Омут прошлого

Тихон

Дождь, который, как зарядил три дня тому назад, так и лил практически без остановки, свое дело сделал: размыл дорогу, и потому коляска два раза чуть было не застряла в непролазной грязи. Пришлось бы тогда повозиться, вытаскивая ее, а потом на ночь глядя тащиться пешком до дома, но слава богу, все обошлось. Тихон снял промокший плащ прямо на крыльце, встряхнул его, после чего вошел в дом. Переодевшись, он направился на кухню и справился у Павлины насчёт ужина. — Так вон, — кивнула она на стоявшие на плите горшки, — ничего не остыло еще. Садись, я сейчас положу тебе. Умаялся, чай? — участливо спросила она, пододвигая ему тарелки. — Устал, это верно, — кивнул Тихон. — Но с божьей помощью все, что наказывали, исполнил. Надо было бы, конечно, доложиться… — Так некому докладываться покуда, — вздохнула Павлина. — Уехали пани в Нежин, сказали до завтра вряд ли вернутся. И Ларочка с нею. — Случилось чего, не дай господи? — мгновенно встревожился Тихон. Павлина вздохнула: — Александр Васильевич, говорят, плох совсем. Вот-вот богу душу отдаст, бедняга, ну, пани наша поехали к нему. Тихон кивнул: — Да, — вздохнул он, — жаль его, конечно… Он всегда таким добрым был. Пан наш тоже уважал его. — Они давно друг друга знали, — отозвалась Павлина, принимаясь за мытье посуды. — Вот как Пётр Иванович, земля ему пухом, сюда жить приехал, так они и свели знакомство. Да, — помолчав, прибавила она, — еще и Косач Фёдор Семёнович тогда жив был, с ним тоже они приятельствовали… — Старшего Косача-то я помню, — кивнул Тихон. — Как-то раз они с Петром Ивановичем на дуэль пана Шефера вызвали. Я ж сам тогда письмо и отвозил к этому… ну, который то ли сгорел, то ли сбежал. К Суслову. — Да уж, Шефер тот еще был… негодяй. Да и Суслов ему под стать, хоть о покойниках плохо и не говорят. — Были времена!.. — вздохнул Тихон. — Что поделать! — в тон ему проговорила Павлина. Отужинав и поблагодарив добрую кухарку за заботу, Тихон направился к себе. Раз хозяйки нет, то он решил пока привести в порядок все записи, дабы завтра не пришлось тратить на это время и сразу же предоставить Ларисе Викторовне полный отчёт. Ну а потом он ляжет спать, потому что на ногах стоит уже с трудом. Раньше-то, конечно, сил у него поболе было, к чему скрывать, а нынче годы-то уже не те. Да, время… оно летит так стремительно, что вот, оглянуться не успеешь, как подойдет старость, а потом и вовсе — настанет час собираться в дорогу. Туда, откуда никому не дано вернуться… — Тихон Авдеевич, вы уже вернулись? — Арина, горничная пани Ларисы Викторовны, стояла около лестницы в передней и, казалось, специально ждала его. — Да уже с полчаса как, — улыбнулся он ей, — а что случилось? — Ничего, — пожав плечами, отозвалась она, — просто я хотела узнать, не было ли писем. Хозяйка волнуется. Тихон кивнул, мол, понимаю: — Я в Нежин на почту не успел, Аринушка, извини уж! Но коли срочная корреспонденция прибыла, так ее уже доставили бы. А раз нет… Завтра с утра съезжу лично, дабы пани, да и ты с нею вместе, — со вздохом прибавил он, — не переживали зазря. Арина опустила взгляд, кивнула и пробормотав слова благодарности, поспешила удалиться. Тихон же посмотрел ей вслед и глубоко вздохнул: да, вполне возможно, Арина также переживает за свою хозяйку и молодого пана, Льва Петровича, который давненько уже не писал матери и сестре. Но куда больше, Тихон был в этом уверен, Арина волнуется из-за Савелия. Тот ведь отправился вместе с молодым паном, сказал, что будет рядом, и ежели чего, завсегда ему поможет. Удивляться тут не приходится: Савелия Пётр Иванович нанял ходить за сыном, когда тому было года четыре. Тот свои обязанности исполнял безукоризненно, и Льва Петровича любил и заботился о нем, точно о родном. Позже, когда Лев Петрович вырос и перестал нуждаться в дядьке, Савва остался при нем и исполнял уже обязанности камердинера. Что же касается Арины, то она появилась в Червинке, когда Петру Ивановичу удалось вновь вернуть себе поместье после того, как Григорий Петрович заложил его, а потом не смог уплатить по закладным. Пётр Иванович вернулся в родной дом после довольно долгого отсутствия (сначала он почти год прожил за границей, а потом была та самая судебная тяжба) вместе с молодой женой и детьми. Новая хозяйка наняла в скором времени и новую прислугу, тем более, что многих, кто жил и служил в Червинке ранее, уже не было, они разошлись кто куда. Арина же служила Ларисе Викторовне очень давно, еще с тех самых пор, когда та была совсем юной, и разумеется, пани взяла ее с собой. Сам же Тихон тогда еще был старшим лакеем, хотя хозяин очень быстро стал поручать ему дела, которые впору решать было управляющему. Но так как управляющего на тот момент