Омут прошлого

Елена Александровна Коренева

Сборы в дальнюю дорогу — это всегда чертовски утомительно, но вместе с тем хлопоты можно назвать и приятными. Тем более, что в конце всей этой суеты, а так же и дальней дороги, тебя ждет множество приятных минут: возвращение в дорогие твоему сердцу места, встречи с людьми, которые тебе дороги… А кроме того в дороге всегда хорошо размышлять о будущем, вспоминать о прошлом. Громкие голоса, раздавшиеся вдруг из соседней комнаты привлекли ее внимание, и Елена решительно направилась туда. Наталочка и Сашенька, как выяснилось, в очередной раз сцепились из-за нового платья. Третьего дня Елена распорядилась пошить старшей дочери обновку, а Наташе, когда она о том узнала, сразу же захотелось точно такое же. Они вообще с самого раннего детства частенько ссорятся, и виной всему — ревность. Девочки страшно ревновали родителей и старших братьев друг к другу. Скажем, если Николя хвалил Сашеньку за прилежание и успехи в изучении французского и немецкого языков, Наташа принималась возмущаться. Как же так: она ведь так аккуратно написала заданное учителем упражнение, а стихи по-немецки декламирует гораздо лучше сестры, поэтому дорогой и любимый отец должен похвалить прежде всего ее. Один раз она даже специально пролила чернила на записи сестры, дабы господин учитель отругал ее, тогда как ее, напротив, похвалил бы за безукоризненно выполненный урок. А однажды, еще когда они были совсем маленькими, Сашенька сама, по неосторожности, сломала любимую свою куклу, но решила подложить ее сестре, дабы свалить на нее вину. Выдала же ее, самая младшая сестра — Аленушка, именно она рассказала родителям, что Саша сама была виновата. — Доченька, — мягко укорила ее Елена, — так нельзя, ты должна будешь извиниться перед своей сестрой. — Вот еще! — фыркнула Сашенька. — Не стану я перед ней извиняться! Ежели она и не виновата, так это все равно. Пусть она не ломала моей куклы, но она хотела этого. — Да, хотела! — заявила Наталочка. — Потому что такой вредной и противной сестры ни у кого больше нет! — Зачем же ссориться? — робко проговорила Аленушка. Младшая дочь была, как ни странно, самая разумная: тихая, скромная и не по годам рассудительная. — Мы же можем все вместе играть… Ну хотите, я вам всех своих кукол отдам? — улыбнулась она сестрам. — Ловлю тебя на слове! — обрадовалась Наталочка. Она тут же схватила Алену за руку и потащила в детскую. — Эй, меня-то подождите! — крикнула им вслед Сашенька и тоже умчалась. — Что только мне с ними делать? — вздохнула про себя Елена. Николенька, правда, единственный мог помирить сестер. Как уж сыну это удавалось, Елена терялась в догадках, но он умел найти нужные слова и для того, чтобы пристыдить Сашеньку и заставить ее чуть усмирить свой буйный норов, и подобрать разумные аргументы, дабы убедить Наталочку не обижаться на сестру, и успокоить Аленушку, чтоб не расстраивалась из-за их ссор. Стоило ему каких-нибудь четверть часа поговорить с сестрами, как меж ними тут же воцарялся мир и покой. — И что я без тебя делала бы, милый мой! — всякий раз повторяла Елена. — Да пустяки все это, maman, — говорил ей Николенька, — они же на самом деле любят друг друга, просто такой уж у них нрав. Елена кивнула: наверное, он прав, и девочек уж не переделать, таков у них характер. Вот взять хоть самого Николеньку, он с самого раннего детства он был тихим, послушным, сообразительным и чутким мальчиком. Он единственный из всех ее детей никогда не доставлял проблем и о его будущем, как любит выражаться ее дражайший супруг, голова может не болеть. Правда, в последнее время он несколько переменился, но… Николя уверял, что это обязательно пройдет. Сейчас Николенька заканчивал курс обучения в Сорбонне, и он потихоньку начал помогать отцу вести все дела и заниматься хозяйством. Год назад Николай купил небольшое поместье в Тулузе, и сейчас был целиком и полностью занят его