Омут прошлого

Сергей Борисович

Уже в который раз он потер ладонями виски, точно у него болела голова, и закрыл глаза. Кой черт дернул его раскрыть рот?! Почему, ну почему он не сдержался, ведь столько лет молчал, и обязан был молчать дальше! — На что ты вообще надеялся-то, дурак? — прошептал он. И как теперь быть? Только собрать свои пожитки да отправляться восвояси… Отблагодарил, называется, своих хозяев, которые всю жизнь относились к нему чуть ли не как к родному.

***

На махорочный завод Сергей пришел больше пятнадцати лет тому назад. После смерти отца у него, старшего сына в семье, на руках остались мать, брат и две сестры. Денег у них почти не было, а тут еще брат решил вдруг жениться. Мать, помнится, уговаривала Бориса подождать, кто знает, вдруг завтра его страсть пройдет, и он найдет себе более достойную партию. Борис же стоял на своем, говоря, что никого другого ему не надо. Избранница его была актрисой нежинского театра, и стоит сказать, таланта ей было не занимать. Брат пару раз звал Сергея с собой в театр, убеждая, что стоит ему только увидеть прекрасную Полину Мирей на сцене, он поймет, какое же она на самом деле сокровище. По правде говоря, Полина и впрямь была замечательной актрисой. Она играла так вдохновенно, что не сопереживать ее героине было попросту невозможно, несмотря на то, что она исполняла отнюдь не главную роль, прима, известная на весь Нежин мадам Канатоходова, на ее фоне блекла и терялась. Страстный роман между Борисом и Полиной закрутился быстро и развивался прямо-таки стремительно. Уже через три месяца Борис объявил матери, что решил просить руки своей избранницы. Мать, конечно, вздыхала украдкой, что вместо скромной и тихой девушки он выбрал актрису, а ведь всем известно, какая у театральных прелестниц репутация, но все же вынуждена была смириться, потому что Борис стоял на своем. Сергей же поддержал брата, если он полюбил, так зачем чинить препятствия. Ну а всякие там слухи не должны их волновать. В конце концов, они живут не какие-нибудь там тёмные и смутные времена, когда актеров хоронили за оградой кладбища. Как-никак девятнадцатый век на дворе, посему давно пора забыть о подобного рода глупых предрассудках! Кроме того, Полина (на самом-то деле ее звали Пелагеей) оказалась скромной и доброй девушкой, и она искренне полюбила Бориса. Как, разумеется, и он ее. Словом, они поженились, сняли небольшую квартирку на окраине города, и зажили душа в душу. Борис честно трудился письмоводителем в почтовом отделении города, получал за свои труды, может быть, и не слишком много, но зато, как он любил повторять, честным трудом, а не разными махинациями. — И совесть потому у нас чиста, верно? — неизменно прибавлял он. В 1855 году у Бориса и Полины родился сын, которого нарекли Демидом, и в тот же год, ровно через четыре месяца после рождения внука, не стало матери Сергея и Бориса. Она давно уже страдала от легочной болезни, и доктора советовали ей поехать к морю. На то были даже отложены деньги, но мать отказалась, сославшись на то, что девочкам нужно приданое. Сестры и в самом деле вскоре вышли замуж и уехали из Нежина. Борис продолжал трудиться на прежнем месте, заработка его, пусть и с трудом, но хватало, чтобы прокормить семью. А вот у Сергея начались неприятности: он потерял свое место старшего приказчика в магазине тканей, где работал вот уже без малого пять лет. Хозяин разорился подчистую, и потому вынужден был сначала заложить, а потом и продать магазин. Сергей не стал жаловаться брату, потому что ему не хотелось отнимать кусок хлеба у маленького племянника, а Борис, узнай он обо всем, решил бы