Омут прошлого

Александр Васильевич Дорошенко

Дождь монотонно стучал по окнам, по крыше, и шум этот будто убаюкивал, во всяком случае, Александру Васильевичу показалось, что ноющая боль в суставах, которая нынче ночью не дала ему уснуть хотя бы на час, понемногу отпускала. Впрочем, может быть, это наконец-то подействовали капли, что принес ему камердинер, и травяной настой, приготовленный заботливой кухаркой Марьей. Глубоко вздохнув, Александр Васильевич откинулся на спинку кресла: он смертельно устал, хотелось уснуть и желательно не видеть снов. Может быть, тогда, проснувшись, он почувствовал бы себя отдохнувшим. А если бы не проснулся… «Да, кажется, пора!» — в который раз подумалось ему. Пора собираться в дорогу, там, поди, его уж заждались. Главным образом, конечно же, его ненаглядная Шурочка… Воспоминание о покойной жене, как и всегда, отозвалось тупой болью в сердце. Почему, в самом деле, жизнь столь несправедлива, зачем Господь забрал Шурочку так рано, не успела она порадоваться жизни, увидеть, как выросли их дети… Она была так беспечна и так весела в тот день, когда они собирались на охоту, устраиваемую Федором Косачем. А на другой день они намеревались отправиться в имение, дабы, во-первых, уладить кое-какие дела с управляющим, а во-вторых, побыть наедине друг с другом. Со дня свадьбы Александр надышаться не мог на свою жену, всегда и во всем старался ей угодить, и она была неизменно добра и нежна с ним, поэтому казалось, во всем свете не было никого счастливее их. А ведь в свое время родители Александры Владимировны были против ее брака с Александром Дорошенко. Да, он принадлежал к знатному и весьма состоятельному роду, слыл рачительным хозяином и преуспевающим коммерсантом (в наследство он получил внушительное состояние и успешно приумножал его по мере сил), и был влюблен в Шурочку с ранней юности. Однажды встретил ее на балу у ближайшего соседа, услышал, как она звонко и заразительно смеялась, взял ее за руку, пригласил на вальс да и влюбился на всю оставшуюся жизнь. К сожалению, она к тому времени была уже просватана за родственника ближайших своих соседей, отставного штаб-майора, участника Отечественной Войны 1812 года. Александр умолял ее родителей не губить собственную дочь и позволить им быть вместе, но Владимир Сергеевич, отец Шурочки, был непреклонен. К счастью, жених Шурочки то ли узнал обо всем, то ли в действительности так совпало, но он объявил, что не может жениться из-за довольно тяжелого недуга, который неожиданно у него обнаружился. Поэтому он расторг помолвку и уехал, кажется, в Италию, на воды, дабы поправить здоровье. Вскоре Александр и его возлюбленная сыграли свадьбу, и началась их совместная, такая счастливая, но увы, короткая семейная жизнь. — Пани Червинская пожаловали! — доложил Александру Васильевичу лакей. — Проси! — кивнул он и приветливо улыбнулся он вошедшей в комнату госпоже Червинской.

