Омут прошлого

Екатерина Степановна

Катерина прикрыла дверь, повесила на вешалку плащ, после чего уселась перед зеркалом и развязала ленты на шляпке. До спектакля оставалось еще довольно много времени, она всегда приезжала в театр загодя. Если кто-нибудь из остальных актеров, статисток или даже сам директор выказывал изумление, мол, в этом же нет никакой необходимости, какой толк торчать в пустой гримерной несколько часов, она отвечала, что просто ей так удобно. — Помогает настроиться перед спектаклем, — говорила она. Интересующиеся, как правило, были удовлетворены этим ответом, в конце концов, могут ведь одной из лучших актрис, как нередко величали ее почитатели и даже критики, позволительно иметь свои милые, маленькие причуды. Катерина сняла шляпу, распустила волосы и взяла со столика расческу; причесываться она тоже предпочитала сама. Привычка, как говорят, вторая натура, а она с детства привыкла, что «прислуживать ей никто не обязан». Она частенько слышала эту фразу: Галя повторяла ее со злорадством, чуть только не сияя от удовольствия, Яков произносил эти слова тихо, при этом со злостью глядя на нее исподлобья, Петр Иванович — презрительно цедил сквозь зубы… Катерина вздохнула: вот опять вспомнились ей годы, проведенные в Червинке. Собственно, практически и дня не проходило, чтобы она не вспоминала обо всем, что было. Иначе, всякий раз думала она, и невозможно: какое бы ни было — это ее прошлое, от которого не убежать. — Барышня, вы уже здесь! — в гримерную вошла Сашенька, ее горничная, которая обычно помогала ей одеться перед спектаклем. — Мне ж как сказали, что вы уже приехали, так я со всех ног к вам. — Спасибо, Сашенька, — кивнула ей Катерина, — а сейчас помоги мне, будь добра! — она протянула ей расческу. Саша схватила ее и недолго думая принялась колдовать над прической, попутно пересказывая Катерине последние театральные сплетни: премьер Батурин рассорился с балериной Вересовой, потому что застал ее с каким-то гусаром, а мадемуазель Левкоевой, молоденькой статистке, которая была принята в труппу только в начале этого сезона, решено дать довольно-таки большую роль в новом спектакле. — Водевиль ведь новый готовят, барышня, — щебетала Сашенька. — Да, я знаю, — рассеянно ответила Катерина. — Вот! Директор, говорят, лично пообещал Левкоевой, что она будет играть сестру главной героини! А все почему? Катерина вздохнула: — Потому что на нее обратил внимание сам генерал Ростовский. Это, Сашенька, уже не новость. — Выскочка несчастная! — фыркнула Сашенька. — Где, скажите мне, глаза у этого генерала, или он по старости своей ослеп совсем? — Саша! — Катерина укоризненно покачала головой. — Это их дело… — Да ведь такими темпами она ж тут примой станет. Вон, уже нос задирает, словно барыня какая! — Доброго дня, дорогая Катерина Степановна! — мадемуазель Левкоева собственной персоной вошла в гримерную. — Однако же холодно сегодня, да еще дождь этот… Ненавижу дождь! Она уселась в кресло и приветливо кивнула Катерине в ответ на ее улыбку. Честно признаться, ей Настенька Левкоева нравилась, она была вежливой, безукоризненно воспитанной и вовсе не завистливой. Кроме всего прочего, она была немного наивной, считала, что попала, как она любила повторять, в сказку. Впрочем, ей ведь всего-то восемнадцать лет, и жизни она еще не видела. По слухам она происходила из довольно знатного, но совершенно обедневшего рода, почему, собственно, и вынуждена была поступить в театр. Ну а что касается связи с господином генералом, героем, отличившимся в Крымской кампании, то… можно сказать, ей и тут повезло. Во всяком случае, пока генерал увлечен Настенькой, она будет получать лучшие роли, купаться в обожании поклонников и читать о себе одни лишь хвалебные отзывы. А потом… потом либо найдет себе другого покровителя, либо, если не слишком тщеславна, будет довольствоваться небольшими ролями, либо же, как вариант, какой-нибудь щедрый антрепренер предложит ей контракт, и она отправится покорять провинциальные театры. Есть, впрочем, и совсем сказочный вариант: выйдет замуж, если и не за своего генерала, то за кого поскромнее. Дай-то бог, чтоб ей повезло, в который раз подумала Катерина. Неожиданно ей вспомнился вдруг Петр Иванович, который, влюбившись в актрису нежинского театра, совсем потерял голову. Он, ни от кого не скрываясь, публично демонстрировал свой адюльтер, и даже привел ту женщину в свой дом чуть ли не на другой день после смерти Анны Львовны. Позже, насколько Катерине стало известно, он женился на ней. Да и сама Катерина, если уж начистоту, было время, думала о счастливом замужестве со своим… поклонником и благодетелем. После смерти Андрюши она была совершенно потеряна, ей было больно и одиноко, а Андрей Александрович был невероятно добр к ней. Тогда она еще не знала, что его слова и хорошее отношение были ложью. Судьба, что ли, у нее такая — страдать от предательства и измены. Она уже всерьез верила, что на ней лежит какое-то проклятье, потому что стоило ей полюбить, она мигом теряла того, кто был ей дорог: Алеша, Андрюша, Любушка… Да еще при этом на пути всегда вставал тот, кто был для нее воплощением злого рока, приносил лишь беды и терзал ее измученную душу. Сначала таким человеком был Григорий Петрович, потом — Андрей Александрович. Ох, не к добру она вновь вспомнила двух этих мерзавцев! Как же ей хотелось забыть их навсегда, но увы, это не в ее власти, к сожалению. — … просит позволения вас увидеть, — вернул ее из прошлого обратно в настоящее голос господина Привалова, суфлера, который как раз заглянул в гримерную. — Меня? — переспросила Катерина. — Вас, — улыбнувшись, кивнул он. — Ваш самый преданный кавалер! — подмигнула ей Настенька Левкоева, и Катерина подавила тяжелый вздох. Она поднялась и решительно направилась к выходу. Разве можно забыть прошлое, когда оно само о себе напоминает! За что только ей такое наказание, чем она так страшно нагрешила, что господь ее карает столь сурово? И ведь наверняка не одна Настенька в курсе, поди, весь театр уж шепчется, что госпожа Райская крутит амуры с юным офицером, который моложе ее на целых девятнадцать лет. И никого не переубедишь, что, во-первых, ей даже и в страшном сне подобное не привиделось бы, а во-вторых, этот человек — последний, с кем она могла бы сойтись. Да будь ее воля, она к нему и на пушечный выстрел бы не подошла! Хотя, конечно, он-то ни в чем не виноват… — Доброго вам дня, Екатерина Степановна! — он ждал ее внизу у лестницы. — Доброго здоровья, дорогой Лев Петрович, — Катерина протянула ему руку. — Вы сегодня, я гляжу, рано! В самом деле, обычно он приходил на спектакли буквально за несколько минут до начала, а визиты наносил исключительно после окончания. С чего бы он вдруг решил изменить традициям?