помочь. И вот в один прекрасный день Сергей встретился на улице с одним из бывших работников магазина, они разговорились, и тот пожаловался ему, что настали, по всему видно, трудные времена, так как довольно многие, казалось бы, богатые и удачливые торговцы разорились. — Вот и шурин мой тоже, наверное, вынужден будет новое место искать. Он раньше-то на махорочном заводе работал, но представь себе, хозяин его тоже вот-вот по миру пойдет. Правда, завод выкупил теперь новый хозяин, а это означает, что вскорости он заведет там свои порядки и всех погонит. — Да может быть, и не прогонит еще, — попытался утешить своего знакомого Сергей. — Поглядим, деваться-то некуда, — вздохнул приятель. Сергею же после того разговора пришла в голову поистине шальная мысль: раз новому хозяину будут нужны новые работники, то может быть… попытать счастья? И удача в самом деле улыбнулась ему. Петр Иванович Червинский, новый хозяин завода, взял Сергея сначала делопроизводителем в канцелярию, поскольку, как он выразился, тот жуткий бедлам в бумагах, который остался после прежнего владельца, нужно кому-то привести в порядок. Сергею это было не в новинку, и он быстро справился с этой работой, хотя ему и пришлось дневать и ночевать в конторе. Хозяин не мог не оценить подобного рвения и уже через несколько месяцев поставил его управляющим. — Я думаю, справишься, — кивнул он Сергею. — Постараюсь не подвести вас, Петр Иванович! — заверил его Сергей. Сергей привык работать на совесть, этому его учили родители, и он всю свою жизнь их заветы выполнял. Он не позволял себе ни лени, ни наплевательского отношения к делу, а потому следил, чтобы все работники исполняли свои обязанности, даже не думая при этом о каких-либо махинациях. Если он узнавал о том, что кто-нибудь из работников ленился, работал спустя рукава или того хуже, проворовался, он выгонял виновников безо всякой жалости и искал новых. Тех, кто привык работать как положено. Проверяя его отчеты, Петр Иванович всякий раз довольно улыбался, после чего говорил, что кабы все так работали, как Сергей, то он бы и горя не знал никогда. За все годы, что Сергей проработал на заводе только один единственный раз Петр Иванович в нем усомнился. Это был тот случай с опиской в расходной книге. Сергей прекрасно помнил тот день: он работал себе спокойно, как раз должны были прибыть новые поставки, когда приехал Петр Иванович вместе со своим сыном, который прежде никогда в конторе не появлялся. Петр Иванович с порога принялся кричать на Сергея, что тот, мошенник этакий, вздумал его обокрасть, хорошо, дескать, устроился, сплавляя налево остатки. Прежде, чем Сергей успел опомниться, Петр Иванович ударил его, прибавив при этом, что сейчас же отправит его в тюрьму и упечет на каторгу до конца дней. — Отец, отец, будет вам, — воскликнул сын Петра Ивановича, — зашибете еще его ненароком! Уволить его к черту, да и вся недолга! Сергею было не столько больно, сколь обидно: он же работает, не жалея себя, и даже в мыслях никогда не держал обмана! О чем он тут же и не преминул сообщить Петру Ивановичу. — Да неужто?! — воскликнул тот. — А это что, я тебя спрашиваю? — он раскрыл привезенную с собой расходную книгу и сунул ее под нос Сергею. — Да тут убытку на тысячу, кабы не больше! — Где? — не понял Сергей. — Вот! — Петр Иванович ткнул пальцем в одну из записей. — И вот! — Но… но это какая-то ошибка! — Сергей прекрасно помнил этот отчет о прибыли с продаж. И он доподлинно знал, какие цифры там должны быть написаны. Почему вдруг они оказались занижены, он решительно не мог понять. — Э, нет, милейший, — протянул тем временем сын Петра