в Червинке не было, приходилось, как Пётр Иванович говорил, своими силами справляться. Тихону понравилась Арина. Она была доброй и скромной, но при этом не давала себя в обиду. Если вдруг у нее возникали какие-либо разногласия хоть с той же Павлиной, она не желала уступать, говорила, что не позволит «себя третировать, тем более — невесть кому». — Да вы не расстраивайтесь, — увещевал ее Тихон. — Наша Павлина обидеть вас не хотела, просто… ей трудно перестроиться. Сами видите: порядки теперь другие, хозяйка — тоже. — Ну так передайте ей, милый мой, — усмехнулась Арина, — пусть, как вы изволили выразиться, перестраивается побыстрее! Потому что я не позволю ни грубости, ни пренебрежительного отношения ни к барышне своей, то есть, к пани Ларисе Викторовне, ни к себе, ясно? — Вы не извольте беспокоиться, я и сам буду следить за прислугой, дабы все было как должно. С моей же стороны, заверяю, никогда не позволю себе неподобающего поведения. Арина улыбнулась ему тогда и протянула руку. Он пожал ее, прибавив при этом, что надеется, они станут друзьями. А вскоре понял, что хотел бы быть ей не только другом. Она, впрочем, напротив, не выказывала ему симпатии, относилась и впрямь как к доброму знакомому. После того, как хозяин назначил его управляющим, к учтивости прибавилось еще уважение и почтение к нему, как к старшему. Именно тогда Тихон хотел уж было предложить ей руку и сердце, но заметил, что она неравнодушна к дядьке молодого паныча, которого как раз тогда только-только взяли в дом. Один раз он застал Арину с Савелием на веранде, они сидели рядышком на скамейке, и он протянул ей маленький, скромный букетик ромашек и коробочку с конфетами, купленными, судя по всему, в нежинской кондитерской лавке. Арина, засмущавшись, поблагодарила его, после чего чмокнула в щеку и убежала в сад. Тихон же, вздохнув, побрел назад в дом. — Опоздал ты, дуралей! — пробормотал он себе под нос. Савелий, как он заметил, также был неравнодушен к Арине. Он ухаживал за ней, дарил время от времени нехитрые и недорогие подарки вроде нового расшитого платка или гребня, или тех же сладостей. Летними вечерами они часто сидели на веранде и разговаривали… Как-то раз Тихон спросил у Савелия, отчего же он не сделает Арине предложение руки и сердца, раз она ему мила. — Так разве ж я ей пара, Тихон Авдеевич? — вздохнул Савелий. — Что я ей могу предложить-то, кроме любви своей? Но ею, увы, сыт, как говорится, не будешь. У меня же нет ничего, даже и имени… Вздохнув еще раз, Савелий поведал, что он родился в родовом поместье пана Трегубова под Полтавой, в семье панского конюха. Впрочем, очень быстро хозяин забрал мальчика к себе в дом и сам воспитал его вместе со своими детьми. В возрасте двенадцати лет Савелия приставили к младшему сыну пана, которому тогда было три года. Тот исполнял при нем обязанности то ли няньки, то ли лакея, а заодно проходил с панычами и курс наук. Так Савелий научился читать, писать, считать, говорить по-французски и даже немного танцевать, стрелять и ездить верхом. Когда ему было пятнадцать пан выписал ему вольную, как он сказал, за верную службу, прибавив при этом, что отныне он может идти куда хочет и будет в состоянии сам зарабатывать себе на жизнь. — Это все, что я могу для тебя сделать… сынок, — тихо проговорил он, тяжело вздохнув. — Я вам по гроб жизни благодарен буду, пан, — ответил Савелий, — но позвольте мне тут остаться. С вами. Он продолжал исполнять прежние свои обязанности, делая вид, будто и не было того разговора, хотя, конечно, он многое понял… А через два года после этого пана вдруг хватил удар, и он скончался. Старший сын его, которому отошло практически все имущество, сразу же выставил Савелия за дверь. — Отца больше нет, а значит, и тебе тут делать нечего, — сказал он. — Довольно уж мы терпели в своем доме напоминание о его… грехе! — поддержал его средний брат. — И о том, как ужасно он обошелся с матушкой, — прибавила сестра, единственная дочь пана, в которой тот души не чаял. Лишь младший брат пытался вступиться за Савелия, на что ему было сказано, что коли он хочет, может также убираться на все четыре стороны. Савелий в тот же день собрал вещи и уехал. Потом он добрый десяток лет служил по богатым домам: был и камердинером, и гувернером при юных панычах. Именно так он и в итоге и оказался в Червинке. — Разве ж пойдет приличная девушка за какого-то байстрюка без роду, без племени? — грустно закончил он свой рассказ. — Ну… с лица воды не пить, — неуверенно проговорил Тихон. Он хотел было прибавить, что понимает Савелия, как никто другой, и вообще, как оказалось, у них много общего, но не стал…