***

Когда Андрей уже пошел на поправку, и миновала всякая опасность, Катерину известили о том, что против них заведена судебная тяжба по поводу Червинки. — Боже мой, да будет ли конец всем этим мучениям! — воскликнула она. — Ты не волнуйся, дорогая, — слабо улыбнулся ей Андрей, — мы не отдадим им имение. Оно принадлежит тебе по праву, я выкупил его на законных основаниях! Не я, так другой бы кто это сделал, а то и вообще по частям бы все распродали. Этот негодяй промотал все, что у него было, и ни гроша не уплатил по закладной. — Андрюша, — жалобно взглянула на него Катя, — я умоляю тебя, не настаивай! Ты не знаешь этих людей, они… Они способны на что угодно ради денег и своей выгоды. — Насколько я знаю, тот мерзавец, что тебя преследовал, пытался свети счеты со своей никчемной жизнью, а нынче ему одна дорога — на каторгу. Это в лучшем случае! А наследников у него нет. Какие вообще могут быть тяжбы? — Но тяжбу эту затевает не он, а его отец. А он еще хуже, Андрюша, поверь мне! Он на все пойдет, чтобы вернуть себе имение, потому что считает его исключительно своей собственностью. — Обойдется! — жестко ответил Андрей. — Что с возу упало, то пропало. Где он был раньше? — Андрей, — она взяла его за руку и взглянула ему в глаза, — я очень тебя прошу! Мне не нужен ни дом этот, ни… вообще ничего! Я там все равно жить не стану, просто не смогу. Слишком уж сильны там будут горестные воспоминания. — А твоя свобода? — в упор взглянул на нее Андрей. — Если Червинский оспорит купчую, как он собирается сделать, то получится, и ты, и все остальные вновь окажетесь в его власти! Ты думаешь я это допущу? Катерина закрыла лицо ладонями и вздрогнула: нет, только не это! Но пусть уж лучше они с Андреем не смогут быть вместе, нежели его жизни вновь будет угрожать опасность. Кто знает, не попытаются ли его вновь уничтожить? Конечно, вряд ли Петр Иванович решится на убийство, но с другой стороны… Да, сам он руки пачкать не станет, это уж точно, но он может поручить это кому-нибудь другому. Или как-то по-иному навредит им с Андреем. Он ведь ее всю жизнь ненавидел лютой ненавистью, смотрел как на полное ничтожество. Видимо, совесть мучила, это же он виноват в том, что случилось с ее родителями. Мать очень любила отца, и они собирались повенчаться и жить счастливо. Но тут вмешался Петр Иванович, который считал, что раз мать — его собственность, то обязана принадлежать ему. Во всех смыслах. Отец заступился за свою любимую, а в результате его отправили на каторгу. Мать же, не вынеся горя, умерла, а Катя выросла, не зная родительской ласки. Анна Львовна пожалела ее, думала искупить свою вину, а заодно и своего мужа, но она все равно не была Кате родной… А теперь, если Петр Червинский узнает, что именно Катерина стала владелицей поместья — даже и представлять не хочется, как он отреагирует. Самое малое — придет в ярость. Ей удалось убедить Андрея не упорствовать, пусть уж дело то, раз оно уже началось, идет своим чередом. Она ни минуты не сомневалась, что Петр Иванович, если понадобится, употребит все свои деньги, все свое влияние и добьется чего хочет. — Хорошо, — согласился Андрей, — но… я все равно просто так не сдамся. Ты останешься свободной, уж это я тебе обещаю! Он настоял на личной встрече с Петром Ивановичем, и тот, к вящему удивлению Катерины, согласился. Андрею тогда уже стало значительно лучше, и они с ним вдвоем поехали в Червинку. Катерина не вышла в гостиную, стояла у окна и смотрела на улицу. Она прекрасно видела, как подъехал к парадному входу экипаж Петра Ивановича, как он вышел, огляделся и, гордо вскинув голову, направился в дом. О чем они там говорили с Андреем, Катерина также не знала. Хотя ей и хотелось подслушать их разговор, но ее, чего доброго, могли бы заметить, а встречаться с Петром Ивановичем у нее не было никакого желания. Через некоторое время Катерина увидела в окно, как он вышел из дома, быстро спустился по ступенькам, после чего обернулся и поднял голову. Катерина, испугавшись, отпрянула от окна и через минуту услышала, как экипаж отъехал от крыльца. Больше она, к счастью, с Петром Червинским не встречалась. К зиме судебные разбирательства были завершены, Червинка вновь отошла прежнему хозяину, а Катерина с выздоровевшим Андреем вернулись в Киев. — О чем ты с ним говорил? — спросила она у Андрея вскоре после того, как все закончилось. — Ну о чем я еще мог говорить, — улыбнулся Андрей, — о тебе, разумеется. — Потребовал у него, чтобы он оставил всякие притязания в отношении тебя и остальных дворовых. Землю, дом, так уж и быть, пусть забирает. А вот тебя я ему не отдал бы ни за что! — И что же? — Как видишь, — он обнял ее за плечи. — Я пригрозил, что если он станет упорствовать, то я ведь могу и возобновить тяжбу, и тогда он потеряет вообще все. Надо отдать ему должное: хоть он на редкость неприятный и самодовольный тип, но явно не дурак. По сути, у него не было выбора. — Слава богу, — вздохнула она с облегчением, — надеюсь, больше я об этих людях не услышу никогда в жизни! — Это я тебе обещаю, Катенька! — Андрей еще крепче прижал ее к себе. И вот спустя много лет судьба вновь свела ее с семейством Червинских. Андрея уже не было живых, кроме него Катерина потеряла любимую дочь, плод их любви, пережила предательство человека, которого готова была считать другом, и круто изменила свою жизнь. У нее даже имя другое появилось…

