывало обычно. Ведь у них схожая проблема. Руки, ноги работают сами по себе, на автопилоте. Человеческому телу не нужен разум… Оно будет выглядеть как человек и функционировать успешно, выполнять все повседневные дела. Человека внутри как такого уже нет. Рутина съедает, перемалывает через себя. Взаперти, безвылазно вчерашняя жара и духота утомляла Густава, одетого в строгий костюм, между прочим, даже у себя дома. Школы нет летом, поэтому причин выпускать юношу на улицу у родителей не было. Приблизительно блондин знал ответ на свой вопрос, если спросит разрешения пройтись. Он пренебрегал состоянием своего организма, ведь это мелочи. За пределами стен будет ещё хуже! Ждала пугающая неизвестность, взрослые с малых лет ему твердили об опасности большого мира. Ещё строить планы, как провернуть прогулку… Однако некогда рассуждать, когда дел по горло. Отец находил, чем занять и чтобы допоздна отпрыск сидел, развивался… После нескончаемой учебы у Густава отбивалось желание думать или как-то анализировать ситуацию. Жуть как хотелось завалиться спать, как раз на это оставалось время. Не ночью же убегать из окна по самодельной веревке из одеял?! А если она порвется, пока он спускаться начнет? Густав и так не высыпается, ночные прогулки усугубят положение дел, отнимут драгоценные крупицы сна. И ради чего всё это? Никто на улице его не будет ждать. Бродяга какой-нибудь около помойки отнимет часы да побьет, на этом всё закончится. Наступило завтра. Густаву нравилось вдыхать свежий морозный воздух, семимильными шагами догонять солнце в надежде уйти вместе с ним за горизонт. Самая близкая к планете звезда стала незамысловатым ориентиром, но выбранная цель недосягаема. Небесный свод начал переливаться золотом слишком быстро. Юноша аж смутился, ведь ещё вчера было лето. Теперь не то время года. Деревья и кустарники сбросили с себя зеленый наряд, переодевшись в платья невест. Подростки зашагали по дороге, по сторонам не было ничего, кроме редких кустов. Никаких зданий, перекрывающих обзор. На открытой местности лучше виден закат. Хэви потряс Густава за рукав: — Эй, гляди. Посмотри! Блондин с интересом повернулся туда, куда тычет пальцем рыжий ребенок. Приглянулся, сузил глаза: — Это что? — Это динозавр! — Не неси чуши, — юноша приблизился к объекту внушительных размеров. Ему понадобилось уменьшить расстояние, чтобы наконец понять: — Просто булыжник. От своих слов Хэви не отказывался. — По зубам сто пудов жрет мясо. Как думаешь, какого вида? Ну там аллозавр, тираннозавр… Густав ровным голосом предположил: — Булыжникозавр. — Возрастом 65 миллионов лет! Погиб в бою с таким же булыжникозавром, — радостно поддержал игру мальчик. — На черепе трещина, — приметил блондин. — Она не заросла никакой костной мозолью. Значит, погиб сразу после получения этого ранения… Хэви, знаешь почему здесь ещё один скелет будет? — Убить меня вздумал?! Чтоб слава за открытие целиком достались тебе?! — театрально рассердился Хэви. После того как сделал пару фото на телефон, мальчик вскарабкался на этот камень. Булыжник раскрасили граффити, поэтому тот выглядел как огромный череп доисторического ящера. Наверху Хэви встал на ноги и прошелся, как по подиуму, до его носа. — Блять! — И чуть не свалился из-за корки льда на камне. Сбалансировал, взмахнув руками. — Спускайся. Сейчас ты получишь точно такую же трещину. Густав забыл дома перчатки и держал руки всё время в карманах. Вытащил на холод длинные цепкие пальцы, чтобы ими схватиться за грязного мальчишку и осторожно спустить его вниз. Швагенвагенс не испытывал к мальчонку нежных чувств. Хочется творить добро людям, когда на душе птички поют. В состоянии эйфории Густав не замечал грязи и мусора, желтого снега. Грудой облаков заволокло красное небо. Здания к вечеру обратились в гигантов, чьи глаза по всему телу сверкали желтым, белым и даже фиолетовым. Внизу же первые этажи обычно занимали всякие кафешки и магазины. Вывески