Ивановича, глядя на Сергея с плохо скрываемым злорадством, — это — подлог! Подсудное, между прочим, дело! — Да я… я вам сейчас докажу! — воскликнул Сергей, доставая из сейфа свои расходные книги и раскрывая их на нужной странице. — Вот, Петр Иванович, смотрите, вот тут и тут — все сходится! Остыв и, судя по всему, вновь начав мыслить трезво и хладнокровно, Петр Иванович внимательно просмотрел записи Сергея, после чего медленно перевел взгляд на своего сына. — А теперь, — продолжал Сергей, — идемте и сверим остатки. Потому что я требую! Я ведь не крепак какой-нибудь и не позволю пятнать свое имя! Я всегда работал честно и на совесть и потому… — Ну ладно, ладно, — перебил его Петр Иванович, — не горячись! Идем, покажешь… И если все там у тебя в порядке, то, — он вновь хмуро и, как Сергею показалось, с некоторым разочарованием, что ли, взглянул на сына, — пусть Гришка поучится, как дела надо вести! После того, как недоразумение было улажено, и Петр Иванович доподлинно убедился, что Сергей даже и не помышлял об обмане и подлоге, он велел сыну выйти и подождать его на улице. — Отец, я… — Сказал же, — в голосе его зазвенел металл, — у крыльца жди, я сейчас буду. Ну же! Ты это, Сергей, — после ухода сына проговорил он, глядя Сергею в глаза, — не серчай уж на меня, что эдак не сдержался. Ошибка вышла, сам не знаю, как так получилось. Недоглядел, видно… Извини! — Ну что вы, Петр Иванович, — смягчился Сергей. — Всякое ведь бывает… Он и по сию пору, честно признаться, так и не мог понять, откуда взялась тогда та досадная помарка и ошибка в записях. Он ведь всегда по несколько раз проверял все свои отчеты, да и Петр Иванович всегда просматривал их очень внимательно, все сверял не единожды, и уж наверное заметил бы еще тогда, когда Сергей принес ему те записи. А еще он не мог понять, что, собственного, плохого сделал сыну Петра Ивановича, которого и видел-то в тот день в первый и последний раз в жизни, что тот смотрел на него волком, и если бы взглядом можно было убить, Сергея не было бы в живых… Вскоре после того случая Петр Иванович уехал во Францию, наказав Сергею перед отъездом по-прежнему работать так, как он работал до сих пор, и следить за порядком. — Отчёты раз в полгода, как обычно, на парижский адрес отправлять станешь, я напишу потом… Да! — вспомнил он. — Если этот… сын мой, одним словом. Так вот, если он вдруг, паче чаяния, сюда нос совать станет, не говоря уж о том, чтобы даже заикнуться о прибылях, что завод приносит, то решительно укажи ему на дверь. Бояться не надо, скажешь — мой приказ. И ослушаться ты никак не можешь, понял? — Понял, Петр Иванович, не извольте беспокоиться. — Вот и хорошо! Слава богу, Григорий Петрович больше на заводе не объявлялся, и все было тихо и мирно. Через год, когда Петр Иванович вернулся, он не раз и не два хвалил Сергея за безупречную службу, что Сергею и помогло в итоге жениться на Танюше. Она была дочерью его соседа, не слишком-то удачливого, и потому не очень богатого торговца. Однако же, несмотря на более чем скромный достаток, папенька его ненаглядной обладал непомерной гордостью и тщеславием. Он полагал, что женихом его дочери достоин стать по меньшей мере князь, ну, или на худой конец какой-нибудь баснословно богатый золотопромышленник. Сергей три раза сватался к Танюше, но ее отец неизменно выставлял его за дверь, говоря, что на его жалованье можно только блох кормить. Отпустить дочь ютиться в полутемную мансарду, которую снимал тогда Сергей, он ни за что не согласится. Сергей уверял, что у него скоплено достаточно денег, и он может теперь позволить себе снять квартиру попросторнее, но упрямый