***

Молодого человека, который всегда занимал кресла в центре первого ряда, она запомнила довольно быстро. Он приходил на каждый ее спектакль, громко аплодировал и преподносил ей роскошные букеты. В один прекрасный день он таки набрался храбрости и явился в гримерную после спектакля. Директор отрекомендовал юношу Катерине как одного из самых горячих почитателей ее таланта. Она еще усмехнулась тогда про себя: у этого «почитателя» еще молоко на губах не обсохло, а он уже за актрисами волочится. От скуки, что ли, мается? — Я счастлив познакомиться с вами, госпожа Райская! — он поцеловал ей руку и поднял на нее блестящие от восхищения глаза. — Вы и представить себе не можете, какое счастье доставили мне тем, что согласились принять меня! Я восторгаюсь вашим талантом, красотой вашей, статью и грацией! Вот уже который месяц покоя не знаю, поверьте мне. — Благодарю вас… — прервала она его восторженные излияния. — Лев Петрович Червинский! — склонив голову, произнес он, и Катерина вздрогнула. Этого ей только и не хватало! Впрочем, подумалось ей, может быть, это просто совпадение? — Мне приятно, господин Червинский, что вы так высоко цените мои более чем скромные способности. — О, вы себя явно недооцениваете, Екатерина Стеапановна, — покачал он головой. — Ваша игра заставляет сердце замирать от восторга! — Я рада, — улыбнулась она, — если это так. А вы, я гляжу, заядлый театрал, Лев Петрович, ценитель искусства? — Видимо, у меня это от матери, наследственное, так сказать, — улыбнулся он. — Она ведь когда-то и сама выступала на сцене. «А любовь и желание волочиться за актрисами — явно от отца!» — подумала Катерина. Если, конечно, он и впрямь сын Петра Червинского. Но вслух, разумеется, ничего не сказала. Он стал приходить чуть не каждый день, и при том не с пустыми руками. Его цветы и подарки всякий раз вызывали завистливые и в то же время восхищенные возгласы остальных актрис. Однажды он осмелел настолько, что пригласил ее отужинать вместе с ним. Катерина поначалу отказывалась, но он клятвенно уверил, что не станет посягать на нее, и ежели она думает, будто он настолько бесчестен и вероломен, то очень сильно заблуждается. Она приняла приглашение, и он действительно был с нею предельно вежлив и галантен. Тогда-то она и выспросила, кто он, откуда, и доподлинно выяснила: да, никакое это не совпадение, он — младший сын Петра Ивановича от второго его брака. — Выходит, вы родом из черниговской губернии, — еле заметно усмехнулась Катерина. — Да, там родовое имение моего отца и там моя семья. — Наверняка вам недостает их общества. — Разумеется, — улыбнулся он. — Но что поделаешь — служба. Впрочем, я надеюсь, что скоро смогу увидеться с ними, безумно соскучился по маменьке и Ларе. — Лара — это ваша сердечная привязанность, Лев Петрович? Не поверю, что вы, уехав из Чернигова, не оставили там разбитого девичьего сердца. И теперь бедняжка наверняка, выплакав все глаза, ждет милого своего друга. Лев рассмеялся, и Катерина отметила, что выглядел он при этом удивительно трогательно: какой же он в сущности еще мальчишка, — подумалось ей вдруг. — Что вы, Екатерина Степановна, — сказал Лев, — какая уж там привязанность! Где их взять-то, стоящих да красивых девиц в нашей глуши! Не знаю, конечно, может быть, у нас в Нежине они и впрямь есть, но я, увы, таковых там не встречал. А Лара — это моя сестра. Старшая сестра, как она любит меня поправлять. Мы с ней близнецы, знаете ли, и старше она меня всего-то на несколько минут. — Тогда я понимаю, как сильно вы, должно быть по ней скучаете. — Верно, мы ведь с ней все время вместе, с самого рождения. И чего мы только с ней не творили, каких игр и проделок не выдумывали в детстве. Ну а потом, сами видите, я уехал на службу, а она осталась дома с маменькой. — Им вас тоже не хватает, я просто уверена. — Знаете, Лара в свое время даже в пансион ехать отказалась, решила, что спокойно сможет доучиться дома. Она просто не захотела оставлять мать совсем одну, и я ее прекрасно понимаю. — А… отец ваш что же? — осторожно спросила Катерина. — Отец, — мигом погрустнел Лев, — умер, к сожалению. Нам с Ларой тогда всего десять лет было. — Мне… очень жаль, Лев Петрович, — тихо проговорила она. — Дело в том, — вздохнул Лев, — что один наш… родственник, так скажем, попал в очень неприятную историю: он оказался замешан в ужасный скандал. Это очень давняя и долгая история… Ну и мой бедный отец тяжело ту историю перенес, все ж таки родная кровь, как бы там ни было, и вдруг… Вот сердце его и не выдержало. — Понятно, — вздохнула Катерина, отведя взгляд. Она не стала говорить Льву Петровичу, что «родственник» тот целиком и полностью заслужил свою участь. Можно даже сказать, что слишком легко отделался: всего восемнадцать лет каторги за подлое убийство Алешеньки! Что же до Петра Ивановича, то, во-первых, он сам в той или иной степени виноват в том, что Григорий сделался таким чудовищем. Ну а во-вторых, стоит вспомнить и несчастную Анну Львовну, которая бесконечно страдала от вечных измен мужа. Она и погибла-то потому, что не смогла пережить очередного унижения, когда муж, никого не стесняясь, привел на семейный праздник свою любовницу. Так что, если подумать, его настигла божья кара, но разумеется, Льву Петровичу вовсе незачем знать об этом. Все ж таки, каким бы ни был, но Петр Иванович — его отец. И наверное он, как уж умел, любил его, своего сына, которого господь послал ему, дабы скрасить последние годы жизни. Да и сам Лев Петрович, это прекрасно по нему видно, почитал своего отца, как и подобает послушному сыну. Что ж, подумалось ей тогда, пусть пан Червинский покоится с миром, и да простит ему господь все грехи… И все же рядом со своим отпрыском Петр Иванович прямо-таки ангел во плоти. И если его Катерина могла бы простить, в конце концов, он ненавидел ее, верно, и всячески третировал, но не отнимал у нее любовь всей жизни. Напротив, он-то как раз был готов продать ее Алеше, и отпустить, как он выражался, замуж, потому что «Катька сама рвется, да и пора уж ей». Но вот что касается Григория, тут уж двух мнений быть не может! Ему она желала жить еще очень долго и мучиться — каждый день и каждое мгновение. Дабы он понял наконец, что натворил! Нет, его она точно никогда в жизни не простит! Все, что с ней случилось самого плохого в жизни — на его совести.