подсвечивались, у некоторых в названии заведения мерцала или вовсе не горела пара букв. Несмотря на опустившуюся ночь, город продолжал кипеть жизнью. «Так много машин… — дивился блондин, заглядываясь на них и выворачивая голову на те, что особенно ему приглянулись. — Несмотря на возросшее количество, автомобили будущего стали значительно тише». Кроме всемирной паутины интернета, игрулек-убивалок времени в общественном транспорте, умудрились впихнуть фонарик, фотоаппарат — и всё в одну маленькую коробочку… Но это всё в целом продолжали называть телефоном по той причине, что по нему изначально можно звонить. Похоже, что в гаджет был встроен ещё детонатор для взрывчатки. Тишину разорвал в клочья шум рок-н-ролла. На лице блондина вначале читалось удивление, приподнялись выразительные брови, глаза округлились. Замер, выпал в астрал. Но всего лишь на мгновение. Сразу потом Густав скуксился, словно съел кактус. Жаль, машины недостаточно громкие, чтобы заглушить. Люди обратили внимание на этот шум. Но прохожие сразу же теряют интерес, идут по своим делам. Больше всего осуждения на самом деле было получено от самого близкого человека. Выражение лица Хэви говорило само за себя. Для мальчика это попса, слишком простая и легкая по восприятию. Для Густава звучала она, наоборот, тяжеловато, вопиюще вульгарно… Но Швагенвагенс почувствовал на мгновение единение, точку соприкосновения: и тому, и другому это не нравилось. Очень жаль, что Хэви подобного совсем не разделял. Он не видел никакого Густава. Для него существовал только Ди, с плохим музыкальным вкусом. «Ты не подумай, я подобное не слушаю…» — хотелось выкрикнуть. И блондин ощутил себя призраком. Пустым местом. Поступал входящий вызов: «Ма». Скрежетал металл, будто ржавым гвоздем по стеклу… Безобразие перебивалось хоть немного ритмичными ударами барабанов. Густав начал тыкать пальцем на зеленую кнопку, чтобы ответить на звонок. Потом на красную, чтобы хотя бы прекратил издавать это… «Как выключить эту дуру?!» — ошибка в том, что надо нажать, впоследствии проведя пальцем в сторону, чтобы ответить на звонок. А не просто тык-тык-тык! Правильно сделать вышло чисто случайно в какой-то момент, когда Густав сжал зеленую кнопку. Он не понял как, но у него получилось. Блондин держал на некотором расстоянии от себя на уровне груди, копируя подростков, читавших переписку в социальных сетях. Густав за всем «новым, новороченным» даже не подумал поднести к уху, как если бы он говорил в трубку. Телефоны в его времена выглядели иначе, к тому же по ним нельзя было звонить, где захочется. На улице в определенных местах стояли телефонные будки. В любом случае этот в руках Швагенвагенса не был поставлен на громкую связь, но человеческий голос в какой-то момент становится четко слышимым: — АЛЛО, БЛЯТЬ! — З-здравствуйте? — юноша не решился приблизить его к уху. — ТЫ КТО? Странно… Мать не узнала своего ребенка? Чувствовалась разница. Несмотря на то что голос должен был быть сейчас один в один как у её сына, произносились слова совсем иначе. Во время разговора настоящий Ди не выражал эмоций и мог бы показаться даже равнодушным. На его фоне Густав изъяснялся громогласно, звучал как самый настоящий живчик. — Это Ди! — Густав использует чужое имя, искривляя губы. Женщина понизила громкость голос, и её плохо стало слышно, юноша был вынужден переспросить, додумался поднести устройство ближе к уху: — Что? — Вы где ШЛЯЕТЕСЬ? — повторила она. Блондин вопросительно посмотрел на Хэви. — Ди, ты оглох? — она больше не повышала голоса, но то, каким тоном задала вопрос, заставило встрепенуться сердце юноши. Как птица, намеревалось выпорхнуть, билось об грудную клетку. — Я посмотрю, короче, где мы… — ребенок расстегнул карман слева на груди. Разыгралось воображение, Густаву почудилось, что мальчик вынул оттуда собственное сердце. На самом деле, это был телефон в красном чехле. Сердце в руках Хэви