отец Танюши стоял на своем. Они уже условились обвенчаться тайно, но тут Сергей получил от хозяина вознаграждение в целых восемьсот рублей. Он сразу же купил небольшой дом, оставшуюся часть отложил, как говорится, на черный день, и вновь посватался к своей зазнобе. На сей раз отец ее не стал чинить ему препятствий, то ли она сама резко поставила ему условие, что не пойдет больше ни за кого другого, то ли понял, что князей да богачей им все же не дождаться… Сергей с Танюшей повенчались и зажили, казалось, счастливо. Правда, к сожалению, спокойная жизнь длилась недолго: жена Бориса скончалась, оставив ему троих детей. Сам же он, не в силах справиться с горем, стал много пить, в результате чего его выгнали с работы, и он окончательно опустился. Сергей пытался воззвать к его разуму: он и ругал брата, и уговаривал, и даже угрожал, что если тот за ум не возьмется, он отберет у него детей, а самого отправит в лечебницу, но ничего не помогало. Кончилось все еще одной трагедией: Борис отправился однажды в трактир, много выпил, после чего ввязался в драку, его сильно избили да и бросили одного на улице. Была зима, и он попросту замерз насмерть… Племянников: десятилетнего Демидушку, восьмилетнюю Зиночку и трехлетнего Артемия Сергей забрал к себе. Татьяна была резко против, она говорила, что детей можно прекрасно устроить и в приюте, но он не мог их бросить. — Они же мои родные племянники, пойми! — убеждал он жену. — Вот именно, — говорила она, — племянники. Но не дети! Он не сердился на нее, наоборот — жалел. За те годы, что они прожили вместе, своих детей у них так и не случилось, и это доставляло жене немалые страдания. Чего она только не перепробовала, к каким только знахарям и колдунам не обращалась, но увы, ничего не помогало. Кончилось же все тем, что жена попросту бросила его. Оставила записку, что больше так жить не может, она дескать, не служанка ему и его детям, и пусть он больше ее не ищет. Соседи говорили, что она познакомилась с каким-то военным, и якобы он сманил ее, увез с собой, но так ли это, Сергей не знал… Именно в те дни, когда Сергей переживал свою семейную драму, он в первый раз и увидел Ларису Викторовну. Петр Иванович приехал тогда на завод в сопровождении своей жены и сказал, что отныне она станет помогать ему вести дела, и потому все, начиная, естественно, с Сергея, обязаны ее слушаться точно так же, как и хозяина. Жена Петра Ивановича была еще довольно молодой и очень красивой женщиной. Неудивительно, подумалось тогда Сергею, что хозяин в свое время настолько обезумел от страсти, что женился повторно чуть ли не на другой день после того, как овдовел. Знать, не хотел потерять такое сокровище, ведь чего доброго, у него могли и увести ее… О скандале том тогда многие судачили: дескать, простая актриса настолько вскружила голову пану Червинскому, что он ради нее позабыл обо всем на свете. Сергею не было, разумеется, никакого дела до всяких там досужих сплетен, но теперь он думал, что на месте Петра Ивановича тоже готов был бы на любые безумства ради одних только зеленых глаз этой красавицы. Хозяйкой Лариса Викторовна оказалась не менее строгой и требовательной, как и ее супруг. Она столь же зорко следила за тем, тщательно ли и качественно выполняется работа, и не давала спуску тем, кто выказывал небрежение, лень и непочтительность. Очень скоро на заводе стали поговаривать, что с Петром Ивановичем-то легче было договориться, нежели с пани Червинской. Но она лишь посмеивалась и говорила, что у нее очень хороший учитель, и она, как прилежная ученица, всего лишь следует его заветам. Сергей знал, что в последнее время