***

— Я заехал проститься с вами, дорогая Екатерина Степановна, — грустно улыбнулся тем временем Лев Червинский. — Наконец я получил позволение отбыть в отпуск, и потому уже завтра рано утром уезжаю домой. — Что же, Лев Петрович, — я очень рада за вас. Думаю, вы тоже довольны: совсем скоро увидитесь с маменькой и сестрой. — Вы правы. И все же, признаюсь честно, если мне и жаль кого-то покидать здесь, то это вы. Мне… будет очень недоставать вас, Екатерина Степановна! Я не успел вам сказать… очень многое. Впрочем, кто знает, может быть, мы еще и увидимся. — На все воля божья, Лев Петрович… Она долго смотрела ему в лицо, а потом протянула руку и провела ладонью по его волосам: какой же он еще ребенок, в сущности. Да ведь, если так посмотреть, он же по сути ровесник ее дочки! Если бы она осталась жива, бедняжка, была бы сейчас вот такой же юной и красивой девушкой. — Как знать, может быть, наши дороги и впрямь еще и пересекутся, Лев Петрович, — чуть дрогнувшим голосом произнесла она. А сейчас — идите! И думайте о том, что скоро обнимите своих родных. Ваша мать, я уверяю вас, наверняка ни одной ночи не могла уснуть спокойно, зная, что вы далеко, и вам могла грозить опасность. Потому что родное дитя — это самое дорогое, что только может быть у матери… — В таком случае, до скорого свидания, Екатерина Степановна. И пусть сегодня вас ждет успех! — Благодарю. До свидания, дорогой Лев Петрович! Она смотрела ему вслед, чувствуя, как вновь заныло сердце. Так бывало всякий раз, стоило ей вспомнить о своей милой дочери.