***

Ларису Викторовну Александр Васильевич знал с тех самых времен, когда госпожа Листопадова перебралась в Нежин и начала выступать на местной сцене. — Кому здесь сдалась эта… никому уже не нужная, бывшая киевская прима? — жаловалась Александру Алевтина Канатоходова. — Но полюбуйтесь только: наш директор не устоял перед этой вертихвосткой! Вот что значит сделаться содержанкой генерал-губернатора, пусть и ненадолго, но зато потом всю жизнь горя знать не будешь! Эх, кабы мне так повезло, не прозябала б я тут в компании нашего милейшего господина Разгуляевича! Раиса Мироновна и впрямь, по слухам, была некогда фавориткой черниговского генерал-губернатора, но к тому времени, когда она вернулась в Нежин, о том почти никто уже и не помнил. Директор театра пригласил ее, во-первых, по старой дружбе, а во-вторых, мадам Листопадову и впрямь безумно любила публика, что бы там ни говорили. Лариса приехала вместе с Раисой Мироновной, и ее также приняли в театр: на первых порах в кордебалет. Среди актерской братии быстро распространился слух, что Лариса — незаконнорожденная дочь Раисы Мироновны от генерал-губернатора. Все прямо-таки горели желанием узнать, так ли это. У Александра как раз в ту пору завязались тесные отношения с госпожой Канатоходовой, и она, случалось, пересказывала ему закулисные сплетни. Вообще, Александр любил театр, а потому, как мог, помогал и директору, и актерам. Что же до госпожи Канатоходовой, то… она сама изъявила желание стать ему подругой, а он не стал противиться, в конце концов она была свободной женщиной, он тоже целиком и полностью располагал собой, им было хорошо вдвоем, так чего еще желать. Алина, как называли мадам Канатоходову близкие друзья, оказалась дамой весьма ревнивой, и просто выходила из себя, когда видела, как Александр беседует с той же Раисой Мироновной. Меж тем, мадам Листопадова была невероятно учтивой, обходительной женщиной невероятного обаяния. Она с первого взгляда располагала к себе, хотелось беседовать с нею, смотреть на нее, защитить, ежели бы вдруг возникла необходимость. Александр еще при первом знакомстве, за несколько лет до того, когда мадам Листопадова приезжала в Нежин на гастроли, отметил это. Он и теперь несколько раз приглашал новую приму вместе с остальными актерами к себе, устраивал в честь них званые вечера, охотно помогал деньгами. В сущности ведь все эти люди вынуждены зарабатывать себе на хлеб своим трудом, они делают этот мир веселее, заставляют людей испытывать радость, сострадание, сочувствие… Так почему не помочь им, ежели они нуждаются. Мадам Листопадова, узнав о ходивших о ней слухах, рассмеялась, заметив, что люди могут, сами того не желая, придумать такой сюжет, коему позавидует любой драматург. — Ларочка вовсе не моя дочь, — сказала она, — хоть я и люблю ее, как мать любит свое дитя. Раиса обмолвилась также, что Лариса на самом деле дочь полковника Введенского, и она вынуждена была поступить на сцену после полного разорения своего отца и его самоубийства. Полковника Александр хорошо помнил, доводилось в свое время встречаться в доме у тех же Косачей. Отец Федора Семеновича, кажется, воевал вместе с паном Введенским в 1812 году. А первая супруга Виктора Николаевича, Елизавета Григорьевна, состояла, как оказалось, в дальнем родстве с Шурочкой. Помимо всего прочего Лариса была хорошо воспитана, деликатна и учтива, а сверх того, далеко не бездарна. Поэтому-то Александр, к вящему стоит сказать, неудовольствию своей дорогой Алины, проникся к мадемуазель Яхонтовой поистине отеческой симпатией и старался помогать ей по мере возможностей, как и остальным актерам. Ну, а потом Ларису заметил Петр Иванович и буквально сошел с ума от вмиг вспыхнувшей страсти. Александр Васильевич, помнится, несколько раз приглашал своего делового партнера и друга в театр на постановку нового водевиля, но он всякий раз отказывался. А тут вдруг приехал на премьеру да еще в сопровождении жены и сына. Александр Васильевич также присутствовал там вместе с дочерью. Григорий в ту пору как раз начал ухаживать за Натали, и потому она несказанно обрадовалась, увидев его. Все время, что шел спектакль, Натали то и дело бросала заинтересованные взгляды в сторону ложи Червинских и страшно расстроилась, когда Григорий вдруг уехал, не дождавшись даже антракта. Петр Иванович же, казалось, и вовсе дремал, даже не думая хотя бы мельком взглянуть на сцену. Однако же, через день он зачем-то приехал на репетицию новой пьесы, заверил директора театра, что готов стать щедрым меценатом и выказал явную заинтересованность в новой постановке. Вскоре весь Нежин гудел, ибо каждый считал своим долгом обсудить поистине невероятную сенсацию: пан Червинский открыто, никого не стесняясь, демонстрирует на людях свой адюльтер с мадемуазель Яхонтовой. — Он ежевечерне присылает за ней свой экипаж к театру, представьте себе, Александр Васильевич, — поделился с ним свежими новостями Никифор Лукич Кожемский, — да в ресторацию ее водит. Сам видел! Сидят себе рядышком, Петр Иванович ей то вазочку с фруктами пододвинет, то на ушко что-то прошепчет, то ручку поцелует. Это ж… просто и слов не найти на подобное бесстыдство! Быть может, вы с ним поговорите, так сказать, по-мужски, Александр Васильевич, вразумите его, что в наши лета надлежит думать исключительно о семье да о хозяйстве, а не о юных актерках и их ослепительных прелестях! — Ну, — усмехнулся Александр Васильевич, — я Петру Ивановичу не брат, не сват (пока еще), не гувернер. Да и потом, сдается мне, что нам с вами не след опускаться до глупых сплетен, досточтимый Никифор Лукич. Что бы там ни было, но Александр предпочитал не вмешиваться. Кроме того, ему и впрямь казалось верхом глупости воспитывать взрослого мужчину, не говоря уж о том, что сам Петр Иванович просто-напросто сказал бы, что его личные дела никого не касаются. И если вдуматься, был прав. В конце концов не он первый и не он последний, кто решил завести любовницу. Если уж на то пошло, Александр и сам не без греха, хотя, конечно, при живой жене он никогда не позволял себе подобного. Но согласитесь, нельзя же всех мерить по себе… Правда, когда Петр Иванович решился пригласить Ларису на свадьбу Григория с Натали, тут уж любой возмутился бы. Скандал вышел просто отвратительный, а закончилось все настоящей трагедией, поскольку у несчастной Анны Львовны случился сердечный припадок, и она скончалась. Семейная жизнь Натали с Григорием Червинским тоже не задалась, к сожалению, и вскоре они вынуждены были расстаться. А потом Натали и вовсе огорошила своего отца новостью об уходе в монастырь… Когда же Петр Иванович вновь вернулся в Нежин вместе с Ларисой, ставшей к тому времени его законной женой, из Парижа, Александр Васильевич поначалу подумал, что вряд ли теперь они смогут сохранить прежнюю дружбу. Но тут как раз было назначено судебное заседание по делу Григория Червинского, и Александр посчитал, что, во-первых, должен непременно присутствовать (ведь Натали, как там ни крути, любила этого проходимца). Петр Иванович, бесспорно, переживал за сына, повторял, что многое отдал бы, дабы уберечь его от ошибок, но теперь уж поздно сокрушаться. Как отец Александр прекрасно понимал Петра Ивановича, и на его месте, вне всяких сомнений, чувствовал бы то же самое. Когда Григория приговорили к восемнадцати годам каторги, Петр Иванович чуть было не слёг от переживаний. А тут еще и Николя женился на вдове вице-губернатора, с которой, как оказалось, давно уже имел тайную связь и даже прижил ребенка, и решил уехать за границу. — Пусть страсти здесь улягутся, а там… будет видно, рapà, может быть, в скором времени мы и вернемся, — сказал он. — Что же, совсем одного меня тут оставляешь доживать? — грустно вздохнул Александр. — Ну, что вы, рapà, — покачал головой Николя, — я же писать вам буду, приезжать… А может быть, вам жениться? — улыбнулся он. — Стар я уже для этого, сынок, — отмахнулся от него Александр. Помнится, некогда, еще на заре их романа Алина делала ему подобные намеки, мол, хорошо бы узаконить отношения, но он… не придал этому значения. Просто-напросто не видел ни ее, никого другого в качестве своей супруги, а теперь и впрямь уже слишком поздно говорить о подобном. После отъезда Николя Александр еще больше сблизился с семейством Червинских. Так уж вышло, что именно Петр Червинский оказался практически единственным его другом, которого Александр знал с давних пор. Когда Натали, она же сестра Григория, решила открыть приют для сирот и попросила у отца помощи, Александр, разумеется, помог, отдав монастырю весьма внушительную сумму. Узнав об этом, Петр Иванович также решил помочь, сказав, что Наталья Александровна ему почти как дочь, да и учитывая все произошедшее, помочь ей — его долг. После рождения Ларочки и Левушки Александр Васильевич решил, что, пожалуй, семьям Червинских и Дорошенко вновь стоит породниться. — Мне кажется, настал момент исполнить данное мне много лет назад обещание, Петр Иванович. — Какое? — не понял тот. — Ну, помните, вы мне когда-то дали слово, что я стану крестным отцом вашему младшему сыну? — Ах, вот оно что! — рассмеялся Петр Иванович. — Что ж, я слово свое держу, значит, так тому и быть. — Для нас это честь, Александр Васильевич, — поддержала Петра Ивановича Лариса. Крестников Александр обожал, точно родных детей и внуков; они неизменно дарили радость и желание жить не только своим родителям, но и крестному. Поэтому Александр Васильевич никогда не упускал возможности побаловать их.