обустройством. Елена, разумеется, во всем помогала мужу, а девочки уже наперебой уже обсуждали, как будут кататься верхом по окрестностям, и какие платья пошьют себе на праздничный прием, который хотели устроить в самое ближайшее время. Одному лишь Володе не очень-то нравился их новый дом. Елена всякий раз тяжело вздыхала, стоило только ей подумать о старшем сыне. За все годы, что они прожили за границей, он так до конца не смирился и не привык. Она, честно признаться, терялась: ей очень хотелось, чтобы он был счастлив, так же, как и младшие дети. Чтобы он нашел здесь свое место, и ему было хорошо. В раннем детстве Володя был, как и Николенька, тихим и послушным, но потом… все изменилось. Елена с одной стороны понимала, что возможно, Володе слишком тяжело было смириться с тем, что мать его решила оставить их прежний дом, знакомых, друзей, слуг, — словом, всю их прежнюю жизнь. Но ведь прошло уже столько времени, и казалось бы, можно было привыкнуть, смириться…

***

Елена Александровна вышла замуж семнадцати лет, по настоянию родителей. Дмитрий Владимирович Коренев был другом их семьи, а кроме того, он был богат и, что гораздо более важно, имел положение в обществе. — Он оказывает нам такую честь! — сказала тогда Елене ее матушка. — Самому вице-губернатору не отказывают, дочь моя! — поддержал мать отец. Впрочем, Елена и не думала отказываться, она ведь привыкла всегда и во всем повиноваться воле родителей. Ну и что же, думала она, что Владимир Дмитриевич по годам ей в отцы годится. Мать ее так же была намного моложе отца, а всю жизнь они прожили душа, как говорится, в душу. — Стерпится — слюбится! — приговаривала матушка, снаряжая ее к алтарю. Свадьба, как водится, была роскошной: их с мужем поздравил даже сам господин генерал-губернатор, а старшая сестра Дмитрия Владимировича была, как выяснилось, замужем за его кузеном. Елена до сих пор помнила, как она во все глаза смотрела на все это высшее общество, и как у нее колотилось сердце, когда старшая сестра ее мужа, Мария Владимировна, поздравляя их с заключением брака, несколько раз подчеркнула, что отныне Елена Александровна входит в их круг, и теперь обязана соответствовать статусу супруги государственного мужа. — Я надеюсь, сударыня, что муж мой не найдет повода разочароваться во мне, постараюсь все силы мои на то употребить. — Похвально, что вы, несмотря на столь юный возраст, понимаете это, дорогая моя Элен, — важно кивнула Мария Владимировна. Елена и впрямь надеялась, что, как матушка ее говорила «слюбится», и поначалу думала, что так оно и получилось. Она безмерно уважала своего супруга, училась вести дом, принимать гостей, как того требовали приличия. Они выезжали с ним на балы и приёмы, несколько раз Дмитрий Владимирович брал ее с собой в столицу, и в обществе были поражены красотой, грацией и умом его молодой супруги. Сам он был чрезвычайно доволен ею, повторял, что она не разочаровывает его, и это говорит о том, что он не ошибся, решив связать с нею свою судьбу. Он дарил ей дорогие подарки: два собственных выезда, поместье под Полтавой, которое некогда принадлежало его двоюродному деду, лошадей, меха, картины, а уж о нарядах да драгоценностях и говорить не приходится. На именины муж заказал у лучшего киевского мастера ее портрет, который потом украшал гостиную. Словом, такой жизни могла бы позавидовать любая подруга Елены Александровны, да вот беда: подруг у нее почти не осталось. Муж любил повторять, что прежний ее круг общения не соответствует ее нынешнему положению, и потому она не слишком-то часто встречалась с прежними своими знакомыми. Кроме того, подруги и сами уже теперь были замужними дамами и разъехались кто куда, за своими мужьями. Через год после свадьбы родился Володенька, и Елена с головой ушла в заботы о нем, хотя, разумеется, к мальчику тут же были приставлены няньки и кормилицы, она все равно не спускала его с рук. Кажется, теперь-то