***

После того, как Андрей окончательно поправился, они уехали с ним и зажили счастливо и спокойно. Наконец-то, часто думала она в те времена, мы можем просто жить и наслаждаться покоем. Вскоре родилась их с Андреем дочь. Она назвала ее Любовью — в честь той любви, что была у нее с Андреем, и осветила всю ее многострадальную жизнь. Катерина не уставала благодарить бога за это благодеяние! Дочка была для нее светом в окошке, и они с мужем нарадоваться не могли на нее. Андрей обожал ее, он частенько баюкал малышку, рассказывал ей сказки… Когда Люба подросла, он без конца придумывал разные игры, бегал с ней наперегонки и казалось, сам превращался в ребенка. А потом судьба видимо решила, что хватит с Катерины Степановны Жадан счастья и любви. И в очередной раз больно ударила ее в самое сердце. Все началось с той треклятой фабрики. Зачем только Андрюше втемяшилось, что непременно нужно открыть ее? Сначала у него сорвалась сделка, владелец отказался продавать ему землю, и он принялся искать другого. Когда ему удалось все же найти подходящее место, он радовался, как ребенок, и потому решил ехать туда на ночь глядя. — Я успею встретиться с продавцом рано утром. Надо спешить, — убеждал он ее, — а то как бы кто не перехватил у меня и эту землю! Ей хотелось сказать ему, что лучше будет остаться дома, потому что ее мучило дурное предчувствие, но она промолчала… На обратном пути сломалось колесо, Андрей взялся сам помогать кучеру, а на улице как раз резко похолодало, пошел дождь со снегом. Катерина не отходила от постели мужа, который слег после той поездки в ужасной горячке, несколько ночей кряду, но к несчастью, ему уже нельзя было помочь. Доктор лишь разводил руками, говорил, нужно надеяться на чудо. Но чуда так и не произошло… Похороны Катерина не запомнила. Кажется, она кричала, что не хочет больше жить, раз эта проклятая жизнь все время отбирает у нее любимых, и пыталась броситься в могилу после того, как туда опустили гроб. Плачущая Ярина Дорофеевна, с трудом удерживала ее за плечи и повторяла, что видно так уж богу угодно, и надобно держаться. — Дочка… о дочке подумай, Катенька, милая ты моя! — повторяла Ярина Дорофеевна. Катерина обняла ее, вцепилась что было сил в ее воротник, и лишилась чувств. Дочь и впрямь стала для нее единственной отрадой в жизни, и она решила остаток жизни посвятить ей одной. И тут в жизнь ее вошел Андрей Александрович Тихвинский. Впервые она увидела его в тот день, когда он приезжал к мужу по поводу той сделки с покупкой земли. — Я совершенно очарован вами, сударыня! — улыбнулся он ей, когда Андрей представил их друг другу. — Вы — само совершенство! — Ах, вы мне, право, льстите, сударь, — отозвалась она. Через неделю после смерти Андрея он вновь нанес Катерине визит, дабы, как он выразился, выразить свои соболезнования. Ей было так больно, что любые слова поддержки явились бы отрадой. — Ваш муж был исключительным человеком! — вздохнул Тихвинский. — Да, — сквозь слезы улыбнулась она, — это правда! Вскоре визиты Андрея Александровича сделались ежедневными, он неизменно привозил подарки Любушке, возился с нею, и очень скоро она стала постоянно спрашивать, а когда вновь приедет господин Андрэ, как он ей представился. Катерину трогало его отношение к девочке, и потому она и сама относилась к нему с симпатией. Нет, она не любила его так, как Андрея, но все же, рядом с ним ее боль чуть притуплялась. И она благодарила его за это. Кроме того, он помог ей разрешить уладить все вопросы с наследством Андрея. Она, как его супруга, получила все капиталы, но понятное дело, и понятия не имела, что ей теперь со всем этим делать. — Вам делать ничего не придется, дорогая Екатерина Степановна, — убеждал ее Тихвинский. — Дела у пана Жадана отлично налажены, на всех предприятиях трудятся талантливые и честные управляющие. Вы просто живите так, как жили раньше… — Я бы хотела, чтобы все досталось моей дочери. Да и Андрей также хотел бы этого. А мне… мне самой ничего не нужно, Андрей Александрович. — Если вы настаиваете… И если подумать, это разумно: милейшая Любовь Андреевна станет завидной невестой, когда вырастет. — Вам надобно отвлечься, Екатерина Степановна, — принялся убеждать он ее после того, как все состояние было переведено на имя Любушки. — Может быть, мы с вами съездили бы в Петербург? Вы увидели бы, насколько он величественен и красив! Кроме того, только там и кипит жизнь. Что вам теперь делать тут, в этакой глуши? — Но как же моя дочь? — Катерина все еще колебалась. — Ну, за девочкой есть кому присмотреть, уверяю вас! Аглая Кондратьевна — человек надежный, она племянника моего выкормила, воспитывала его, ночей, как говорят не спала. Брат мой, Мишель, овдовел рано, сын у него остался. Смышленый, стоит сказать, мальчуган! Потом Мишель перебрался в столицу, а Аглая осталась здесь, не захотела своих родных бросать. Ну, я и взял ее в свой дом экономкой. Она позаботится о Любушке как о родной. Катерина уступила, чего до сих пор не могла себе простить. Хотя то время, что они с Андреем Александровичем провели в столице поначалу казалось ей волшебным. Он приучил ее носить дорогие наряды и украшения, и когда они выходили в свет, представлял ее как свою спутницу и дорогого друга. Катерина частенько ловила на себе восхищенные взгляды, поначалу она немного смущалась, ведь они с Андреем Александровичем были не венчаны. Впрочем, здесь никто не обращал на это внимания. Больше того, иные великосветские красавицы, как например Амалия Филипповна фон Берг, державшая салон, который Катерина с Андреем Александровичем посещали, считали, что мужу, буде он у тебя есть, вообще не должно быть никакого дела, с кем проводит время его жена. — Благо, у него есть свои дела, вот пусть ими и занимается, — беспечно улыбаясь, говорила она. Ее собственный муж, стоит сказать, вот уже без малого десять лет жил в Ницце с бывшей компаньонкой своей сестры, которая, по слухам, родила ему уже четвертого ребенка. Что же до самой Амалии Филипповны, то и она себе в «мелких радостях» не отказывала. Ну, а что до Катерины и Андрея Тихвинского, то их и вовсе очень быстро привыкли считать супругами. Андрей Александрович приглашал Катерину в театры, и она с самого первого раза была покорена. Дали бы ей волю, она каждый день ходила бы и наслаждалась, до того трогала ее актерская игра. Сопереживая несчастной судьбе героев драмы, или же радуясь счастливой развязке всех приключений героев комедий и водевилей, она будто бы и сама переносилась туда, и не на сцену даже, а в те стародавние времена, когда происходило действие. Выходила она из театра, чувствуя себя так, будто бы родилась заново. Словно все беды и горести разом покинули ее, и теперь у нее новая жизнь, в которой все будет хорошо.