***

— Лариса Викторовна, доброго вам дня! — Александр Дорошенко поднялся с кресла, дабы поприветствовать пани Червинскую. — Доброго здоровья вам, дорогой Александр Васильевич, — кивнула Лариса, — а я в Нежин по делам приехала, ну, и решила заглянуть. Вот, — она протянула ему небольшой, перевязанный лентой сверток, — привезла вам пирога с вишней. Он нынче нашей Павлине удался! — Благодарю, Лариса Викторовна! Как там Левушка, пишет вам? — Пишет, — улыбнувшись, кивнула Лариса, — возможно, после Рождества ему удастся приехать погостить хотя бы ненадолго. Ларочка очень соскучилась по нему, да и я, к чему скрывать… — Дети растут быстро, — задумчиво проговорил Александр Васильевич, — казалось, совсем недавно я привозил им игрушки, и они бегали наперегонки вокруг елки в парадной зале у вас в Червинке, помните? А нынче Левушка уже офицер, Ларочка, можно сказать, взрослая барышня, мои внуки тоже уже выросли, а мы… мы стареем. — Вы правы, — вздохнула Лариса. — Жизнь не стоит на месте. А знаете, ежели Левушка и впрямь сможет приехать на Рождество, то почему бы нам не устроить семейный ужин, как прежде? И Николай Александрович с семьей, наверняка будет гостить у вас, так что — милости просим! Жаль, конечно, — тихо прибавила она, — что моего бедного Петра Ивановича больше нет с нами, но… Так как, Александр Васильевич, принимаете мое приглашение? — Если я доживу до Рождества, дорогая Лариса Викторовна… — Типун вам на язык! — перебила она его, укоризненно покачав головой. — Не стоит думать о плохом. — Что уж тут, — махнул рукой Александр, — мои годы уходят, с этим не поспоришь. И здоровье подводит, и сил с каждым днем все меньше. Иногда я думаю, что слишком устал, и пришло уж время собираться в дорогу. А иной раз мне становится так жаль, что неизбежное свершится уже скоро. Потому что хочется посмотреть, как внучки мои вырастут. Может статься, и правнукам порадоваться… — Даст бог, так будет… Вы сейчас говорили совсем как Петенька, — помолчав немного, прибавила Лариса. — В последнее время, перед тем, как все случилось, он частенько повторял, что, наверное, скоро придет его час, а ему так хочется увидеть, как вырастут Ларочка с Левушкой. И как… Григорий Петрович вернется, и они с ним, — голос ее дрогнул, — помирятся наконец. Это было его самым заветным желанием, самым горьким сожалением… — Да, — задумчиво протянул Александр Васильевич, — отцам тяжело смириться с ошибками, которые совершают их дети. Но даже, если они и оступились, они ведь все равно наши дети. Вам известно что-нибудь о Григории Петровиче? Лариса пожала плечами: — Только то, что он, кажется, вышел на поселение, за примерное поведение ему чуть смягчили наказание. Прошло уже более семнадцати лет, значит, совсем скоро Григорий Петрович получит разрешение на переписку. А может быть, захочет вернуться, когда срок его пребывания там окончится… Честно признаться, я в растерянности, ведь он же пока не знает о том, что его отца больше нет, — Лариса вздохнула. — Если он захочет приехать, это будет означать, что он многое обдумал, — сказал Александр. — Левушка говорит, что Григорию Петровичу совесть не позволит вновь переступить порог Червинки, но… это же его дом. Да, он потерял все права с точки зрения закона, но тем не менее, Червинка все равно остается его домом, где он родился и вырос. — В любом случае, Лариса Викторовна, оспорить ваши права он никак не сможет, так что тут вы можете быть спокойны. Он утратил все права по приговору суда, а кроме того, есть завещание Петра Ивановича. Единственные законные владельцы Червинки — это вы и ваши дети. — Я знаю, — вздохнула Лариса, — и думается мне, Григорий Петрович достаточно разумен, чтобы отдавать себе в том отчет. Но ежели он захочет приехать, побыть хотя бы сколько-нибудь в родных стенах, навестить могилы родителей, я просто не смогу ему этого запретить. — Меж тем у вас достаточно причин, чтобы, скажем так, относиться к нему безо всякой приязни. Как и у меня, к слову сказать, — проговорил Александр, бросив при этом взгляд на портрет Натали, висевший над камином. — Это совершенно неважно, Александр Васильевич, — грустно улыбнулась Лариса. — Поскольку я всего лишь хочу выполнить последнюю волю Петра Ивановича, дабы душа его была спокойна. — Знаете, — Александр взял ее за руку, — однажды Петр Иванович, царствие ему небесное, сказал мне, что встреча с вами — лучшее, что могло с ним произойти в жизни. И это абсолютная правда, поскольку вы — удивительная женщина.