она по-настоящему поняла, что значит быть счастливой! Время шло, сын рос, она продолжала следить за его воспитанием, чем, к слову сказать, по-прежнему радовала своего мужа. Правда, он вдруг как-то… резко охладел к ней. Теперь Дмитриевий Владимирович еще больше времени проводил, занимаясь своими важными государственными делами, уезжал надолго из города и даже на светские приёмы по большей части выезжал один. Казалось, он, получив от жизни супругу и наследника, посчитал свой долг полностью исполненным. Они встречались теперь с Дмитрием Владимировичем лишь за обеденным столом, и он интересовался у нее, как здоровье, прилежно ли учится Володенька, и не нужно ли ей еще немного денег на хозяйство. Елена отвечала, что все в полном порядке, и ей ничего более не нужно. Муж улыбался и неизменно повторял, что она — безупречная жена и мать. Она должна была бы радоваться и благодарить бога за свою обеспеченную, состоявшуюся жизнь, но ее отчего-то вдруг одолела ужасная тоска. Елене буквально жизнь стала не мила, она знала, что каждый день будет похож на предыдущий: отдать распоряжения слугам по поводу тех или иных хозяйственных дел, побыть с сыном, поговорить с его воспитателями, принять посетителей, если вдруг кто-то из знакомых решит нанести визит, либо самой съездить к знакомым, по магазинам, в церковь, а вечером вместе с мужем принимать гостей или ехать на очередной прием. Да, она привыкла к этому, но отчего-то на сердце было очень тяжело. И тут вдруг судьба подарила Елене встречу с Николаем Дорошенко. Он работал в канцелярии ее мужа, был его секретарем, правой рукой и доверенным лицом. Однажды он пришел к Дмитрию Владимировичу домой, дабы отдать какие-то важные документы, которые должен был подготовить. Дмитрий же Владимирович был занят, принимал человека от генерал-губернатора. — Вы можете пока подождать его гостиной, дорогой Николай Александрович, — улыбнулась Николаю Елена. — Благодарю, сударыня! — он почтительно склонил голову, поцеловал ей руку, а потом поднял на нее взгляд. Елена посмотрела на него, и… ее вдруг будто холодной водой окатили. Она не могла оторваться, стояла, точно каменная, смотрела ему в лицо, и ей не хотелось уходить. Елена сама не поняла, как оказалась вдруг так близко от него, что видела свое отражение в его зрачках. Николай же улыбался ей в ответ, держал за руку и, казалось, напряженно думал, что бы такое еще сказать, дабы сгладить этот немного неловкий момент. А может быть, хотел найти повод, чтобы задержаться. Потом он еще несколько раз приходил к ним домой, Елена встречала, его, они обменивались несколькими ничего не значащими фразами и прощались. Она перестала спать по ночам: лежала одна на своей мягкой, широкой постели (спальни у них с мужем были разные) и вспоминала глаза Николя Дорошенко. Потом Елена, осмелев, стала представлять, как целует его, а он обнимает ее и прижимает к груди. Иной раз ей снились такие сны, что поутру впору было сгореть от стыда. Эти сны воплотились в реальность на зимнем балу, куда, разумеется, Николай Александрович был приглашен. Дмитрий Владимирович не танцевал вовсе, во-первых, как он сам говорил, уже вышел из того возраста, когда берут призы за мазурку и котильон, а во-вторых, даже и в юности никогда не любил танцы. Елена же танцевать обожала, и, к ее счастью, Николай тоже. Танцевал он прекрасно, стоит сказать, и вот именно в тот миг, когда он обнимал ее за талию и не отрывал при этом взгляда от ее лица, Елена поняла, что жизнь ее больше никогда не будет прежней. Она же родилась для него — для этого такого скромного и воспитанного молодого человека с кротким взглядом невероятно красивых, лучистых глаз. Он же тем временем шепнул ей на ухо, что теперь ему больше не о чем мечтать: — Вы меня делаете самым счастливым на свете, Елена Александровна! — Есть, — удивляясь своей собственной смелости, отозвалась она, — поверьте, есть, о чем еще мечтать! — Боже… — выдохнул