***

Когда-то давным-давно, в прежней жизни, они с Анной Львовной посетили один раз нежинский театр. Катерине было тогда лет шестнадцать, и до того Анна Львовна даже и не заикалась о том, чтобы вывести Китти, так сказать, в люди. Но тут они поехали с нею в магазин за кружевом для рукоделия (в этом случае Китти всегда сопровождала крестную) и случайно им на глаза попалась афиша о премьере спектакля «Руслан и Людмила». Единственная, как говорилось в той афише, гастроль блистательной труппы господина Голубицкого из Костромы. Китти замерла около афиши, глядя на нее горящими глазами, так что Анне Львовне с трудом удалось увести ее прочь. Через пару дней за завтраком Анна Львовна будто бы между делом спросила у Петра Ивановича не слышал ли он о гастролях «блистательной труппы господина Голубицкого», об этом, дескать, чуть не весь Нежин говорит. Да и вообще, не стоит ли поехть в театр на днях, дабы лично убедиться, правдивы ли слухи. Петр Иванович, не отрываясь от своей утренней газеты, буркнул, что у него и без этих глупостей дел по горло, и в гробу он видал всю труппу во главе с неизвестным ему Голубицким. — Так значит, вы не поедете, Петр Иванович? — тихо спросила Анна Львовна. — И не подумаю даже, — отозвался он. — Я уже сколько раз вам говорил, Анна Львовна: в этот театр ваш ездить — только время попусту терять. Делать там нечего! — Ну, что ж, — вздохнула она, — как знаете. Но… с вашего позволения, мне бы хотелось посмотреть премьеру. Мы бы с Китти могли… — Да поезжайте, куда хотите, право слово, Анна Львовна, будто я вам запрещаю! — недовольно поморщился Петр Иванович, вновь закрываясь газетой, и давая тем самым понять, что разговор окончен. Анна Львовна радостно улыбнулась Китти и сразу же после завтрака отправила человека в Нежин, чтобы тот заказал для них билеты. Спектакль же, к сожалению, оказался донельзя скучным. Актеры бестолково метались по сцене, забывали слова, а премьер, исполнявший роль Руслана (несмотря на то, что был невысок, грузен и в весьма уже солидных летах) так и вовсе подшофе на сцену вышел. К середине действия он начал спотыкаться на ровном месте, глупо хихикал и вставлял время от времени между репликами крепкие словечки. К концу первого акта зрителей в зале осталось меньше половины. Они с Анной Львовной досмотрели до конца, но потом крестная сетовала, что лучше было бы уйти в антракте. — Все равно ведь никакого удовольствия от этой постановки. — Верно, они что-то не доработали, крестная, — вздохнула Катерина. Больше Анна Львовна в театр ее не возила, да и сама, надо сказать, не выезжала. Чем дальше, тем больше все мысли ее занимал сын: не случилось ли с ним чего худого, поскольку находился он в то время в действующей армии и давно не подавал о себе вестей. «Лучше бы он сгинул там навсегда», — думала теперь Катерина. Иной раз она стыдилась таких мыслей, все-таки грешно желать смерти человеку, даже такому, как Григорий Червинский.