***

В раннем детстве, еще когда Тихон жил в деревне, он как должное воспринимал безраздельную любовь к нему матери и некоторую холодность, а иной раз и откровенную строгость, не сказать жестокость, отца. Вот сестёр, особенно же старшую из них, Устинью, отец обожал. Он вырезал малышкам из дерева игрушки, мастерил кукол, и никогда, даже когда бывал в подпитии, не повышал на них голоса. Тихон же постоянно попадал батюшке под горячую руку: то кувшин разбил, безрукий, то сорняки не прополол в огороде, лентяй, то младшую сестру обидел, грубиян. После отец хватался за хворостину, и Тихону приходилось совсем не сладко. Мать, пока жива была и здорова, заступалась, конечно, но отец не желал ничего слушать и, случалось, ей тоже доставалось. — Нечего его трогать, что тебе дитё малое сделало? — кричала на отца мать. Тихон же тем временем прятался за занавеской в кухне. — Он ослушался меня! — ответил отец. — Я велел хворосту принести и печь протопить, а он что? Вздумал играться во дворе с котятами, а потом еще и огрызался, мол, ничего такого не сделал. Ишь ты, нашелся мне тут барчук какой! Будет впредь знать: я не желаю кормить лодыря! Или… это ты ему в голову вбиваешь, что он тут господин, и все ему прислуживать обязаны?! Ну, погоди у меня, поганка, я тебя проучу! Вслед за этим послышался грохот: на пол полетела со стола глиняная посуда, а отец схватил мать за шиворот, ударил ее по щеке, обозвал паскудой и гадюкой, а после с силой оттолкнул ее, отчего она отлетела в угол. — Будешь знать, как перечить мне, своему мужу! — прогремел отец. — И выродка своего чтобы не смела защищать и заступаться за него, если виноват — получит! Дурь-то из него я выбью! А не то отдай его обратно… — Замолчи! — мать закричала так громко, что голос ее сорвался за визг. — Что ты несешь, совсем уже мозги пропил! Все они твои, слышишь, твои дети! — А ты мне досталась чистой и невинной, да? — вновь послышалась возня, и Тихон, выглянув из-за занавески, увидел, что отец грубо схватил мать за руки, поставил ее на ноги, а потом вновь замахнулся на нее и ударил по лицу. — Ты прекрасно знал, — закричала мать, вытирая слёзы рукавом рубахи, — где я была! И? Ты позарился на те деньги, да?! А потом, когда они все вышли, ты… — Сейчас же закрой рот! — Это ты замолчи! И не смей больше бить меня и моего сына, понял? Иначе… — Что, пойдешь да пожалуешься ему? — А вот и пойду! Может быть, хоть так избавлюсь от тебя, пьяницы проклятого! Отец громко рассмеялся: — Будто станет он тебя слушать, да тебя и на порог-то не пустят! Когда уже до тебя, дуры набитой, дойдет только: он тебя бросил, вышвырнул, как ненужную, грязную тряпку! И кто тебя подобрал после этого, кто тебя от грязи и позора спас, а? Говори! Молчишь, дрянь? То-то же! Забыла, как мне из-за тебя ворота дёгтем мазали после свадьбы, но я все стерпел и защитил тебя! А ты, тварь неблагодарная, теперь еще и морду воротишь да огрызаешься. — Да чтоб ты сдох уже, спаситель! Ишь ты, какой смелый! Да, конечно, как почуял, что денег получишь, так ты сразу добреньким стал, говорил, мол, никому не дашь в обиду. А как кончились они, так ты по-иному запел! Да только все равно ты — ничтожество! И ты ногтя его не стоишь, понял? Его я любила, а тебя — ненавижу. Ненавижу, понял? — Ну я тебе это припомню ещё, сучка чёртова! Тихон готов был уже под лавку спрятаться, потому что отец не любил, когда ему говорили что-либо наперекор, а ещё он всерьёз испугался за мать, ведь отец наверняка за такую дерзость изобьет ее до полусмерти. Однако же отец просто расколотил ещё один кувшин и ушел. — Опять в шинок побежал, гад! — всхлипнула мать. — Когда ж он захлебнется только? — продолжала причитать она, качая колыбельку младшей сестрёнки Тихона, Оксаны. Тихон выбрался из своего убежища, подошел к матери и обнял ее. Она же взяла его за подбородок, долго вглядывалась ему в лицо, потом поцеловала в лоб и ласково потрепала по волосам: — Сынок ты мой милый! — прошептала она, смаргивая слёзы. — Не будь никогда таким, как этот пьяница! — Я ни за что не буду, мама, вот увидите! Вам больно? — спросил он, осторожно дотрагиваясь до щеки матери, где уже наливался синяк. — Нет, Тиша, это не больно. Другое… оно больнее! — тихо прибавила мать что-то совсем уж непонятное. Вскоре после этого матери не стало. Перед этим у Тихона родился младший брат. Его самого тогда вместе с сёстрами выставили в сени, где они просидели всю ночь, вздрагивая от криков, доносившихся из-за запертых дверей. Отец, узнав от повитухи, что родился мальчик, обнял ее и на радостях отправился праздновать. Явился он сильно навеселе уже ближе к вечеру, а матери к тому времени сделалось совсем худо. Тётка Агриппина, местная знахарка, пришла, посидела с матерью некоторое время, а потом поманила отца пальцем и что-то тихо сказала ему. К утру все было