он, — могу ли я… надеяться? — Можете! — уверенно ответила Елена. В первый раз все произошло прямо там, на балу, в доме ее мужа. Потихоньку она увела его из бального зала, они укрылись в курительной комнате, заперли поплотнее дверь, и… все случилось. Елена и не подозревала, что это бывает — вот так. Пожалуй, впервые в жизни она испытала истинное наслаждение, будучи наедине с мужчиной, не испытывая при этом ни малейшей неловкости и смущения. Он шептал ей признания в любви, перемежая их поцелуями, ласкал ее, повторяя, что никогда еще прежде никого не любил. И только она — его женщина отныне и до конца дней. Потом они встречались с Николаем в его квартире, которую он снимал в Киеве, чуть позже он снял еще одну, специально для тайных встреч, дабы никто не смог случайным образом их застигнуть. Елена прекрасно понимала, что это — неправильно. Она обманывает мужа, и Николая толкает на обман и предательство, ведь он же находится на службе у ее супруга, и за спиной у своего начальника крутит роман с его женой. Она видела, что Николаю доставляет немало страданий эта ситуация, они не раз и не два обсуждали с ним это и единодушно приходили к выводу, что дальше так продолжаться не может. Николай уезжал по деловым поручениям Дмитрия Владимировича и всякий раз предупреждал Елену, что вряд ли вернется. — Так будет лучше! — говорил он, целуя ее при этом. — Да, — соглашалась она, — ты прав. Нельзя больше играть с огнём. Заканчивалось все бурной «прощальной» ночью, Николя уезжал, а она несколько дней не находила себе места, еле сдерживала рыдания, но успокаивала себя тем, что поступила по совести. А через месяц-два она получала записку от своего любовника. Николя писал, что вернулся и понял, что нет ему жизни без Елены. Она, как безумная, прижимала к груди, целовала его письмо, а потом, бросив все дела, летела на свидание, и все начиналось заново. Так прошло три года. Пусть с каждым разом Елене становилось все труднее обманывать мужа, ей стыдно было смотреть ему в глаза, ведь он был так добр к ней, но она ничего не могла с собой поделать. Ей нужен был Николай Дорошенко, только рядом с ним она могла дышать. Тем не менее, именно она все же решилась положить конец этому безумству. Елена поняла, что беременна, и это означало, что больше уже ничего не будет прежним. Они не могут быть вместе с Николя. И бросить мужа она не может, да и не имеет права. Кроме того, у нее ведь есть еще и Володенька… — Все, Николя, эта встреча была последней, — сказала она ему на очередном свидании. — Я ухожу. На этот раз — совсем! — Но почему? — не понимал он. — Ведь все же было хорошо! — Так надо, — стояла она на своем. Уже одевшись, поцеловав его в последний раз, она обернулась на пороге и открыла ему тайну… И все равно Елена не смогла долго прожить без него. Хотя ей пришлось буквально пройти все круги ада: прежде всего, вновь обмануть мужа. Она вела себя как самая настоящая гулящая женщина, когда завлекала его… Дмитрию Владимировичу было тяжело и неловко, она прекрасно понимала это, все же он был уже в летах, да и здоровье подводило его все чаще. Но ей нужно было сделать так, чтобы никто не сомневался в его отцовстве. Она успокаивала себя тем, что и Дмитрию Владимировичу это также было нужно. Иной раз Елене казалось, что муж все знал, но молчал, потому что не хотел скандала, а может быть и потому, что жалел ее. Чтобы быть честной до конца, следовало бы сказать «любил», но она боялась признаться в этом даже себе самой. Позже она удостоверилась, что подозрения те были верны… Когда Николеньке было всего несколько месяцев от роду, Николя вновь появился в ее жизни. И Елена вновь не смогла устоять, это было сильнее ее. Помощь, которая требовалась той бедной девушке, крепостной Катерине Косач, и которую они с Николя постарались оказать ей, казалось, еще больше сблизила Елену с ее возлюбленным. А вскоре Дмитрий Владимирович скоропостижно