***

Однажды на вечере у Амалии Филипповны Андрей Александрович попросил Катерину спеть гостям какой-нибудь романс. — Я хочу, чтобы все знали, каким волшебным голосом наградил тебя Создатель! — воскликнул он, целуя ей руку. — Что ж, раз вы просите, — улыбнулась Катерина, — извольте! Она села за рояль, заиграла и запела свою любимую старинную песню про терновник. Ту самую, которую она напевала тогда, сидя у реки, ожидая Алешу, думая при этом, что им предстоит попрощаться навсегда, когда он узнает о ее происхождении. Но вместо этого он сказал, что будет всегда любить ее и попросил ее руки… Эту же песню она пела и своей доченьке, когда та была совсем еще крошкой и лежала в колыбели. Гости пришли в восторг: мужчины расточали ей комплименты, дамы украдкой смахивали слезы. — Вы… просто бесподобно пели! — сказал ей один из гостей, которого чуть позже Андрей Александрович представил ей как директора императорского театра драмы. — Поверьте, уж я-то знаю, что говорю, вы могли бы украсить нашу сцену, если бы согласились… — Ах, что вы, сударь, — покачала головой Катерина, — где уж мне! А потом случилось самое страшное… Хотя поначалу беды ничто не предвещало: Андрей Александрович сделал ей предложение, и Катерина согласилась. Во-первых, она чувствовала себя немного виноватой перед ним, он столько сделал для них с Любушкой. А теперь она живет фактически за его счет, но при этом формально они чужие друг другу люди. — О, как я счастлив, что наконец-то вы станете моей женой! — воскликнул Андрей Александрович, когда она ответила ему согласием. До свадьбы оставалось всего ничего, но тут пришло то письмо. — Я… я даже не знаю, как тебе и сказать, дорогая, — почти шепотом проговорил Андрей Аленсандрович, пряча глаза. — Что… что произошло? — Катерина почувствовала, как у нее подгибаются колени. Его тон, дрожащие руки еле сдерживаемые слезы явно не сулили ничего хорошего. — Пожар… в имении случился пожар. Услышав эти слова, она задрожала, точно в лихорадке: — В каком имении? — В нашем. В Белоцерковке. Она почувствовала, что сейчас упадет в обморок. Ведь ее дочь, ее дорогая Любушка, осталась там! — Господи, но… как же… надеюсь, никто не пострадал? — с надеждой взглянула она на него. — К несчастью… Катя, Катюшенька!.. — он протянул к ней руки, но она отшатнулась и громко и протяжно закричала, поскольку сразу поняла, что было написано в том письме. — Нет, этого не может быть! Господь не может ее у меня забрать, не может, это… так жестоко! Я молю вас, Андрей Александрович, — она принялась целовать его руки, — скажите, что это неправда! Это ошибка! — К несчастью, все так, — тихо проговорил он, — управляющий пишет, что от печки голландской загорелось. Как раз в спальне Любушки… Царствие небесное бедняжке! Такая девочка светлая была! — Нет-нет-нет! — как заведенная твердила Катерина, пытаясь высвободиться из его объятий. В следующий же миг она лишилась чувств и больше о том дне ничего уже не помнила. Когда она пришла в себя, выяснилось, что прошло уже больше пяти дней. Все это время она лежала в страшной горячке, и доктора опасались за ее жизнь. «Не надо было меня спасать! — подумала она. — Была бы я сейчас рядом с Любушкой, с Андрюшей, Лешенькой, — со всеми, кого я так любила!» — А Андрей Александрович уехал в имение, — сообщила Катерине, ухаживающая за ней служанка. — Значит, скоро напишет вам, вот увидите. Однако же писем не было больше полугода, Катерина собралась уже было ехать в Чернигов, но тут ей написал брат Андрея Александровича. Оказалось, что когда он увидел, во что превратилось его имение, в которое он вложил столько денег, с ним случился сердечный припадок. Сейчас, слава богу, всякая опасность позади, но… к Андрею Александровичу вернулась жена, они помирились, а потом он де простит у дорогой Екатерины Степановны прощения, но просит забыть все, что было, и не более не искать с ним встреч. «Останки же бедной дочери вашей преданы земле, как и подобает, по христианскому обряду, мы день и ночь молимся за упокой души ее», — так заканчивалось письмо Михаила Тихвинского. Катерина порвала его и выбросила в печь. Предательство любовника теперь не имело совершенно никакого значения. Жизнь в очередной раз жестоко обошлась с ней: поманила счастьем, дала на мгновение потешиться, почувствовать себя любимой, а потом снова отобрала все самое дорогое. Сначала был Алеша, но его такое светлое и доброе чувство к ней подло растоптал и уничтожил Григорий Червинский. Потом — Андрюша, который спас ее, дал ей свободу, отогрел своей любовью. А теперь — Любушка, последняя память о муже, ее будущее и единственная отрада. — Зачем мне теперь эта жизнь? — плакала она. — Одного хочу: чтобы господь забрал меня поскорее! — Ну зачем вы так, милая? — утешала ее Амалия Филипповна. — Она единственная из всех знакомых Андрея Александровича навещала ее. — Господь всем испытания посылает исключительно соразмерно с величиной души. Значит, вы сможете все вынести, Екатерина Степановна! Надобно держаться, как бы тяжко вам не приходилось! Поверьте, я тоже… немало испытала в жизни, но поняла одно: туда, — она подняла глаза кверху, — всегда успеется. А здесь, несмотря ни на что, еще очень много всего, что может доставить какую-никакую радость. Амалия Филипповна пригласила ее провести лето в своей загородной резиденции в Павловске. — Тишина, свежий воздух пойдут вам на пользу, дорогая моя, соглашайтесь! — Но мне бы надобно в Чернигов! Я хочу… могилу дочери своей увидеть, поклониться ей. — Да ведь в имение Тихвинских-то вам теперь дорога заказана, Екатерина Степановна. Там жена его, семья… — Какое мне дело них, я хочу увидеть место, где покоится прах моей дочери! Я должна его увидеть! — Так ведь… могила только и осталась на земле. А дочь ваша теперь на небесах, с господом нашим! Что проку бередить душу, ведь кроме всего прочего, прошло уже столько времени! Вы лучше помолитесь за доченьку свою в церкви, а любовь и память о ней всегда ведь с вами будут! Да и слабы вы еще, милая моя, куда вам ехать. Чего доброго лихорадка вернется, дорога-то дальняя! Катерина поехала в Павловск, решив, подождать до осени, а там уж и решать, что делать. В доме у Амалии по-прежнему собирались гости, среди которых был и директор театров. В один прекрасный день он подсел к ней (на званых вечерах Катерина обычно скромно держалась в стороне), принес соболезнования, заговорил о том, что жизнь жестока, иной раз бьет в самое сердце, после же предложил помощь. — Я в прошлый раз правду вам сказал, сударыня, вам ведь надобно подумать, как жить дальше и на какие средства… А у нас вы жить станете, как говорится, точно у Христа за пазухой. И деньги иметь будете, и славу! Вас станут на руках носить, публика не останется равнодушной к вашему голосу! — Я… я подумаю, сударь, — ответила она. Катерина написала управляющему Андрюши, чтобы он узнал, какими средствами она располагает. Ответ ей пришел почему-то из банка: ей полагалось несколько тысяч, якобы это все, что осталось от состояния господина Жадана. Остальное удержано за долги, и даже киевский дом давно был заложен. Видимо, Андрюша просто не желал волновать ее, потому и не говорил, что дела у него шли не очень-то хорошо… В тот же день она дала знать директору театра, что принимает его предложение. Так Екатерина Степановна Жадан, в девичестве Вербицкая, окончательно умерла. Вместо нее появилась Екатерина Райская, известная и, как говорят, талантливая актриса. Директор относился к ней с поистине отцовской нежностью. Он помогал ей делать первые шаги на сцене, обучал всем премудростям актерского мастерства, а потом не раз и не два способствовал тому, чтобы она получала выигрышные роли, хотя дебют ее случился совершенно неожиданно и случайно. Прима совершенно неожиданно слегла в лихорадке прямо в день премьеры, а вторая актриса, которая ее дублировала, взяла да и уехала с каким-то кавалергардом. Директор рвал на себе волосы, потому что хоть и давали в тот день глупый и донельзя наивный водевиль про интриги в гареме турецкого султана, но на спектакле должен был присутствовать сам великий князь Константин Николаевич. Разумеется, скандал директору был не нужен, вот он и решился заменить приму никому не известной, тогда еще начинающей актрисой. Катерина, хоть и тряслась, как осиновый лист, но вышла в тот вечер на сцену. Как только она начала свою роль, то удивительным образом почувствовала себя уверенно и спокойно. Она и впрямь будто проживала жизнь бедной, влюбленной наложницы, жертвы интриг, которые ей подстраивали соперницы. Публика была сражена ее игрой, и очень скоро она заняла место первой актрисы. А через несколько лет уже и не мыслила себе жизни без сцены…