кончено… Отец пил по-чёрному несколько недель после похорон, Тихон сидел с сестрами, как мог ухаживал за ними, а младенца забрала соседка Пелагея, которая сама недавно родила, и потому могла помочь кормить мальчика. Собственно, с того дня так и пошло: отец большую часть времени проводил в деревенском трактире, являлся домой уже затемно и заваливался спать. Детей подкармливали, чем могли, сердобольные соседи, они же пытались воззвать к разуму Авдея, но он лишь огрызался в ответ и говорил, что теперь им видно край пришел. — Денег нет совсем, земля не родит… Детей — мал мала меньше, не прокормить мне их, видать, помирать пора пришла. — Так работай! — говорили ему. — На земле ж трудиться надо, чтобы она родила. А там и деньги появятся. — Да как теперь без моей милой Акулинушки жить? — начинал плакать он. — Ты бы при жизни ее так звал да берёг, — покачала головой старая Агафья, еще одна соседка. Прошло лето, наступила осень, дни становились все холоднее, в селе уже собирали урожай, подсчитывали сколько надобно уплатить оброку пану. Отец же по-прежнему пропадал в трактире чуть не целыми днями. Соседи уже и рукой на него махнули, иной раз только стращали отца, что вот оброк не заплатит, так его мигом забреют в солдаты, а детей распродадут кого куда. Отцу же все было как с гуся вода. Тем холодным осенним утром Тихон накормив вчерашней кашей сестёр, кое-как укутал их чем мог, дров в доме не было, и вышел во двор. Он прошелся взад и вперёд по двору, после чего направился к изгороди в дальнем углу, решив выломать несколько веток, надеясь хоть как-то растопить печь. Или, размышлял Тихон, можно пойти к тетке Пелагее и попросить дров у нее, хотя… она ведь и сама не жирует. Он совершенно выбился из сил, стараясь разломать плетеную изгородь, и, утомившись, уселся прямо на землю. Вдруг с улицы послышался звон бубенчиков, и неподалеку от дома остановилась коляска. Тихон приподнялся и, открыв от изумления рот, уставился на новенький панский экипаж, на кучера в теплом сюртуке и шляпе и особенно на господ, выбравшихся наружу. Тот, что был чуть ниже ростом, уже почти полностью седой, держа в одной руке свою шляпу, другой показывал на видневшиеся за деревьями поля, и что-то говорил второму, который был моложе, выше ростом, в шляпе, кожаных перчатках и держал в руках трость с блестящим набалдашником. Он выслушал все, что говорил ему вполголоса его собеседник, а после обернулся, оглядел двор и приблизился к изгороди. — А это чье ж подворье? И отчего такое… убогое? — спросил он. — Так Авдея Бондаря же, Пётр Иванович, — отозвался седой. — Ах, вот как… — Акулина-то родами померла этим летом, ну а Бондарь, видать по всему, опять запил. — Понятно. Вот что, Ефим… Он не договорил, потому что собеседник его вдруг заметил сидевшего на корточках, притаившегося за покосившейся изгородью Тихона: — Ты чего это там, малец, спрятался, а ну-ка, иди сюда, живо! — позвал он его. — Иди, иди, не бойся! Тихон встал, приблизился к господам, быстро сообразил, что надо им поклониться, а после, как завороженный уставился на трость и блестящую золотую цепочку часов господина в шляпе и перчатках. — Ты кто ж такой-то? — спросил он тем временем у Тихона. — Тихон я… пан. — Старший сынок Авдеев, — прибавил Ефим. Пан же продолжал молча разглядывать его, потом еле заметно покачал головой и отвернулся. — Батька-то где твой? — спросил у Тихона Ефим. Тихон в ответ зябко передернул плечами и неопределенно махнул рукой: — Ушел утром еще, пане, не знаю я… Должно, в шинок пошел, а может, еще куда. — Ну, что я говорил! — обрадованно воскликнул Ефим, обращаясь к пану, который по-прежнему стоял и с задумчивым видом смотрел куда-то в сторону. — Все спустил в трубу, поганец, все, что ему изволили… — Ефим, — перебил его пан, — ты дай ему чего-нибудь. А то ж смотреть больно: на дворе холод собачий, а мальчишка в драных башмаках. И поехали давай, об этом же после поговорим. — На, держи! — Ефим протянул Тихону несколько монет. — Да пана благодари, дурень! Тихон снова поклонился, сжав при этом монеты в кулаке, а Ефим вместе с паном тем временем забрались обратно в свою коляску и уехали. Деньги Тихон спрятал тогда под половицей, где он хранил свои самые дорогие вещи: маленькую расписную деревянную лошадку, уже порядком облезлую, которую ему подарила мать, когда еще он был совсем малышом. Он не хотел, чтобы сестры нашли ее и сломали… Еще там было несколько ровных блестящих камушков, которые Тихон с деревенскими мальчишками нашли на берегу реки, и самое ценное сокровище — красивая брошь с блестящими красными и зелеными каменьями. Мать ее хранила, как зеницу ока, без конца перепрятывала, дабы отец не добрался и не пропил. — Потом тебе перейдет, сынок, — говорила она