скончался от сердечного припадка. Он давно уже болел, и как оказалось, доктора не раз предупреждали его о том, что болезнь его коварна, и может в любой момент убить. Она оплакивала его, как и подобает. В конце концов, что бы там ни было, она видела от него только добро. Тем не менее, когда Николай сделал ей предложение, она больше не видела причин отказываться. И самое ужасное — не хотела больше ждать. — Да, нас всякий теперь осудит, — вздыхала она, — но… мне уже все равно! — У нас и без того найдется немало охотников осудить нас, — сказал Николя. — В этом сомневаться не приходится! Нам нужно быть сильными, дорогая! Они обвенчались в Нежине, тихо и без лишнего шума. В тот же день Николя перевез Елену вместе с детьми к себе домой. Его отец, оказавшийся добрым и весьма деликатным человеком, принял ее довольно радушно, однако же Елене все равно казалось, что он несколько холодно относится к ней. Разумеется, ничего удивительного в том не было, она была готова гораздо к более худшему приёму. — Я надеюсь, отец, — сказал Николя, — что вы одобряете мой выбор! — он многозначительно посмотрел на него. — Я уверен только в одном, Николай: ты знаешь, что делаешь, — ответил Александр Васильевич. — Поверьте, я сделаю все, чтобы сын ваш был счастлив, — заверила его Елена. — Дай-то бог, сударыня! — кивнул он в ответ. И все же их осуждали. Елена прекрасно видела, как переглядывались знакомые Николая и его отца, когда они встречались с ними в церкви, на улицах или хоть в том же театре. — Она едва-едва успела мужа похоронить! — шептались за спиной у Елены и Николая нежинские сплетницы. Один раз она сама, своими ушами слышала разговор двух почтенных дам в ложе театра. Они с Николаем занимали соседнюю ложу; в антракте он вышел, а Елена решила не покидать своего места. Две сплетницы же не видели ее, так как она сидела прямо за колонной, и потому не считали нужным говорить тише. — Да, и ведь покойный был таким уважаемым человеком! — Вот вам, любезная Валентина Романовна, и Николай Дорошенко, вот так благовоспитанная и уважаемая семья. Сами знаете, как он радел за честь Алексея Косача, как осуждал Червинского. А вот, изволите видеть, сам-то, оказывается, наставлял рога своему патрону. Сумел окрутить его молодую жену! — И детишек ведь его принял, не так ли, Варвара Егоровна? — Я, Валентина Романовна, знаете ли, не удивлюсь, коли выяснится, что и детишки-то… его! — Да что вы говорите! — Ну, тут нет ничего удивительного, если подумать. — Вот так дела творятся в нашем уезде: то пан Червинский шуму наделал своим адюльтером с той актрисой, не говоря уж про сыночка его, а теперь вот младший Дорошенко женился на… столь веселой вдовушке. — Удивительное в наш век падение нравов, дорогая моя Валентина Романовна! — Ваша правда, милая Варвара Егоровна! Елена несколько дней не находила себе места, до того задел ее за живое случайно подслушанный разговор. — Да не обращай ты внимания, милая! Им же только дай повод, старым сплетницам. Они, хоть вон батюшку моего спроси, испокон веков тут всем косточки перемывают. Хотя и сами не без греха, наверняка! — И все же, — вздохнула Елена, — отчасти-то они правы… — Какое нам дело до них до всех, — Николя обнял ее, — главное, что мы с тобой счастливы! Ты знаешь, теперь я понимаю батюшкиного хорошего знакомого, Петра Ивановича Червинского. Он, видишь ли, тоже… какое-то время имел с одной молодой особой связь на стороне. Когда его жена умерла, он сразу же, не дождавшись конца траура стал открыто жить со своей возлюбленной, а потом и вовсе уехал с нею за границу. — Кажется, — пробормотала Елена, — именно об этом человеке те две женщины и говорили… — Верно, — кивнул Николя. — А ему самому было абсолютно наплевать на всех… Послушай! — вдруг оживился он. — Что если нам с тобой тоже уехать? Мы бы остались одни, пожили какое-то время, как говорится, в свое удовольствие. Глядишь, сплетни и поутихли бы тем временем.