***

— Екатерина Степановна, ох, я с ног сбилась! — к Катерине, по-прежнему стоящей на лестнице, подбежала ее помощница. — Ваш выход ведь скоро, а вы до сих пор не одеты. Идемте же скорее! — Да, Сашенька, конечно, пошли! Ты уж извини, задумалась я. — А что, господин Червинский, уехал разве? — Да, дела у него срочные появились. — Странно, я думала, он на спектакль приехал, как обычно. — Домой он отбывает нынче, — улыбнулась Катерина. — Сашенька, скажи, нравится ведь он тебе, верно? — она и впрямь не раз и не два замечала, как вздыхает украдкой ее служанка, когда Лев Петрович являлся с визитом. — Что вы, Екатерина Степановна, — Саша покраснела, как вареный рак, — да разве ж я могу даже помыслить?! Кто я такая, чтобы мечтать о благородных господах? Он в мою сторону и не посмотрит, поди, только со знатными красавицами и знается. Да и невеста у него поди есть уже, маменька с папенькой наверняка сосватали, — Саша махнула рукой и, тихо всхлипнув, отвернулась. — Ну, извини меня, милая, — Катерина ласково погладила ее по голове, — пошутила я глупо! Ладно уж, давай поторопимся, а не то опоздаю еще на выход-то. — Екатерина Степановна! — уже у дверей гримерной ее перехватил директор. — Вот вы где! — Я буду готова через несколько минут, Алексей Аполлонович, не извольте беспокоиться. — Да я не о том, милая моя! — добродушно улыбнулся он. — Я насчет визита антрепренера Зайченко. — Ах, вот оно что, — Катерина открыла дверь гримерной и пропустила директора вперед. — И чего же он он хотел? Вчера на спектакле, как ей сказали, присутствовал этот самый антрепренер, а после прислал ей записку с просьбой о встрече. Она ответила решительным отказом, поскольку встречаться с незнакомцем в его номере в гостинице — увольте! Она не такая дура, чтобы купиться на столь дешевые уловки. — Он извинился за вчерашнюю бестактность и сказал, что хотел говорить исключительно о деле: он предлагает вам, а заодно еще и господину Батурину и мадемуазель Ермиловой, гастроли в Варшаве и Праге. А потом, как он сказал, вы могли бы дать несколько спектаклей на его родине, в Малороссии. В Киеве, Чернигове… Вы ведь и сами, насколько я помню, из тех мест, как и господин Батурин, к слову. — Да, — рассеянно кивнула Катерина, — все верно. В Чернигове, значит… Это совсем близко от Нежина. От Червинки… Неожиданно ей вспомнилась вдруг улыбка Льва Петровича, его чуть грустный взгляд и крепкое рукопожатие. Он сказал, что надеется на встречу. Странно, пока он был здесь, она гнала его, говорила, что меж ними нет и ничего не может быть, а теперь, когда он уехал, она вдруг поняла, что ей будет не хватать его общества. Все же он, несмотря на своих родителей и… прочих родственников, милый и добрый юноша. А кроме того, то самое имение Андрея Александровича находится именно в Чернигове. Значит, Катерина сможет побывать там и узнать наконец, где же покоится ее дочка! — Вы подумайте на досуге, время есть еще, — продолжал убеждать ее директор. — Гастроли те, как мне господин антрепренер сказал, в конце весны намечаются. Так что… — Я согласна, Алексей Аполлонович, — выпалила Катерина. — Можете так и передать ему. — Вы не пожалеете, Екатерина Степановна, я уверен, — директор поцеловал ей руку. — Вас ждет успех! — Благодарю вас! — Ну, не буду мешать, скоро ваш выход! — он еще раз улыбнулся ей и вышел. — Не пожалею, — тихо проговорила Катерина, — мне почему-то тоже так кажется. Что ж, если богу угодно будет, очень скоро она вновь вернется на родину, встретится там со своим прошлым: ни к чему больше бегать от него. А там… кто знает, что еще уготовила ей судьба, и что ждет ее в будущем.