ему иногда. — Чего-нибудь она да стоит, но я ее ни за что не продам. А ты уж тогда, после… как хочешь! Когда уже лежал снег, в один прекрасный день к дому вновь подъехал панский экипаж. На сей раз Ефим приехал в сопровождении молодого человека, несколько похожего на него лицом, и которого звали Яковом. Отец на сей раз был дома, а главное — трезв. — Ефим Евсеевич, — опешил он, увидев на пороге панского управляющего, — вы… милости просим! — Некогда нам тут рассиживаться, — ответил за него Яков. Ефим же, прихрамывая прошел на середину кухни и огляделся. — Сынок-то где твой? — Сынок… Тишка! — крикнул отец. — Здесь где-то, где ж ему быть? Тихон выбрался из своего укромного уголка за занавеской, подошел в отцу и, как в прошлый раз, во все глаза уставился на Ефима. — Пан наш, Пётр Иванович, милость тебе оказывает, — проговорил тот. — И сынка твоего мы потому забираем с собой, — усмехнувшись, сказал Яков. — За… зачем? — не понял отец. — Неужто ж и впрямь детей моих пан продать надумал? Так я… я заплачу все, что задолжал, обещаю, клянусь вам, Ефим Евсеевич! — Больно надо! — фыркнул Яков. — Много ль выручки будет с них, куда они годные-то, малые ж ещё совсем! — Служить в доме, при господах, станет, — махнув сыну рукой, чтобы замолчал, перебил его Ефим. — Не переживай, будет как сыр в масле. — А, ну коли так, то — забирайте уж! Понял, Тишка? — повернулся к нему отец. — Панам прислуживать станешь. Гляди там! Ну, ежели что не так, то уж вы там его поучите, как следует. — Тут уж мы как-нибудь без твоих советов обойдемся, — хмыкнул Яков. — Ну, давай, в самом деле, — прикрикнул он на Тихона, — собирайся да поехали. Не до ночи же тут торчать! Дважды просить его было не нужно, поэтому Тихон наскоро оделся, забрал из тайника материну брошь, и, собственно, именно так он оказался в Червинке. Поначалу-то он, конечно, робел, мало ли, что его ждёт. Но очень быстро убедился: ничего страшного нет и быть не может. Раньше всего, Ефим велел Павлине накормить Тихона как следует, а потом распорядился справить ему, как он выразился, приличную одежду. Уже на другой день Яков отвел его к хозяину, разъяснил, что отныне ему придется время от времени выполнять поручения пана, делать все, что он скажет. — Понял? — строго спросил он. — Если что не так — берегись, получишь, что за ослушание полагается. Ну а будешь толковым да послушным… — Да будет уж, не пугай его сразу-то, — усмехнулся Пётр Иванович. — Но в общем-то Яков, конечно, прав, — прибавил он, взглянув на Тихона. — Вы, пан, не извольте беспокоиться, — вспомнил он вдруг, как давеча к хозяину Ефим обращался, — я ж не дурной какой, все понимаю. — Ну, добро! — улыбнулся Пётр Иванович. — Ступай же покуда. Все поручения Тихон изо всех сил старался исполнять на совесть, и хозяин был им доволен. Нередко он, к вящему удивлению все того же Якова, который стал к тому времени управляющим, одаривал Тихона деньгами или же еще какими немудрёными подарками вроде пары лишних краюх хлеба, которые Тихон тут же отправлял отцу и сестрам. Деньги же он аккуратно складывал в деревянную шкатулку и прятал ее под подушку. Один раз Яков заметил у него ту самую материнскую брошь. Как на грех, Тихон достал ее, в недобрый час, и принялся рассматривать. Изредка, когда его слишком уж одолевала тоска по матери, он вынимал украшение из тайника и любовался им. — Ах ты, поганец малолетний! — напустился на него Яков, схватив при этом за ухо. — Пригрели сиротку, а ты вон чего! Воровать задумал?! — Я ничего не крал, Яков Ефимович, Христом Богом вам клянусь! — побожился Тихон. — А ну, пойдем-ка прямо к пану, уж он разберется, а потом… Я сам тебя выдеру так, что год сидеть не сможешь! — Я не крал, — повторил Тихон, смело взглянув в глаза Петру Ивановичу, — это мамки моей, покойницы. — Ври, да не завирайся! — фыркнул Яков. — Откуда у грязной крестьянки этакое украшение! В хлеву, что ль, нашла? — Не знаю! — крикнул Тихон. — Да только она велела беречь ее. Единственная память у нее была… об чём только — не знаю. — Врёт же, Пётр Иванович, и не краснеет! Дозвольте я уж его попотчую! — Яков! — пан попросту отмахнулся от управляющего. — Покажи! — велел он Тихону и протянул руку. Вздохнув, Тихон отдал ему злосчастную брошь. Пан удивленно приподнял брови, потом молча рассматривал ее несколько минут, а после протянул обратно Тихону. — Ну, раз по мамке память, — сказал он, чуть улыбнувшись при этом, — так береги, да смотри не потеряй! — Да как же, Пётр Иванович? — изумился Яков. — Ведь… — Оставь его в покое! — отозвался хозяин. — Он правду сказал. — Но… — Ты со мной спорить, что ли, собрался? — прищурился Пётр Иванович, и Яков мгновенно замолчал, потупился и пробормотал, что все исполнит в точности, как пан велел.