***

Это был наилучший выход; отец Николая целиком и полностью поддержал их, да и сама Елена ни разу не пожалела о принятом решении. Они действительно были счастливы, и никто не мешал их счастью. После пары месяцев, проведенных в Париже, Николя с Еленой переехали в Варшаву. Елена вступила в права наследства, получив от покойного мужа довольно-таки внушительное состояние в безраздельное пользование, а вторая часть принадлежала Володе, она же являлась его душеприказчицей. В Варшаве же у мужа был дом, и первое время они вчетвером: Елена, ее муж, маленький Николенька и Володя, — жили там. Потом дом пришлось продать, когда Николя решил перебраться во Францию. Правда, это случилось уже много позже, когда родились и чуть подросли дочери… Поначалу Володя питал к Николаю теплые чувства, но потом ее сына будто подменили. Случилось это вскоре после переезда в Варшаву. Он все чаще грубил своему отчиму, упорно звал его только по имени, хотя Елена несколько раз просила называть Николя отцом. — Но он не отец! — упрямо твердил Володя. Когда Николенька подрос, Володя и ему частенько напоминал, что Николя им не родной отец: — Чтобы ты не забывал! — Для меня, — сказал ему один раз Николенька, — это не имеет ровным счетом никакого значения! И прошу тебя, больше не надо мне об этом напоминать! — Ну, как знаешь! С того дня Володя будто бы обиделся на младшего брата, и частенько задирал его. Хвала небу, характер у Николеньки был просто золото, и он не сердился на старшего брата, напротив, старался, как мог, смягчить его нрав. Что бы Николай с Еленой не делали для Володи, ему ничего не нравилось. Он все чаще и чаще стал повторять, что не хочет оставаться в Варшаве, ему хочется домой. — Зачем вы меня привезли сюда, мама? — то и дело спрашивал он. — Я здесь будто никому не нужен! — Ну зачем ты, Володя, — Елену расстраивали подобные речи сына, — не говори так! Ты нужен мне, брату, сестрам… — Вам, мама, думается, и без меня хорошо! — возражал он. — Как тебе не стыдно, Вольдемар! — воскликнул один раз Николай. — Это правда! — отрезал Володя. — А за правду стыдно быть не может, Николай Александрович! — имя и отчество отчима он произнес четко, по слогам. Николая же это всякий раз выводило из себя. Частенько он выходил из себя и срывался на Володю, ругал его, а тот злился еще больше. Лишь Александр Васильевич мог хоть как-то повлиять на Володю. Как ни странно, его Володя уважал, звал дедушкой и прислушивался к его мнению. Елена терялась в догадках, отчего Володя так недолюбливает Николя. Казалось, он слишком переживает смерть отца, хранит память о нем, но ведь при жизни Дмитрия Владимировича Володя его откровенно побаивался. Тот был чрезвычайно строг с мальчиком и не проявлял к нему излишней нежности, считая, что ребенка это может испортить. Куда больше Володя был привязан к своему крёстному, Андрею Жадану, состоятельному купцу, к которому Дмитрий Владимирович благоволил и частенько помогал его начинаниям, как например, постройке больницы для бедных. Андрей дарил Володе игрушки, играл с ним, искал ему хороших учителей. После отъезда за границу они, к сожалению, практически потеряли с ним связь, хотя и знали, что он женился на Катерине Косач, которую спас от преследований Григория Червинского, и уехал с нею жить в Киев. — Мне кажется, Елена Александровна, — предположил как-то Александр Васильевич, — что Володя ревнует вас. Раньше вы одна были для него семьей, а теперь у вас есть еще и Николушка, и девочки… — Может быть, вы и правы, — вздохнула Елена. — Думаю, это пройдет, — успокоил ее Николя. — Мы с Натали ведь тоже время от времени ссорились, — вспомнил он. Однако же со временем ничего не изменилось: Володя по-прежнему был холоден и к матери, и к отчиму, а став чуть постарше, так и вовсе, как говорят, от рук отбился. В Сорбонну он поехал учиться, кстати сказать, только после серьезного разговора с Александром Васильевичем. Оставшись без родительского присмотра, он сошелся с такими же молодыми повесами, и они принялись, как говорится, куролесить. В Париже не осталось, наверное, ни одного кабаре и ресторана, которые бы они не почтили своим присутствием, а счета, которые приходили Николаю Дорошенко натурально заставляли хвататься за голову. Пару