***

Александр прекрасно помнил тот рождественский вечер, который он, по сложившейся традиции, проводил в Червинке. Во время ужина он рассказывал Петру и Ларисе о своем недавнем визите к сыну и невестке: в тот раз они были несколько опечалены тем, что Володя отказался приехать домой, предпочел остаться в Париже в компании своих друзей из Сорбонны. Елена очень расстроилась, а Николя советовал отнестись к этому как к неизбежному: Володя повзрослел, и у него теперь своя жизнь. После ужина Ларочка с Левушкой побежали в гостиную, разворачивать и рассматривать подарки, что привез им дорогой крестный. Левушка почему-то очень заинтересовался новой куклой сестры, лишь мельком взглянув на свой парусник с матросами. Ларочка же решительно потребовала свою «мадемуазель Мари» назад, на что Левушка тут же предложил ей снять с куклы чулки и туфельки, дабы посмотреть, как выглядит босая фарфоровая ножка. — Однако, каков шельмец, а, Александр Васильевич! — хмыкнул Петр Иванович. — Ему и восьми лет еще нет, а он уже начал интересоваться женскими ножками! Что ж дальше-то будет? — Дальше он сведет с ума всех здешних барышень, можете не сомневаться, Петр Иванович! — рассмеялся Александр. Тем временем Ларочка схватила подарок брата и решительно заявила, что если Левушка не отдаст ей мадемуазель Мари, она «утопит его корабль в проруби»: — Нынче же, понял? Левушка показал сестре язык, схватил куклу и бросился наутек. Они, смеясь, бегали вокруг елки, и Ларочка была всерьез настроена поколотить брата за грубость. — Догони сначала! — хихикнул тот. — Papà, — воскликнула Ларочка, повернувшись к ним, — крестный, скажите ему! — Ябеда! — не остался в долгу Левушка. — Сам такой! — Ларочка отбежала от него еще на несколько шагов, спрятав при этом за спиной игрушечный парусник. — Левушка… — начал было Александр, но тут в гостиную вернулась Лариса, которая отлучилась на некоторое время, дабы отдать прислуге распоряжения насчет чая. — Что здесь происходит? — с преувеличенной строгостью взглянула она на детей. — Опять не можете поделить свои игрушки? — Он хотел изломать мою мадемуазель Мари, — не упустила возможности наябедничать матери Ларочка. — Доносчица! — бросил ей сквозь зубы Левушка. — А она зато сказала, что выбросит мой корабль в окно! — Я этого не говорила! — И утопит в проруби! — Так. Довольно! — чуть повысив голос, воскликнула Лариса. — Лев Петрович, извольте-ка сию же минуту вернуть своей сестре ее куклу, а вы, моя любезная Лариса Петровна взамен отдайте ему корабль. И немедленно прекратите позорить своих родителей перед Александром Васильевичем, не то отправитесь в свои комнаты и будете там сидеть до самого Крещения! Без игрушек и прогулок, разумеется. — Давай лучше играть, как твоя мадемуазель Мари спаслась от пиратов, — исподлобья взглянул на сестру Левушка, протянув ей куклу. — Давай! — улыбнулась она и, схватив брата за руку, вновь потащила его к елке. — Вот так, — развел руками Петр Иванович, — с маменькой нашей шутки плохи! — Потому что еще немного, — покачав головой, сказала Лариса, — и они разнесли бы всю гостиную. А вы, мой дорогой, — она наклонилась и поцеловала мужа в щеку, — слишком много им иной раз позволяете. — Ради праздника, душа моя, — улыбнулся Петр Иванович, — сегодня уж пускай пошалят немного. — Видите, Александр Васильевич, он позволяет им вить из нас веревки! — Но согласитесь, Лариса Викторовна, трудно не понять и не принять сторону Петра Ивановича в этом вопросе. Лариса рассмеялась, заметив при этом, что и Александр Васильевич попал под влияние «этих очаровательных проказников». — Ладно, я с вашего разрешения, отлучусь еще на минуту, надобно проверить, что там на кухне, готов ли десерт. Александр посмотрел на Ларочку и Левушку, которые, забыв уже свою недавнюю размолвку, играли в дальнем углу гостиной с парусником и солдатиками Левушки, улыбнулся и повернулся к Петру Ивановичу. — О чем задумались, Александр Васильевич? — спросил у него тот. — Ни о чем, — отозвался Александр. — Вы — счастливый человек, Петр Иванович, — прибавил он, по-прежнему глядя на играющих детей. — Вы правы, — тихо проговорил Петр Иванович. — Знаете, иной раз я думаю: за какие такие добродетели бог так меня наградил? Ведь, если подумать, вряд ли я заслужил… Но так или иначе, они — моя жизнь. Я ведь вам уже говорил: Лариса и дети — это самое чистое, самое светлое и самое дорогое, что мне было дано в жизни. Я только об одном жалею: что так… поздно все пришло. И так мало осталось. Но тут уж ничего не попишешь, верно?