***

Тихон был безмерно благодарен хозяину и за то, что поверил ему, и за хорошее отношение, за то, что предоставил ему кров и дал работу. Честно говоря, он никогда не понимал тех, кто за глаза ругали хозяина и говорили, мол, и скупердяй-то он, каких мало, и до денег жаден, и безжалостен бывает, если что не по его, то пощады не жди. Нет, отчасти-то кое в чем люди правы были. Хозяин действительно был строг, и если узнавал о серьезных проступках, вроде того, что кто-нибудь, к примеру, скотину загубил почём зря, или того хуже, проворовался, то тут уж три шкуры с виновника спустили бы. Ну так ведь то ж за дело! И прежде пан всегда старался разобраться, виновен на самом деле человек или нет. Да, провинившихся по головке не гладили, ну а если разобраться-то, что делать? Коли виноват — так отвечай. Тихон же со своей стороны от хозяина не видел ни несправедливости, ни излишней жесткости. Напротив, тот же Яков сколько раз недовольно кривился, мол пан слишком уж цацкается с каким-то оборванцем, чего ранее за ним никогда не водилось. — И с чего бы это? — шипел управляющий. — Небось, с пани пример берет: та с Катькой носится, вот он тоже нашел себе… воспитанника. — Да просто я работаю честно, и только-то! — набравшись смелости, один раз ответил Тихон Якову. В ту пору он уже был взрослым, служил в лакеях, и по-прежнему был на хорошем счету у пана. После смерти хозяйки, когда Пётр Иванович привел в дом Ларису Викторовну, Тихон, казалось, был единственным, кто не осуждал его, пусть даже и за глаза. Да и новая пани вовсе не казалась ему «бесцеремонной и жадной до хозяйских денег канареечкой», как ее честили за спиной остальные слуги, начиная с Павлины. Сама Лариса Викторовна тоже относилась к нему с добротой и тогда, в первый свой приезд в Червинку, и потом, когда уже действительно стала тут полноправной хозяйкой. — Старую пани только-только схоронили, а он уж новую жинку привёл, срамота-то какая! — качали головами комнатные девки, лакеи и дворовые. — Да и она тоже хороша, вертихвостка несчастная, — усмехнувшись, проговорила Галина. — Все же тут видели, кто она такая: полюбовница панова! Он ее сюда притащил аж на свадьбу Григория Петровича, только чтоб над всеми покуражиться. И она с ним заодно была! А теперь, смотрите-ка, пани благородная, а мы ей, значит, прислуживать обязаны! — Так разве ж не так? — спросил у нее Тихон. — Раз Пётр Иванович приказали, раз он ее своей женой назвал, наше дело подчиняться. — Ой, да помолчал бы ты уж, — махнула рукой Галина, — подпевала да подхалим панский! Можешь ей, конечно, в ножки кланяться, но сути дела оно не меняет: совсем наш пан, видно, к старости ум последний растерял. — А ведь права Галка-то! — поддакнул Фрол. — Во всем права! — Вот помяните моё слово, — вещала тем временем Галина, — вернется Григорий Петрович, так сразу наведет тут порядок! Не потерпит он позору такого, чтобы батькова полюбовница за один стол с ним садилась да в комнатах его матушки покойной жила, как барыня какая! — И ведь добро бы взаправду благородная пани была, — тихо проговорил лакей Марко, — а то ж она кто? Обыкновенная актёрка из Нежина, на сцене, говорят, выступала. — Ну да, — кивнула горничная Дарка, — натурально актёрка. В театре-то пан наш и подобрал её. — Вот же… бессовестный какой! — хихикнула Галина. — Впрочем, он ведь таким всегда был. — Вы бы с самим паном такие смелые были, — не выдержал Тихон. — Да в глаза бы ему все это высказали. Вот уж я поглядел бы тогда на вас! И не дожидаясь продолжения ссоры, он ушел. Когда Григорий Петрович с молодой пани вернулись домой из Парижа, то, как и предсказывала Галина, случился у него с Петром Ивановичем скандал. Лариса Викторовна уехала из Червинки, наказав передать Петру Ивановичу, что не желает больше быть причиной разлада в его семье. — Пусть он лучше подумает, как помириться с сыном! — сказала она Тихону и Марко, которые помогали ей отнести вещи в экипаж. — Пани, а может вы… простите, это не мое дело, но вы бы не горячились так! Пётр Иванович не одобрят, что вы, не сказавшись ему, уехали. — Так лучше будет, Тихон, — грустно улыбнулась она. — Поверь мне. А он… я думаю, он всё поймет. Пан же, естественно, понимать ничего не желал, он накричал на них с Марко, что они безголовые идиоты, и надо было сразу же его позвать, не дать пани уехать. Четыре дня он был потом сам не свой, и горе тому, кто попался бы ему под горячую руку. — Писем нет? — спрашивал он каждый день, когда Тихон заходил в кабинет, справиться, будет ли пан обедать с сыном и невесткой в столовой, или же один — у себя. — Нет, пан, только газеты, — вздохнул Тихон. — Пётр Иванович, — проговорил он, набравшись наглости, — а может… вы бы сами пани написали, а лучше поехали к ней? Он съёжился, ожидая хозяйского гнева, что сейчас обрушится ему на голову, но Пётр Иванович в упор посмотрел на него, еле заметно усмехнулся и ничего не сказал. — Вы же очень любите ее, верно? — окончательно осмелел Тихон. — И она вас… Так зачем же вам страдать, когда вы можете быть рядом с нею! — А ты прав, — кивнул Пётр Иванович. — Да я и сам это знаю. И сидеть и ждать у моря погоды тоже не буду больше. Он быстро собрался и уехал, сказав, чтобы его не ждали сегодня вовсе: — Если кто спросит, конечно, хоть я и сомневаюсь… Через день пан вернулся, отправился в свой кабинет и наказал Тихону найти Григория и немедленно позвать его. Молодой же пан, как на грех, куда-то исчез, и Тихон всю округу обегал, ища его. Он объявился где-то через час: как выяснилось, ездил верхом. О чем он говорил со своим отцом в кабинете, Тихон не знал, но Пётр Иванович в тот же день, собрав вещи, объявил о своем отъезде за границу. Имение теперь, как он сказал, оставалось в руках Григория Петровича. Отныне он волен тут распоряжаться и жить полноправным хозяином. А тот даже