хозяина все чаще стало подводить здоровье, и потому в последние полтора года он очень редко появлялся на заводе, окончательно отдав все в руки своей супруге. Лариса Викторовна старалась изо всех сил, чтобы работа завода, как и раньше, была бесперебойной и безупречной во всех отношениях, во многом потому, что ей не хотелось лишний раз волновать и расстраивать мужа. И Сергей, как мог, старался помочь ей в этом. Ну, а вскоре хозяина не стало, и Лариса Викторовна осталась одна, полноправной хозяйкой всего состояния Петра Ивановича. — Одно дело, когда пани поручения мужа выполняла, — шептались на заводе, — но чтобы совсем уж тут верховодить стала — это просто ни в какие ворота! — Да почему? — Только и недоставало, чтобы у нас тут баба всем заправлять стала! — Кому-то что-то не нравится? — спросил Сергей, случайно услышавший этот разговор. — Да… нет, — тут же смешался тот «смельчак». — Ну так насильно на работе никого никто держать не станет, — покачал головой Сергей. — Где дверь, ты знаешь, а хозяйка уж без тебя не пропадет, это я тебе точно говорю. Да и место не простоит, желающие завсегда найдутся. — Да я же ничего… — Ну тогда, чтобы я больше не слышал подобных речей, понятно? — Вы во всем на меня можете положиться, дорогая пани Червинская! — уверял он Ларису Викторовну. Через десять дней после смерти Петра Ивановича она заехала в контору, справиться о том, все ли в порядке и, как она выразилась, чтобы заняться делом, иначе оно, чего доброго, совсем придет в упадок. Сергей не узнал ее: глаза, которые прежде были такими лучистыми, теперь потухли, казалось, даже цвет их изменился, они были уже не ярко-зелеными, как прежде, а серыми. Улыбка также навсегда покинула ее красивое лицо, и вообще она словно разом постарела на добрый десяток лет. — Знаю, — кивнула она. — Вы всегда были верным и преданным человеком, Сергей Борисович. — Я приношу вам самые искренние, глубокие соболезнования, пани Червинская, — сказал он. — Царствие небесное Петру Ивановичу… — Благодарю вас, Сергей Борисович! — тихо проговорила она. — Я понимаю, вам… нелегко сейчас. — Но надо держаться, да, я знаю, — вздохнула она. — Что ж, давайте займемся нашими поставками, подрядами и отчетами. Думаю, — губы ее чуть дрогнули при этом, — Петр Иванович одобрил бы… — Конечно, — грустно улыбнулся ей Сергей. С того дня прошло уже больше пяти лет, и с каждым днем Сергей все больше и больше восхищался Ларисой Викторовной. Он прекрасно видел, как тяжело ей было после смерти мужа, но она, собрав все силы, шла, что называется вперед, дабы сохранить и приумножить то, что она от него получила, ради того, чтобы достойно вырастить своих детей и дать им все, что и полагается иметь людям их положения и происхождения… Она не сломалась, не поддалась разного рода слабостям, и это вызывало у него уважение и восхищение. Нет, Сергей ни на что не надеялся. Кто он, и кто она в конце-то концов, Сергею казалось, что просто любить ее молча, издали — этого вполне достаточно. Она была для него недостижимой мечтой, с тем же успехом можно любить, к примеру, солнце в небе, луну, далекую-предалекую звезду… И вдруг черт знает, что на него нашло. Не хватало еще, чтобы об этом прознали остальные служащие! Сразу ведь слухи поползут, и бог весть, что могут выдумать, какую грязь, дай только повод, давно известно: на чужой роток не накинешь платок. Ему-то самому было, разумеется, глубоко наплевать, но вот допустить, чтобы его несдержанность и глупость могли как-нибудь навредить Ларисе Викторовне, попросту не мог. «Господи боже, — думал Сергей, — да был бы жив Петр Иванович, он бы убил меня на месте! И был бы прав!»