***

— Мне он всегда говорил то же самое, — вздохнув проговорила Лариса. Александр вздрогнул он неожиданности, поскольку ее голос вновь перенес его из прошлого в настоящее. — Потому что это правда, — отозвался он. — Я знаю, — кивнула Лариса. — Ведь и он значил для меня все. Впрочем, вам это и без того известно… А помните, — решила она сменить тему, дабы отвлечь их обоих от грустных воспоминаний, — как вы с Петенькой поспорили, какой путь до Червинки короче: через рощу березовую, или же берегом реки, огибая косачевский луг. — О, Лариса Викторовна, спору тому, да будет вам известно, уже много лет! Это еще Федор Семенович, земля ему пухом, жив был. И именно он тогда приехал как-то к Петру Ивановичу на ужин с большим опозданием да сказал, мол, дела срочные задержали, но он торопился и потому поехал берегом реки. А Петр Иванович возьми да и скажи, что через рощу надо было, быстрее выйдет. Федор же заявил: берегом короче, а его поддержал. Вот с того дня мы и спорили, Федор даже землемеров приглашал, и они якобы ему сказали, что разница невелика, но через рощу действительно короче. Но он того землемера проходимцем назвал. Да… Ну, а спустя годы, аккурат на крестинах Левушки с Ларочкой мы с Петром Ивановичем вновь вспомнили об этом. — Вы еще предложили вновь позвать землемера. — А Петр Иванович сказал, что проще нам с ним взять добрых лошадей, отправиться из одного и того же места, скажем, из Нежинского банка, и ехать: он через рощу, а я — по берегу. Кто первый в Червинке окажется, того и верх. — Но он прибыл первым! — рассмеялась Лариса. — И вы сказали, что сдаетесь: «Ваша взяла, Петр Иванович!» — А он рукой махнул и говорит: «Да и черт бы с ней, с тою рощей, Александр Васильевич, пойдемте лучше по стаканчику пропустим перед обедом». А вы тогда смеялись и говорили, что мы, как дети. Господи, неужели это больше никогда не повторится?.. — Увы… — глубоко вздохнула Лариса. — Что ж, — она вновь ободряюще улыбнулась Александру Васильевичу, — мне пора. Ларочка ждет меня к обеду. — Спасибо, что заехали, Лариса Викторовна, разогнали немного эту мою стариковскую хандру. — Я всегда рада видеть вас, Александр Васильевич, вы же знаете! Будете писать Николаю Александровичу — поклон ему от нас с Ларочкой. Наталье Александровне я сама напишу на днях, как раз надо будет отправить в обитель деньги… И заезжайте к нам как-нибудь, будем ждать. — Непременно, — улыбнулся он, целуя ей руку. — Еще раз спасибо, что навестили.