проводить отца не вышел! — Доброй дороги вам, Пётр Иванович! — вздохнув, проговорил Тихон, отворяя двери дорожной кареты. — Ну что ты, Тихон, кручину разводишь? — улыбнулся Пётр Иванович. — Чай, не на тот свет отправляюсь-то, даст бог, и свидимся еще. А потом многие не раз и два поминали старого пана добрым словом. Особенно после того, как Яков объявил о дополнительном дне панщины, о повышении оброка, а жаловаться Григорию Петровичу было без толку, он полностью одобрял действия Якова. Когда же в доме поселились те проходимцы-скопцы во главе с этим преступником Божедомским, так и вовсе впору было хоть на край света бежать. Ну а когда имение оказалось заложенным, и всей дворне объявили о продаже, и вовсе жизнь не мила стала. Григорий Петрович и сам не вынес такого позора и попытался покончить с собой. Вскоре же и вовсе выяснилось, что он натворил таких дел, что, наверное, смерть и впрямь явилась бы для него избавлением от позора, но ему предстояло расплачиваться за свои грехи и отправляться на каторгу. Когда Пётр Иванович вернулся и узнал обо всем, это, разумеется, явилось для него серьезным ударом. Кроме всего прочего, его и в родной дом не пустили, так как там был другой владелец. Тихон же несказанно обрадовался, увидев прежнего своего хозяина. Он, как и все остальные, был тогда совершенно сбит с толку и не знал, что дальше делать. Да, самое разумное было вернуться к себе в деревню, но ему надо было кормить старого отца и сестру. Авдей Бондарь к тому времени был уже совсем немощным, он много болел, чему изрядно способствовала дурная его привычка много пить. Устинья же, единственная выжившая из его младших сестер, остальные, как и брат, давно скончались, как раз начала входить в пору, ей надобно было справить какое-никакое приданое. Надел же у них был небольшой, а кроме того, отец совсем его не возделывал, и там давно уж все заросло сорняками… — В город поеду, наверное, — сказал тогда Тихон отцу и сестре. — Найду там какую-нибудь работу. Раз уж мы вольные теперь! — Да иди уже, — махнул рукой отец. — И сестру прихвати, может быть, ей тоже повезет, как матери вашей в свое время. Найдет полюбовника побогаче, и тот возьмет ее на содержание. — Отец! — воскликнула Устинья. — Да что вы такое говорите? Побойтесь бога! — Говорю, какая потаскуха была мать ваша! — стукнул кулаком по столу отец. — Молодая-то она была ладная да красивая, вот и согревала панскую постель. И хозяин доволен ею был, а потом решил сплавить с глаз долой, денег дал на приданое. А я, дурак, купился! Думал, деньги те позор-то прикроют, да не вышло. Все тут надо мной смеялись! А когда родила она, то ленивый только не сказал, мол, какой же Бонадрь добрый — панских выродков вскармливать. Акулька-то плакала тогда, говорила, мол, твой он, твой. А я уж и не знал, верить или нет. Да она, похоже и сама не знала… — Всё, хватит! — не выдержал Тихон. — Вот, — он отдал отцу все свои сбережения, — это вам, батюшка. Будете жить безбедно, по крайней мере, какое-то время. А я ухожу! — О чем он говорил? — всхлипнула сестра, прощаясь с ним во дворе. — Не обращай внимания, — махнул рукой Тихон, — он пьян и сам не знает, что несёт. Разумеется, на самом деле он всё прекрасно понял. Вот, значит, как оно было… Выходит, у матери его с Петром Ивановичем была некогда связь. Теперь всё встало на свои места: и отношение к нему отца, и их скандалы с матерью, и ее слова о том, что «его» она любила, а отца нет. И брошь, что она хранила, наверняка была подарена ей богатым любовником… Да и Пётр Иванович ведь узнал тогда брошь матери, когда Яков хотел её у Тихона отнять. Кроме всего прочего, он забрал Тихона в Червинку, дал ему работу, с его же подачи Тихон выучился читать и писать, позже, уже после возвращения из-за границы, он сделал его старшим лакеем, а через несколько лет — управляющим поместья. Да и вся остальная дворня, и Яков всегда говорили, мол, к Тихону пан благоволит. Неужели… он знал, что Тихон — его сын? Да могло ли такое быть? Мать, кажется, одна знала правду, хоть Авдей и говорил, что она ничего не могла бы сказать наверняка. Но она всегда называла Тихона «любимый мой сыночек», тогда как сестер — «эти девки». Неужто это оттого, что он — сын от человека, в которого она была влюблена, а дочери — дети нелюбимого мужа? Тихон хотел было расспросить обо всем Петра Ивановича, но так и не осмелился. А потом решил: ни к чему это. Правда это, нет ли, совершенно не важно. Он все равно будет заботиться о том, кто всю жизнь считался его отцом, несмотря даже на то, что он иной раз был несправедлив к Тихону. Через два года после того, как Тихон вновь стал работать у Петра Ивановича, Авдей скончался, и Тихон был при нем в ту минуту, а потом провожал его, как и подобает в последний путь. Что касается Петра Ивановича, то его Тихон точно так же, как и раньше, уважал, как справедливого хозяина, и как человека, которому был довольно-таки многим обязан. Все остальное — принадлежит прошлому, и пусть так там и остаётся. Вот почему, услышав историю Савелия, он проникся к этому человеку, как оказалось, у них было много общего. Включая даже и симпатию, что они оба питали к Аринушке… Когда Пётр Иванович скончался, Тихон искренне его оплакивал, в конце концов за столько лет, проведенных в Червинке он привык считать хозяина близким человеком. Да и тот, стоит сказать, помнил о том, что Тихон всегда был предан ему. Согласно своему завещанию, Пётр Иванович оставил Тихону денежное содержание. Детей Петра Ивановича и Ларисы Викторовны, как впрочем, и все прочие обитатели поместья, Тихон очень любил, относился к ним как к родным и помогал пани и всем наставникам заботиться о них. Да, как там ни крути, вся его жизнь прошла здесь, в этих стенах, и нельзя сказать, чтобы он был недоволен своей судьбой, и ему было, на что жаловаться.