***

Лариса Викторовна, как обычно, просмотрела все бумаги, удовлетворительно кивнула, поскольку все отчеты были, как всегда, безупречны. Затем она подписала необходимые счета, отдала распоряжение по поводу поставок товаров в лавки и, поблагодарив, как это водилось, Сергея за работу, собралась уезжать. Он подал ей плащ, улыбнулся и поцеловал руку. — До скорого свидания, Сергей Борисович, — кивнула она ему. — Всего вам доброго, Лариса Викторовна, — отозвался он. — Ах, да! — она хлопнула себя по лбу. — Совсем из головы вылетело: мы же с вами не сверили счета за прошлый месяц. Помните, там были небольшие расхождения… Ох, у меня в последние дни голова совсем иным занята! — пробормотала она. Сергей вопросительно взглянул на нее: — У вас… случилось какое-нибудь несчастье, не дай бог? — спросил он. Не было ведь в том большой беды, не перешел он еще тогда границ. Они много лет уже были знакомы, поэтому он и забеспокоился. — Нет, что вы, — ответила ему Лариса Викторовна, — никакого несчастья, но просто Лёвушка, знаете ли, через два дня уезжает в Петербург, и все мои мысли только об этом. — Ах, вот оно что, — кивнул Сергей, — понимаю вас, пани. Мой старший сын (он давно уже называл племянников, взятых на воспитание совсем крошками, своими детьми) полгода назад уехал в Киев, я отправил его в ремесленное коммерческое училище, так теперь у меня постоянная головная боль: как он там. Пишет, конечно, но… — Как любит повторять моя кухарка: малые дети спать не дают, а большие дети — сам не заснешь, — улыбнулась Лариса Викторовна. Сергей вдруг шагнул к ней, взял за руку, крепко сжал и заглянул ей в глаза: — Лариса Викторовна… — только и мог прошептать он, после чего поднес ее ладонь к губам. — Я… — слов попросту больше не было. Он вновь поднял на нее взгляд, чувствуя, что буквально тонет в ее глазах. — Я хочу, чтобы вы знали: вы всегда можете доверять мне! — он сделал еще шаг, оказываясь таким образом так близко от нее, что ему было достаточно всего лишь положить руку ей на плечо, чтобы крепко прижать к себе. Он подался вперед, готовый уже на самое настоящее безумство: прижаться к нежным, таким манящим губам и целовать ее. Целовать до полного умопомрачения! И пусть бы весь мир вдруг рухнул и перестал существовать, ему наплевать! Лариса Викторовна тем временем моргнула, отпрянула назад, мягко отдернула руку и еле заметно покачала головой: — Давайте все же сверим наконец те счета, Сергей Борисович, — спокойно проговорила она. — Да, — еле справившись с голосом, отозвался он. — Конечно. Извольте, — он поклонился и направился к сейфу, где лежали необходимые бумаги.

***

Всю ночь Сергей не спал, терзался от раскаяния и клял себя за несдержанность. Как он мог настолько забыться? Как ей теперь в глаза смотреть, и что она о нем станет думать? Что он — потерявший стыд и совесть, неблагодарный проходимец, который ничего умнее не придумал, кроме как задурить голову и окрутить свою хозяйку, потому что положил глаз на все ее миллионы. И пусть это неправда, но… никто и никогда, начиная с нее самой, не поверит ни во что другое. Хуже всего то, что она теперь напрочь перестанет доверять ему, и от этого больнее всего. Нет, решил Сергей, нужно непременно объясниться с Ларисой Викторовной. Убедить, что он ни в коем случае не хотел смутить ее покой, просто на него нашло какое-то умопомрачение, но подобного никогда больше не повторится. Если она окажется настолько великодушной, что простит его, все останется как прежде. Он же не семнадцатилетний сопливый юнец в конце-то концов и прекрасно умеет держать себя в руках. Он, как и раньше, будет счастлив тем, что исполняет свои обязанности так, что никто не может ни в чем его упрекнуть. Ждать, пока хозяйка приедет на завод он не стал, собрался и сам поехал в Червинку. — Мне бы пани Ларису Викторовну повидать, — сказал он управляющему в ответ на его изумленный и недоуменный взгляд. Когда Тихон открыл ему дверь, то