***

После ухода Ларисы Александр попросил слугу принести ему чаю на веранду. С недавних пор он полюбил там отдыхать. Когда-то давно, когда Николя и Натали были еще маленькими, они обожали играть на веранде и пить там чай по вечерам. А еще Натали просила брата научить ее танцевать мазурку, и летняя веранда казалась ей превосходным местом для подобных тренировок. — Мы будем с тобой играть, Николя, — восторженно восклицала она, — будто бы это бал у генерал-губернатора. Нет! У самого императора! Это — Зимний дворец! А мы с тобой — почетные гости на балу! — Что ж, дорогая пани, позвольте пригласить вас на танец! — с важным видом кивал Николя, щелкнув при этом каблуками. — Вашу руку, прекрасная незнакомка! — Вы очень любезны, сударь! — смеялась Натали. Александр смотрел на них и думал, что, пожалуй, правду говорят: время летит столь стремительно, что и оглянуться не успеешь, как дети вырастут, и у них начнется своя жизнь. Ему, как и всякому родителю, было тревожно: как сложится их жизнь, найдут ли они свое счастье. И всякий раз он мысленно обещал самому себе, что приложит все силы, дабы дети его не узнали слез и страданий. Увы, но ему не удалось оградить их жизненных невзгод. Конечно, Николя, как мог, скрывал от отца свои переживания, он не мог признаться в безнадежной любви к жене вице-губернатора и обо всех своих терзаниях по этому поводу. Но Александр видел, всякий раз, как Николя приезжал домой, что сына что-то гнетет. Слава богу, для Николя все закончилось благополучно, и он обрел свое счастье, правда, хоть и приходится теперь платить за него разлукой. А вот что касается Натали… Судьба его дочери навсегда останется для Александра неизбывной болью. Он постоянно спрашивал себя, что сделал не так, где ошибся, и как можно было оградить ее от несчастий. Отказать Григорию Червинскому, не отдавать ему руку Натали? Но она была такой счастливой, ее глаза сияли так ярко! Натали была уверена: это любовь на всю жизнь, да, собственно, ведь так оно и есть… Григорий в ту пору не казался Александру недостойным человеком, напротив, любой, кто взглянул бы на него сказал, что он — человек во всех смыслах благородный. Он относился к Натали с нежностью, и Александр верил, что их семья будет дружной и счастливой. Ну, и, чего греха таить, породниться с Червинскими, объединить капиталы — это тешило его самолюбие. Когда случилась та трагедия, и Натали, лишившись всех иллюзий относительно безграничной любви Григория Червинского к ней и своего семейного счастья, решила отречься от всего мирского и уйти в монастырь, Александр был… раздосадован. Ему самому было неприятно, но он не мог ничего с собой поделать: он самым натуральным образом был обижен на свою дочь. Неужели, думал он, родной отец так мало значит для нее, его поддержка ей не нужна, раз она ищет успокоения своей израненной душе за стенами святой обители. Да, разумеется, он бы несправедлив к Натали, ведь просто все дело в том, что ей пришлось очень нелегко. Она так и не смогла избавиться от чувства, что захватила все ее существо. Несмотря ни на что, она любила, да, пожалуй и до сих пор любит Григория. — Я не верю! — в отчаянии вскричала она на том судебном заседании, где Григорий был полностью разоблачен. — Ты… ты не мог, Григ, скажи же им! Скажи, что ты невиновен! — Мне… нечего сказать, — опустив глаза, тихо произнес он, а Натали закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Она не спала тогда всю ночь и отказывалась кого-либо видеть. Александр хотел поговорить с ней, но она отвечала, что ей нечего сказать своему отцу… А утром она спешно собралась и заявила, что едет в Червинку. — Зачем? — не понял Александр. — Неужели вы так и не поняли, папенька? — покачала она головой. — Я просто не могу… отвернуться от него. И не хочу! Вернулась она сама не своя, сказала, что «несчастный Григ» попытался покончить с собой, его увезли в больницу и неизвестно, выживет ли он. — И поделом! — буркнул Александр. Натали лишь укоризненно вздохнула и ушла к себе. Через день она объявила, что вновь отправляется в монастырь, и в этот раз Александр не стал уговаривать дочь остаться, слишком уж решительным был ее взгляд и тверд голос. — Да что б ему и впрямь в ад провалиться! — в сердцах воскликнул он, когда коляска с дочерью выехала за ворота. Григорий Червинский — самое настоящее исчадие ада, он и мизинца Натали не стоил. Что там украденные награды и дезертирство — то дело прошлое. Чего стоит размолвка с Косачем, приведшая к трагедии, Алексей ведь прекрасно знал, на что шел. Все это, думал Александр, мелочи по сравнению с тем, что он сделал с его милой Наташенькой, как, бывало, называла дочку Шурочка. Он сломал ей жизнь, искалечил и душу ее, и тело. По его вине она лишилась возможности стать матерью и теперь вынуждена заживо похоронить себя за монастырскими стенами. Александр поклялся себе сделать все, чтобы негодяй получил по заслугам. Когда окончилась та страшная зима, сошел снег и на деревьях набухли почки, Натали, ставшая уже послушницей, приехала вновь в отчий дом и сказала, что у нее здесь осталось одно дело: ей надобно увидеться с мужем. Николя как раз в тот момент тоже был дома, он собирался за границу и заехал к отцу попрощаться. — Зачем, дочка? — осторожно спросил у нее Александр. — Я хочу увидеть его в последний раз, — вздохнула она. — Сказать ему нечто важное. — Что именно? — Простите, папенька, но это уж мое дело. Она два раза ездила в госпиталь, но ее не пропустили к Григорию. В первый раз врач сказал, что он де отдыхает после допроса господином жандармским офицером, а во второй — что господин Червинский велел не допускать к нему посетителей. — Знать, он меня не хочет видеть, — сказала Натали. — Совесть ему не позволит в глаза тебе взглянуть, — воскликнул Николя. Натали лишь грустно улыбнулась и ушла к себе. На другой день она вернулась в монастырь и вскоре приняла постриг. Александр Васильевич вновь тяжело вздохнул: да, Натали — его вечная боль. Но с течением времени он… смирился и, более того, понял дочь. И принял ее выбор. Он восхищался ею, потому что она все-таки сумела найти место в жизни, и, помогая несчастным сиротам, обрела новый смысл в жизни. Пусть он хотел для любимой дочери иной судьбы, но человек предполагает, а бог располагает. Неожиданно ему вспомнился один теплый летний день, когда он ездил в Черниговский Ильинский монастырь, проведать Натали и лично отвезти и передать игуменье Григории (она тогда только-только заняла пост настоятельницы) кое-какие вещи и деньги для приюта.