раз Николя устраивал Володе головомойку, повышал голос и грозился лишить содержания. — А я проживаю свои деньги, а не ваши, дорогой мой Николай Александрович! — невозмутимо отвечал Володя. — Сынок, я умоляю тебя, — просила Елена, — ну почему ты так себя ведешь? Ты же взрослый человек! Пора браться за ум! — Я не делаю ничего предосудительного, матушка! — вот и весь сказ. К счастью, став совсем взрослым Володя все же понял, что следует вести себя несколько иначе. Он оставил свои кутежи и прекратил сорить деньгами. Больше того, он заявил, что хочет заняться хозяйством, и потому просит у матери часть капитала, дабы купить себе небольшую ферму. На тот момент ему уже сравнялось двадцать три года, и Николя с Еленой обрадовались, ведь наконец-то от Володи можно было услышать речь не мальчика, но мужа. К слову сказать, вновь не обошлось без Александра Васильевича, ведь именно он своими мудрыми советами помог Володе стать на путь истинный. Сейчас Володя постоянно жил в Париже, у него была небольшая, как он и хотел ферма в Орлеане, и он прекрасно справлялся с ролью хозяина. Недавно он обрадовал мать, что надумал жениться на дочери своего соседа, очень добродетельной и порядочной девушке. Казалось бы, можно вздохнуть свободно, но тут младший сын Николенька стал преподносить сюрпризы. В прошлом году Елена с Николя и детьми гостили, как обычно, у Александра Васильевича, и именно там Николенька свел знакомство со Львом Червинским. Лёвушка, как называли его в семье, был крестником Александра Васильевича и сыном его хорошего друга, ныне покойного Петра Ивановича Червинского. В то лето Лев, служивший в Петербурге, гостил дома, поэтому Николеньку он принял, что называется, под свое покровительство и пообещал показать ему все окрестности. — Ну а вообще, — улыбнулся он, — у нас тут много интересного. — Да, кабаков-то в Нежине ой, как много! — ехидно прибавила его сестра Лариса. — Лара! — возмутился Лев. — Что о тебе гости подумают! — Ну, — рассмеялся Александр Васильевич, — отчасти-то Ларочка права. Так что вы, мальчики, слишком-то уж не увлекайтесь. Левушка и впрямь отвел Николеньку в игорный дом, и они несколько дней веселились напропалую. Когда они чуть было не угодили в полицейский участок за то, что пытались залезть на крышу салона шляп и готового женского платья, дабы произвести впечатление на какую-то мадемуазель, служившую там модисткой, Николя, схватившись за сердце, тут же помчался выручать отпрыска вместе с его новым приятелем. Володя же хохотал, как сумасшедший, когда узнал об этом: — Батюшки мои, да я хочу непременно познакомиться поближе с этим замечательным молодым человеком, твоим крестником, дед! Он первый, кому удалось сбить с пути праведного нашего Николая-угодника! — Вольдемар! — укоризненно покачал головой Николя. — Они ведь сущие дети! — добродушно улыбнулся на это Александр Васильевич. Тем не менее, пани Червинская лично нанесла им тогда визит, дабы извиниться за неподобающее поведение сына. — Просто не знаю, Николай Александрович, что с ним и делать! Совсем от рук отбился после смерти моего бедного Петра Ивановича. Но на сей раз я уж постараюсь внушить ему правила приличия, будьте покойны! — А знаете, пани Червинская, — вновь вклинился в разговор Володя, — мне лично напротив кажется, что брату моему лишь на пользу пойдет все случившееся. Право слово, не век же ему жить таким… правильным! — Вольдемар! — вновь воскликнули хором Николай и Елена. Она-то понадеялась, что это была единственная выходка, но Николенька, вернувшись домой, вдруг пустился, как говорится, во все тяжкие. Он взял в привычку раз в месяц уезжать погостить к брату, и уж там давал себе волю. Вместе со своими новыми приятелями, сыновьями Володиных соседей, они ездили играть в кости, на охоту, в кабаре, а потом вместе с местными артистками посещали скачки, балы местных аристократов или же вовсе навещали, разумеется, инкогнито, кварталы красных фонарей… — Оставьте его в покое, — вступился за брата Володя, — он совсем еще юн, когда ж ему куролесить, как не теперь! Ему же всего только девятнадцать лет! Николай же с Еленой лишь вздыхали в ответ. Лишь бы Николенька и в самом деле не влип в какую-нибудь пренеприятную историю, частенько думала она.