сразу, не поздоровавшись даже, спросил, не случилось ли чего ужасного, раз Сергей Борисович приехал лично, да еще в столь ранний час. — Ничего не случилось, но… просто дело очень срочное, Тихон Авдеевич. Если пани не слишком заняты, то мне бы хотелось поговорить с нею. — Разумеется, проходите, — Тихон пропустил его в дом. — Вы пока в гостиной обождите, я пойду доложу. Пани сейчас у Льва Петровича, сборами заняты. Ах, да, вспомнил Сергей, ее сын должен вот-вот отбыть в столицу… Опять он, кажется, не вовремя, и судя по всему, прямо сейчас совершает еще большую глупость. — Сергей Борисович? — воскликнула Лариса Викторовна, войдя в гостиную и увидев его. — Что-нибудь стряслось?.. — Нет, вы не переживайте, Лариса Викторовна, на заводе ничего непредвиденного не произошло. Там все в полном порядке! Просто дело в том, что мне бы надобно поговорить с вами. Это… это очень важно, поверьте мне! — при этих словах Сергей невольно покосился на портрет Петра Ивановича, висевший прямо напротив входной двери. Лариса Викторовна вздохнула и вновь, как и вчера, еле заметно покачала головой: — Что ж, раз так, давайте тогда пройдем в кабинет, думаю, там нам будет удобнее. Прошу вас! Он покорно пошел за ней, чувствуя себя при этом и впрямь нашкодившим мальчишкой, которому предстоит сейчас извиниться перед строгим учителем, перед отцом, или же перед хозяином за плохо выполненную работу. — Прошу, располагайтесь, — Лариса Викторовна указала ему на кресло, стоящее напротив ее рабочего стола. — Итак?.. Сергей откашлялся, вновь бросил взгляд на портрет Петра Ивановича над камином (интересно, у Ларисы Викторовны в каждой комнате в доме висят портреты покойного супруга?) и, набравшись наконец смелости, взглянул ей в лицо: — Я бы хотел… попросить прощения за вчерашнее, Лариса Викторовна. Если вы подумали что-то плохое, то… совершенно зря, уверяю вас. Это всего лишь недоразумение, я не должен был так себя вести! И я совершенно не понимаю, как это могло случиться! — В самом деле? — в упор взглянула она на него. — Поймите, я… — Я давно уже все поняла, Сергей Борисович, — тихо проговорила она, по-прежнему пристально глядя на него. — И вам вовсе не за что просить прощения. — Господи! — он отвернулся и прикрыл глаза рукой. В самом-то деле, глупо было бы считать ее столь недальновидной и слепой. Выходит, она просто принимала, так сказать, правила игры, что еще ей оставалось делать. Ну зачем он все испортил?.. Молчал бы себе дальше! — Сергей Борисович, — грустно улыбнулась тем временем Лариса Викторовна, — я хочу, чтобы вы знали: прежде всего, мне тоже… очень нелегко! Я ведь прекрасно понимаю, как вам трудно, но ничего, ничего, поймите, не могу с этим поделать. — Лариса Викторовна, я пришел только для того, чтобы извиниться за мою выходку и сказать, что никогда больше я не позволю себе перейти границы. Подобное не повторится, клянусь вам! — Я верю вам, — таким же тихим и печальным голосом продолжала Лариса Викторовна, — но по большому счету, вам, как я уже сказала, не за что извиняться. Разве властны мы над своими чувствами? — Чувства, — вздохнул он, — должно обуздать, когда ты знаешь, что они никогда не получат отклика. И… мне всегда это удавалось, потому что я давно уже не ребенок и не верю в сказки. Надо же быть круглым идиотом, дабы осмелиться даже мечтать о взаимности… Потому что я — не ровня вам. И потому что вы — достойны лучшего! — Сергей Борисович, — Лариса Викторовна встала и отошла к окну, — вы… не совсем правы. Я — последний человек, который стал бы обращать внимание на подобного рода предрассудки. Один человек научил меня, что ими можно и пренебречь, тем более, ради собственного счастья. Ради большой любви… Да, собственно, я не была бы сейчас той, кем я являюсь, если однажды мы с Петром Ивановичем не осмелились пойти против всех условностей. Так что, дело совсем не в них. Сергей, затаив дыхание, слушал ее, любуясь при этом ее профилем, освещаемым утренним