Омут прошлого

Арина

Сегодня она проснулась абсолютно счастливой. Да, наконец-то это день настал: сегодня он вернется домой! Одевшись, Арина сразу же направилась к хозяйке, даже не заглянув в свою заветную шкатулку, хотя за все эти долгие-предолгие месяцы не было практически ни дня, чтобы она не заглянула туда и не перечитала письма Савелия Филипповича. Арина улыбнулась: в самом-то деле к чему это теперь, когда осталось всего-то несколько часов, и она увидит своего милого, обнимет его, останется с ним один на один… Хозяйка тоже была на седьмом небе от счастья: — Арина, надо бы напомнить горничным, чтобы как следует убрались в комнатах Льва Петровича, и насчет ужина распорядиться. — Вы, Лариса Викторовна, не переживайте, — заверила ее Арина, после чего взяла расческу и принялась укладывать пани волосы, — я лично за ними за всеми прослежу. Можете не волноваться на этот счет! — И чтобы я без тебя делала, — улыбнулась Лариса Викторовна. — Меня до обеда не будет, так как мне срочно надобно в контору завода, дабы решить кое-какие проблемы. Так что ты тут остаешься, если так можно выразиться, за старшую. К обеду я непременно буду. — Я все поняла, Лариса Викторовна, — поклонилась Арина, — и все сделаю, не извольте беспокоиться. — Вот и славно! После отъезда хозяйки Арина принялась за дело: для начала она заставила горничных прекратить слоняться без дела по комнатам и болтать о всяких глупостях. — Вам надлежит навести порядок в комнате молодого пана, сменить белье, а после принести цветов в гостиную, переднюю и столовую. Ясно? — строго взглянула она на притихших горничных. — Мы все поняли, Ирина Григорьевна, — пролепетала Глаша. — Тогда живо за работу, довольно прохлаждаться, и почему только вас вечно нужно чуть не батогами гнать?! Получать из-за вас нагоняй от хозяйки я не намерена, ясно? Девчонки еще раз виновато склонили головы, а после отправились восвояси. — И чего, спрашивается, она так хлопочет, будто прямо сейчас к нам сам государь император пожаловать должен? — пробормотала Глаша, когда они с другой горничной, Настасьей, вышли за дверь, однако же Арина, которая шла следом, и чуть замешкалась на пороге, ее услышала. — Известно, чего, — фыркнула Настасья, — она же ж своего ненаглядного Савелия Филипповича дожидается, а ну, как он не приедет. Или приедет не один, а жену молодую с собой привезет. — То-то потеха будет! — девчонки расхохотались и со всех ног кинулись прочь. Арина не успела выйти, чтобы отчитать нахалок. Она вздохнула: эти дурехи еще слишком молоды и глупы, чтобы понять, что на самом деле испытывают друг к другу двое людей, которые, образно выражаясь, обрели друг друга уже на склоне лет, когда, казалось бы, все хорошее уже в прошлом.