загорелось. — Скажи, мы где-то на другом конце города. —Я не буду ЭТО говорить! — отдалив телефон от себя, тихо прошипел Густав. Глупо с его стороны оттягивать неизбежное. Все равно они не успеют моментально оказаться возле дома. Вновь прижал устройство к уху. — Алло? Слишком поздно. Мать не дождалась и звонила теперь младшему сыну. Рыжий мальчик принял посыпавшийся весь шквал негодования на себя. Родители предоставляли ребенку то, что блондин счел за плохое воспитание, но никак не за свободу. Она не в той форме, к которой Густав привык. Его же свобода заключалась в том, чтобы куда реже видеть рожи родных, всем недовольных. Дома он часто оказывался очень поздно. Зимой весь день проводил в стенах школы, а затем в музыкалке, эти здания стали для него вторым домом, где чувствовал себя в безопасности. И никто из родителей не мог точно знать, где он был всё это время, потому что сотовой связи раньше просто не существовало. Швагенвагенс не злоупотреблял своей маленькой свободой. Оставался всегда шелковым и законопослушным, просто чувствовал себя лучше, когда над ним не висел их надзор. Но всё изменилось с сегодняшнего дня. Даже на большом расстоянии от дома могли спросить по телефону, где сейчас юноша и что делает, — прямое нарушение личных границ, воспринимаемое очень болезненно человеком. Он единственный раз нарушил запрет — всю прогулку летел, окрыленный от счастья. Вот и результат. Теперь мир казался намного меньше… Пройден целый город, и сделано это на своих двоих. Подобные путешествия для Густава перешли из области фантастики во что-то реальное и весомое. Удручало лишь непроходимое чувство вины за потраченное впустую время. Юноше было хорошо, однако это неправильно. Непривычно осознавать, что за весь день не держал скрипки. Ничего сегодня не успел сделать. Самое важное, Густав не разблокировал свой телефон, при этом променял день на общение с рыжим мальчишкой, в результате которого не узнал ничего кардинально нового для себя. А вот на телефон приходили уведомления о сообщении от Дианы. Но парень не мог банально написать ей в ответ. Это очень грубо. Заблокированный телефон Ди пропускает хотя бы звонки, в этом случае он пароля не требует. Если бы не получилось принять вызов от матери, то возникли бы расспросы. Тогда бы вскрылось, что Густав не знает, как включить телефон. Это не сыграет в пользу юноши, рано или поздно кто-то из членов семьи Ди догадается, что Густав выдает себя не за того, кем по факту является. Хотя брат, отец, мать всего равно замечают, что Ди немного преобразился. Но главное, чтобы перемены казались не столь резкими и не выходящими за какой-то предел. Вопрос в следующем — где этот предел? Выслушав мамино бурчание, Хэви рассказав о своей прогулки с братом: — Прикинь, мы сегодня динозавра видели!.. Не живого, правда… Только его череп, я на него взбирался! Могу фотку кинуть. А ещё!.. — расплылся довольной рожей. Спросил у мамы, как дела у неё и у папы. — Она сказала, разворачиваться? — выпалил Густав, как только Хэви вложил телефон обратно в грудь. — Не. Она спрашивает, чё ты ей ничего? Ни бэ, ни мэ. — Я думал, она будет недовольна услышать, где мы находимся… — Так я спросил разрешения ещё, когда ты был в школе. Или ты уже хочешь домой? Густав призадумался. — Хэви, мы можем… — запнулся и сказал другое. — Нет, неважно. Нам надо назад. Хэви любит много рассказывать окружающим, в каких местах он побывал. Что известно ему, будет известно всем. В том числе отцу, который как-то связан с фамилией Швагенвагенс. Густав не знал, как мужчина отреагировал бы на то, что его сыновья направились к кирпичному дому под номером 37. «Хэви, можем пересечь заводской район, раз уж мы здесь. И выйти через парк к очень знакомым мне местам. И родной дом там же. Я не смогу согреться в родных стенах. Вход мне воспрещен как постороннему человеку. Я слишком сильно изменился. Но посмотреть издали. Узнать, что всё осталось там по-прежнему».