солнечным светом, пробившимся сквозь задернутые портьеры. — Но в таком случае, Лариса Викторовна… О, если бы я мог… надеяться, — прошептал он, — хоть самую малость, я бы… Я на что угодно готов, чтобы составить счастье ваше! — В этом-то и загвоздка, Сергей Борисович, — вздохнула она. — Я верю вам. И меня… очень трогает ваше участие. Больше того: вчера, когда вы невольно выдали свои чувства, я поняла, что… могла бы, пожалуй, подать вам надежду. Потому что я очень благодарна вам за все, что делали и делаете для нашей семьи, за вашу верность, за… любовь вашу. Но это было бы неправильно, и прежде всего — по отношению к вам. Потому что вам, Сергей Борисович, этого было бы явно не достаточно. Он просто ушам своим не верил: она могла бы… ответить ему взаимностью? Неужели чудо все-таки возможно?! — Если бы была хоть какая-то надежда для меня, Лариса Викторовна, то не было бы на земле никого счастливее меня. — Вот потому я и говорю, что по сути, для нас с вами нет никакой возможности. — Но вы же сами только что сказали, что мое положение — это не препятствие для… нас. Она медленно повернулась к нему, и вновь, в который раз уже за сегодня, печально улыбнулась: — Дело вовсе не в вас. Дело во мне! Мне нечего предложить вам, кроме признательности за долгие годы преданности и уважения за труд ваш. Но вам ведь нужно совсем иное! И потому остается только верить, что однажды вы встретите ту, которая действительно полюбит вас. Потому что вы, как никто, достойны этого. Я же… я просто не смогу!.. — Вы так сильно его любили? — вопрос этот вырвался у него прежде, чем Сергей успел прикусить язык. Лариса Викторовна вновь отвернулась к окну: — Нет, — уверенно ответила она. — Нет, Сергей Борисович, я его не любила. Я люблю его. И ничего уже не изменится! В свое время он… вошел в мою жизнь, чтобы остаться со мной навсегда. Я очень быстро поняла, что он — моя настоящая жизнь и мое счастье, а все, что было до него — пыль, песок… мираж! А сейчас… Что же, пускай его больше нет здесь, — она огляделась кругом, точно искала кого-то, и еле заметно улыбнулась, задержав взгляд на портрете Петра Ивановича, — но он по-прежнему со мной, во мне: в мыслях моих, в душе… В сердце. Даже если я впущу в свою жизнь кого-то еще, я не смогу, как бы ни старалась, забыть его. Потому что все равно стану сравнивать. А с ним, так уж вышло, никто, никогда не сравнится! Это сильнее меня, поэтому… Простите! — Это вы меня простите, Лариса Викторовна, — он приблизился к ней, поцеловал руку и вновь отошел на прежнее место, где стоял. — Я должен был знать это. В сущности, я ведь понимаю вас, как никто. Примите же заверения в моей искренней признательности и… дружбе. Другом вашим, надеюсь, я могу быть. — Я, безусловно, буду рада иметь такого друга, как вы, Сергей Борисович, — она вновь протянула ему руку. — В таком случае, — улыбнулся Сергей, — мне пора. На заводе ведь так много дел! — Завтра я непременно приеду в контору, и… я жду отчетов по закупкам и продажам из лавок. — Помню, — кивнул он. — Все будет как нужно, Лариса Викторовна. И… передайте поклон и наилучшие пожелания Льву Петровичу. — Благодарю вас, Сергей Борисович! Доброго вам пути! Уже садясь в экипаж, Сергей вновь оглянулся, посмотрел на запертые двери, ступеньки крыльца и спешащих куда-то по своим делам работников. Он вздохнул и велел кучеру трогаться в путь. И все-таки, подумалось вдруг, на душе стало чуть легче. Пусть чувства его так и остались без ответа, но он ведь и не ожидал иного. По крайней мере теперь Сергей точно знал, что изначально был прав в своих предположениях. Но ведь и для него точно так же ничего не изменится, он просто-напросто не сможет перестать любить ее. Что ж, значит, как он и предполагал, остается довольствоваться малым: быть ей другом, оберегать ее по мере сил, поддержать, если ей вдруг понадобится помощь, чтобы она всегда и во всем могла на него положиться. Если вдуматься, это ведь тоже счастье…