***

Пани вместе с Ларисой Петровной вернулись в Червинку только на следующее утро. Они обе выглядели очень уставшими и расстроенными. — Пани, с возвращением вас! — поклонился Тихон. — Как здоровье Александра Васильевича? Лариса Петровна лишь горестно вздохнула, а Лариса Викторовна грустно взглянула на Тихона, сняла шляпку и тихо проговорила: — Отмучился, бедный… Упокой его душу, Господи! Наталья Александровна, к счастью, приехала, успела проститься с отцом, а вот Николай Александрович, к сожалению, нет… Тяжко им теперь придется, что и говорить! Тихон перекрестился: — Боже мой… светлая ему память, царствие небесное, добрый был пан, и Пётр Иванович покойный, помнится, его ценил и уважал. — Да, — кивнула Лариса Петровна, — папенька называл Александра Васильевича другом. И… он любил нас, помните, маменька? — Как не помнить! Вы с Лёвушкой его тоже обожали, всегда ждали, когда он приедет в гости, привезет подарки. — Господи, ну почему все так? — в глазах ее заблестели слёзы. — Почему все, кого мы любим нас покидают? Рapà… А Теперь вот и крёстный! — Такова жизнь, девочка моя, — Лариса Викторовна обняла дочь. — Иди лучше приляг, милая, отдохни, всю ночь ведь почти не спала. — Да, вы правы, маменька. Но ведь и вам надобно отдохнуть, я ведь не хочу, чтобы вы тоже заболели. — Конечно, я только закончу кое-какие дела и… Не переживай, Ларочка, со мной все будет в порядке. — Лёвушке надо бы написать, — обернулась на пороге Ларочка. — Да, конечно, — согласилась Лариса Викторовна. — Вы, пани, наверное, устали очень, так что я со всеми отчётами из дальних деревень, наверное, не буду вас беспокоить. Думаю, время терпит. — Пожалуй, отложим на потом. Честно говоря, у меня голова просто раскалывается. Ах, да, ты еще говорил насчёт новой горничной что-то? Горничная им и в самом деле была очень нужна, а тут как раз Тихону написала его племянница. Устинья скончалась полтора года тому назад, и у нее осталась дочь. Точнее, это была дочь ее супруга от первого брака, но сестра воспитала девочку как свою, и та звала ее матерью. Устинья работала швеей, а муж ее, который умер через четыре года после их свадьбы, был извозчиком. Дочка также умела шить, вышивать, убирать, мыть полы, стирать, словом, идеально подходила на должность горничной. Идти в дом к незнакомым людям Настасья побаивалась, а тут — ее ближайший родственник, который служит в таком респектабельном семействе, вот она и решилась просить у Тихона покровительства. — Да, пани, — отозвался Тихон, — это, если позволите, племянница моя, Настасья. Она девушка старательная, умная, услужливая. Ей очень место нужно, ведь она теперь совсем одна, бедняжка! — Что ж, Тихон, пусть приезжает да приступает к работе. Раз ты за нее ручаешься, значит, она и впрямь безупречна. — Благодарю вас, пани! — Что ж, раз так, то решено. Ну а пока я пойду отдохну, честно говоря, так устала, что… — Если вам нужно что будет, то сразу же позовите, пани. — Конечно. Спасибо тебе, Тихон! Что ж, подумал Тихон, оставшись в гостиной один, стоит сейчас же послать в город за Настасьей, пусть перебирается в Червинку нынче же. Впрочем, нет, лучше он сам съездит за ней, заодно и введет племянницу в курс дела. Да и соболезнования надо будет принести семье бедного Александра Васильевича… А заодно следует заехать на почту, дабы узнать, нет ли писем из Петербурга. Если Лев Петрович прислал весточку, это определенно порадует Ларису Викторовну и Ларочку. Не говоря уж об Арине, которая также ждет вестей от своего ненаглядного Савелия Филипповича. Да, Лариса Викторовна определенно права: жизнь, какой бы тяжелой не была, продолжается, идет вперед, и потери с горестями идут рука об руку с радостными и приятными событиями…