***

Карета въехала в город, и Александр Дорошенко, выглянув в окно, с удовлетворением отметил, что осталось совсем немного, скоро они будут на месте. Он с улыбкой посмотрел на задремавших крестников, которые сидели рядом со своей нянюшкой Марфой. Она подняла на Александра Васильевича глаза и, чуть улыбнувшись, кивнула, мол, утомились юные господа, вот сон и сморил их. Александр взял с собой крестников, поскольку им очень хотелось побывать в Чернигове. Петр Иванович с Ларисой, разумеется, отпустили их, так как всецело доверяли Александру. — Мне бы и самому следовало наведаться к матушке-настоятельнице, — сказал Петр Иванович. — Но сейчас, сами понимаете, пора горячая, урожай собирать надобно… — Вы и так щедро помогаете обители, — улыбнулся Александр, — они там вас почитают, как самого щедрого благодетеля. — Вы же знаете, что для Натальи Александровны мне ничего не жаль. Да и потом, дело то богоугодное, и вообще, кто знает, может, оно мне и зачтется когда… там, — ответил Петр Иванович. — Что ж, — улыбнулась Лариса, — детям, я думаю, поездка пойдет на пользу. Тем более, в вашем обществе, Александр Васильевич. — А мы, — прибавил Петр Иванович, обняв жену за плечи, — ко всему прочему, сможем воспользоваться поводом побыть наедине. — Петенька! — чуть покраснев, проговорила Лариса. В монастырском саду было прохладно, что оказалось весьма кстати, так как день выдался довольно жаркий. Александр сидел вместе с дочерью в беседке и с улыбкой наблюдал за играющими детьми. Ларочка с Левушкой в компании еще двоих мальчиков и девочки сначала бросали друг другу мяч, а теперь, очевидно утомившись, уселись на скамейку и рассматривали тряпичных кукол, которых старшие воспитанницы под руководством сестер-воспитательниц, разумеется, сделали своими руками. Сестра Ксения (так Натали представила невысокую, голубоглазую женщину, которая присматривала за детьми на прогулке) стояла рядом, наблюдая за своими подопечными и гостями. — Столько новых впечатлений, — улыбнулся Александр, — удивительно, но они за сегодняшний день еще ни разу не поспорили. Впрочем, их ссоры гаснут так же быстро, как и вспыхивают. — Помнится, — Натали разлила чай и протянул чашку отцу, — в детстве мы с Николя тоже ссорились по любому поводу. А потом мирились и через минуту уже не помнили, из-за чего возник спор. — Дети… — Признаться, я подумала поначалу, что вы приехали с моими племянниками, детьми Николя, — Натали вдруг рассмеялась, сделавшись вмиг похожей на себя прежнюю, наивную и восторженную юную барышню. — Теперь понимаю, что сильно ошиблась, ведь Николенька-то постарше Левушки будет, а Сашенька напротив, чуть моложе. — К сожалению, — вздохнул Александр, — Николеньку, Сашеньку, маленькую Наталочку и Володю я вижу куда реже, чем мне бы того хотелось. И мне их очень не хватает. — Но ваши крестники зато радуют ваше сердце, ведь так рapà? — А как же иначе? Признаться, иной раз я по-хорошему завидую Петру Ивановичу. У него появилась возможность все начать с чистого, так сказать, листа. И вот оно, — он кивнул в сторону играющих детей, — вновь обретенное счастье. Немногим так везет… Но я и о себе могу сказать, что в их обществе, можно сказать, душой отдыхаю. И я люблю этих ребятишек, как родных. — Что ж, я рада и за вас, рapà, и за Петра Ивановича, и за этих очаровательных двойняшек. Они безмерно счастливы, так пусть остаются таковыми впредь. — Жаль только, что тебя то счастье стороной обошло, дочка. — Если бы только… Ведь он, твой сын, был их ровесником… — Papà, — мягко улыбнулась Натали, — прошу, не стоит больше говорить об этом! — она ласково погладила его по руке. — Что случилось, то случилось, вспять время не повернешь. Да, собственно, я и не желала бы этого. — Если бы это было возможно, то я все отдал бы, чтоб исправить все ошибки. И чтобы ты не страдала. — Что Бог ни делает, все к лучшему, папенька. Кто знает, может быть, я должна была испытать все, что испытала, дабы научиться смирению. И милосердию. — Ты никогда не была чужда его, Натали! — воскликнул он, но она лишь покачала головой в ответ. — Нет, рapà, вы не совсем правы. Ведь как я жила? Ни в чем не знала отказа, была наивна, наверное, где-то даже глупа. Я понимала, что в мире много горя, но умом, не сердцем. А теперь я вижу ясно: все мои страдания — они были тяжелы для меня, но жизнь не сводится лишь к ним. Вот, взгляните, — она указала рукой на играющих детей, — видите мальчика с такими очаровательными белокурыми кудряшками? Павлушенька Найдёнов. Павел — потому что нашли мы его вон там, у забора, под кустом калины, в день святых Петра и Павла. Найденов — сами понимаете, потому что иной фамилии у него нет. Но он, знаете ли, скорее исключение. В том смысле, что он ребенок, не имеющий ни отца, ни матери, совершенно одинокий в этом