***

В последний год, стоит сказать, младший сын вроде бы остепенился, во всяком случае, его безумные загулы прекратились, теперь он куда больше внимания стал уделять сестрам. Тем более, что Сашенька, которой исполнилось уже шестнадцать лет, сделалась довольно резкой, обидчивой и нетерпимой, четырнадцатилетняя Наталочка, стоит сказать, от нее не отставала, и ежели им доводилось схлестнуться по какому-либо поводу — пиши пропало. Лишь одиннадцатилетняя Аленушка покуда радовала родителей своим кротким нравом. Елена выбивалась из сил, стараясь поддерживать дома спокойную и доброжелательную атмосферу. Как ни странно, но Володя в последнее время сделался ее лучшим другом и союзником в этом нелегком деле. Он даже с Николаем, казалось, помирился и больше не задирал и не грубил ему. К нему и сестры, и особенно Николенька прислушивались охотнее, за что Елена от всей души благодарила сына. Как говорится, пришла беда — отворяй ворота. Сначала у Володи сорвалась свадьба: его невеста разорвала помолвку, заявив, что любовь прошла. Володя вернулся домой к матери и несколько дней провел в местных кабаках. Николай успокаивал его, как мог, но Володя лишь злился и честил неверную возлюбленную на все лады. Николенька же на днях вновь крупно проигрался в карты. Николай серьезно поссорился с ним, кричал, что больше не даст младшему сыну ни копейки, если младший сын наконец за ум не возьмется. — Я в твои годы, помнится, уже прекратил повесничать! — убеждал он сына. — А в скором времени встретил твою мать… — Вот когда я встречу женщину, похожую на мою мать, тогда и стану степенным и уважаемым господином! — отшутился Николенька. В довершение всего Николай получил письмо из дома. Распечатав конверт и начав читать, он побледнел: — Что случилось? — встревожилась Елена. — Плохие новости, отец? — спросил Володя. В последнее время он наконец-то стал называть Николая именно так. — Мой бедный отец, — глухо проговорил Николай, — Натали пишет, он совсем плох. — Господи! — испуганно воскликнула Елена. — Мы должны ехать, — Николай поднялся со своего места. — Если я не успею… с ним проститься, никогда себе этого не прощу!

***

Все вещи были уже уложены в дорожную карету. Елена еще раз проверила, все ли на месте, после чего вновь отправилась к дочерям, дабы проверить, готовы ли они, и напомнить им лишний раз, чтобы они оставили хотя бы на время свои споры. — У нас ведь сейчас и без того проблем хватает, дорогие мои, помните об этом. — Как скажете, матушка, — послушно кивнула Сашенька. — Что ж, нам уже пора? — спросила тем временем Алёнушка. — Да, мы ждем вас всех внизу, — отозвалась Елена. — Кажется, можем выезжать, — сообщила Елена мужу. Николай вышел из своей комнаты, уже полностью одетый в дорогу. — Да, дорогая моя! — он поцеловал ее и подал ей руку. — Очень надеюсь, что мы приедем вовремя… — Даже не сомневайся, родной! — она крепко сжала его руку. — Знаешь, — тихо проговорил он, улыбнувшись ей, — все же мне неимоверно повезло в жизни! Рядом со мной — ты! — И я всегда буду с тобой! — отозвалась она. Да, пусть сейчас у них не слишком-то радостный повод для визита в родной дом Николая, но тем не менее, они — вместе, они одна семья. И значит, они все сумеют пережить, и горе непременно обойдет их семью стороной.