мире. Рядом с ним, тот, что чуть повыше ростом, это Платоша Богданов. Его родная мать сама принесла сюда. Сказала, что отец его — негодяй, каких мало, жениться обещал, забрал ее от Мадам… Да, верно, она была падшей женщиной… В общем, он забрал ее от Мадам и обещал жениться. Но после раздумал и бросил с ребенком. Мадам ее обратно приняла, а ребенка… Она сказала: «Мне некуда его девать!» И это, папенька, мы слышим ото всех, кто приносит сюда несчастных малюток. Александр не нашелся, что ответить, лишь в очередной раз тяжело вздохнул. — А девочка, — продолжала тем временем Натали, — та, что рядом с вашей крестницей, рapà, наша дорогая Олюшка. Она, знаете ли, очень любит петь, и у нее чудный голос. Ее мать была певицей, мечтала покорить столичную оперную сцену, но встретила на своем пути не слишком, так скажем, порядочного человека. Он увез мадемуазель Зизи (в миру нашу сестру Ксению звали когда-то Зинаидой) в провинцию, в одно из своих отдаленных имений, да и забыл о ней. Там она родила дочь, а вскоре любовник попросту выставил ее за дверь. Сказал, что решил жениться на состоятельной вдове. Бедная женщина вернулась сюда, на свою родину, но родители ее и на порог не пустили, так как она опозорила их. Вот бедняжка и вынуждена была придти сюда вместе с дочкой. — Да, — кивнул Александр, — все это… очень печально. — Вот я и поняла, рapà, что в мире так много людей, которые нуждаются в том, чтобы хоть кто-нибудь просто посочувствовал им, не говоря уж о том, чтобы протянуть руку помощи. Если же я могу помочь им, то я обязана это сделать. Грех отворачиваться от нуждающегося. — Но ты, мне кажется, — настороженно взглянул на нее Александр, — будто бы еще о чем-то подумала сейчас. Или о ком-то. — Вы правы, — просто ответила она, — именно о нем я и думаю. Не было ни дня, рapà, за все эти семь лет, чтобы я о нем не думала. И не раскаивалась. — В чем, Натали? — удивленно вскричал он. — В чем тебе каяться перед этим беспутником, как называет его, заметь, родной отец. Да это он должен днем и ночью молить бога о прощении за то, что сотворил с тобою. — Вы говорите совсем как Николя, рapà. Да, Григ, безусловно, виноват. И я уверена, он поймет однажды, сколько горя причинил тем, кто окружал его, кто был к нему добр и любил его. Но ведь я… тоже отвернулась от него! У меня не достало сил простить его, простить до конца тогда, после выкидыша. Я ушла от него, унеся в сердце злость и разочарование. — Ты не могла чувствовать себя по-другому, Натали. — Возможно, — вздохнула она, — но все же… я его бросила тогда, а он остался один, еще больше озлобился, и это толкнуло его в пропасть. — Он сам шагнул в эту пропасть, — упрямо повторил Александр, — очень давно, когда совершил самострел. — Так или иначе, рapà, я отвергла его, не смогла быть с ним до конца, хотя мой долг был пойти с ним, разделить его участь. — Этого еще не хватало! — всплеснул руками Александр. — Я хотела, — тихо проговорила она, — думала об этом. Но он сказал, что ему не нужна моя жалость, передал через врача там, в больнице, когда я ходила навестить его. И я отступилась. Но до сих пор задаю себе вопрос: а не совершила ли я ошибку. — Ты сама говоришь, Господь знает, что делает, девочка моя. Значит, твоя судьба — быть здесь. — Только это и служит мне утешением, рapà, — глубоко вздохнув, произнесла Натали. В этот момент дети, играющие в саду громко рассмеялись, снова затеяли бегать наперегонки, увещеваемые строгим голосом сестры Ксении, призывавшей озорников к осторожности, дабы не упали и не ушиблись ненароком. Натали посмотрела на них, и лицо ее в тот же миг осветилось доброй улыбкой, разом сделавшей ее моложе. Глядя на нее Александр почувствовал неимоверное тепло и покой и в своей душе тоже. Натали права: здесь теперь ее место, и здесь она обрела свое счастье.

***

— Пан, вам угодно что-нибудь? — спросил у Александра Васильевича камердинер, когда подошел убрать чайный сервиз. — Да, — чуть подумав проговорил Александр, — принеси мне бумагу и перо. Как можно скорее. — Будет исполнено, не извольте беспокоиться! Надо написать Николя и Елене, решил он, справиться о внуках и намекнуть, что неплохо бы им навестить его. До Рождества еще довольно далеко, как там ни крути, да и вряд ли теперь он выдержит долгую дорогу до Парижа. Так что пусть сын вместе с женой и детьми приезжают сюда, в конце концов здесь их родной дом. А потом следует послать весточку Натали, пусть тоже навестит его, когда сможет. Хотя, лучше бы уж не затягивала с визитом, ведь он безумно соскучился. Да и кто знает… Нет, о плохом, как она же сама частенько повторяет, и как сегодня сказала ему Лариса Червинская, лучше не думать. Скоро дети непременно приедут навестить его, и этот дом вновь наполнится веселыми голосами. И все будет как прежде.