***

Родителей своих Арина не помнила, воспитывалась она в доме тетки, а точнее — обитала там на правах прислуги. С той лишь разницей, что наемной прислуге полагается платить, а Арина выполняла всю черную работу просто потому, что тетка вместе со своим мужем «не выгнали ее на улицу просить милостыню, а дали кров». — А за бесплатно нахлебников терпеть мы не обязаны! — каждый раз подчеркивал милейший дядюшка Панкрат. — Так что, живо, бегом на кухню, и чтобы там все блестело, иначе задам тебе такую трепку — до смерти не забудешь! — Правильно, свет мой, — улыбаясь, вторила ему тетушка Наталья. — Девчонку надобно держать в узде, а то мигом забудет всю нашу доброту. Неблагодарность, — наставительно подняв вверх палец, обращалась она к Арине, — самый тяжкий грех, учти это, Ирина! Дядька держал небольшую бакалейную лавочку, и когда Арина стала постарше, то пристроил к делу и ее. Таким образом Арина сделалась прислужницей не только в доме, но в лавке. Когда однажды дядька заметил, какие взгляды бросает на Арину приказчик Тимофей, и как у нее мигом начинают пламенеть щеки, стоит только приказчику войти в лавку, сразу же рассчитал Тимошу, а ее высек кожаным ремнем. — Будешь знать, потаскуха, как себя вести! Ишь, чего удумала: мужикам авансы раздавать, я прекрасно видел, как ты с ним перемигивалась. — Да я же… я ничего такого, дядюшка! — плача, повторяла Арина. — Просто Тимоша был так любезен, так воспитан. — Ах ты сучка блудливая! — рассвирепев, дядька ударил ее еще сильнее. — Я тебя научу манерам. — Правильно, Панкрат, — вновь поддакнула мужу тетка, — выбей дурь из этой дряни! — Учти, — пригрозил Панкрат, — принесешь в подоле — убью обоих. И тебя, и выродка, поняла?! Тем же вечером Арина собрала в узелок свои нехилые пожитки да и ушла из дома навсегда. Сколько же можно, в самом деле, терпеть издевательства?! Однако же, идти Арине было некуда, и первую ночь она провела, дрожа, как осиновый лист, больше от страха, нежели от холода, на скамейке в городском летнем саду. А на другой день ей вдруг улыбнулась удача. Арина наугад постучалась в ателье и лавку готового платья, спросила, не будет ли хозяйка столь великодушна и не даст ли ей какую-нибудь работу. Хозяйка оглядела ее с головы до ног, пожала плечами и заявила, что в модистки она ее, разумеется, вот так просто, с улицы не возьмет. — У нас платья заказывают благородные господа, сама жена вице-губернатора, случается, захаживает, так что, сама понимаешь, у меня все швеи знают свое дело. Но ежели ты работы не боишься, то я тебя возьму в поденщицы. Мне как раз нужен кто-то, кто прибирался бы в мастерской, мыл полы в кухне, печь чистил. А еще, ежели необходимость придет, станешь отвозить заказы моим клиенткам. — Благодарю вас, пани, — поклонилась Арина, — вы меня от гибели спасаете. — Ну, да поглядим еще, — невозмутимо ответила хозяйка. — Ежели что не так сделаешь — выгоню сразу, учти это! — Ты еще не знаешь, куда попала, — усмехнулась кухарка Матрёна, — мадам Руже наша — та еще ведьма. Спуску не даст. У нее швеи меняются чуть не каждую неделю — не выдерживают этой каторги. А платит копейки: скряга, каких свет не видывал! — Да мне, тетка Матрёна, все едино, — пожала плечами Арина. — Мне ж теперь либо с моста в реку, либо хоть и за медную копейку тут трудиться. Работы она не боялась, хотя, конечно, приходилось довольно тяжело. Работы было много, хозяйка и впрямь была чересчур строга, придиралась к любой мелочи, а ежели бывала не в духе, могла и по щекам отхлестать, точно крепачку какую. Арина, впрочем, не жаловалась: от добра добра не ищут, у нее есть крыша над головой и работа, а большего и желать не нужно. Именно в то самое время Арина свела знакомство с Захаром, старшим приказчиком из магазина тканей, который располагался по соседству. Пару раз Захар, выполняя наказ своего хозяина, ездил на склады к купцам за товаром и подвозил Арину, если ей было по пути, к заказчикам. Мадам Руже никогда не выделяла ей лишних денег на извозчика, говоря, что это излишнее роскошество. — И как это ты умудрилась попасть в кабалу к этой змеюке? — качая головой, однажды спросил у Арины Захар. — Так уж вышло, — улыбнувшись, ответила та. — Но я ведь не жалуюсь, Захар Захарович. — Ты могла бы найти другое место, где платили бы больше, — отозвался он. — В горничные, скажем, нанялась в богатый дом, зажила бы не хуже пани. — Да кто ж меня возьмет в приличный дом без рекомендаций-то, — развела руками Арина. — Может быть, со временем… — Ладно, — усмехнувшись, он погладил ее по щеке, — поглядим, может, подвернется что, так я тебе сообщу тогда. Помогу уж! — Век благодарна буду! — обрадовалась Арина. Он молча посмотрел ей в глаза и указательным пальцем провел по губам: — Благодарность… Вот кабы ты со мной поласковей была, то, пожалуй, и желать более нечего было бы! С этими словами, он резко притянул Арину к себе и поцеловал; она даже и охнуть не успела. Его настойчивые ласки были, чего греха таить, ей приятны, она даже и сама не ожидала от себя такого. Поэтому когда они встретились в следующий раз, Арина сама, первая, потянулась к нему за поцелуем, а еще через три дня он отвез ее в мебелированные комнаты в доходном доме через два квартала. Там они и встречались с той поры всякий раз, когда выдавалась свободная минутка. — Пташка ты моя, маленькая, — всякий раз говорил ей Захар, целуя и лаская ее во время их свиданий. Поначалу Арина была опьянена страстью, но со временем она стала стыдиться. Ей казалось неправильным, что они с Захаром по углам прячутся, точно воры какие. В один прекрасный день она решилась на откровенный разговор с любовником. — Что ты, Аринушка, сегодня такая грустная? — спросил у нее Захар, поднимаясь с постели и натягивая брюки. — Захарушка, — жалобно взглянула на него Арина, кутаясь в одеяло, — все это не так должно быть, по-людски надобно. — Чего это ты вдруг? — нахмурился он. — Да ведь ежели прознают про нас, то меня мадам со свету сживет, чего доброго, прогонит. Да и люди пальцем показывать станут… Еще, не приведи бог, дитя понесу, что же будет-то? Он расхохотался: — Окрутить, что ли, меня задумала? Учти, покуда я на шею свою хомут напяливать не собираюсь, потому сразу и говорю: ежели только малейшее подозрение возникнет, что брюхата — тут же скажи. Я сведу тебя, куда надо, знахарка надежная, осободит, ты даже и не почувствуешь ничего. Покуда нам с тобою эта обуза ни к чему. Ну, — он взял ее за подбородок, заставил поднять голову и посмотреть ему в глаза, — чего скисла-то? Думала, что я сей же час тебя венчаться поведу? — Да нет, я просто полагала, что мы с тобой… — в глазах защипало, а голос предательски дрогнул. — Не реви, — скривился он, — как денег накоплю, так и повенчаемся. Но это еще пару лет подождать придется. — Нашла, о чем печалиться, — покачала головой кухарка Матрёна, когда Арина, не выдержав, призналась ей во всем. — Сказками этими кормить таких дур, как ты, мужики ой, как здоровы: денег накопить, дом купить, сад посадить сначала нужно, а уж потом — пирком да за свадебку. Да только не будет ничего! Этот твой Захарка свое уж сполна получил, так что ищи себе другого, честного, который сначала под венец отведет, а потом уж — все остальное потребует. Через пару недель после этого разговора в ателье на примерку приехала известная актриса, мадам Листопадова. Она немного припозднилась, но тем не менее, мастерскую по мнению мадам Руже убрали плохо. Да еще и швея не успела до конца доделать свою работу: не пришила кружева. Мадам Руже была не в духе, а досталось, разумеется, Арине и несчастной швее. — Безрукая дура! — напустилась на незадачливую швею мадам Руже. — Где ты прохлаждалась вчера вечером, я тебе еще третьего дня сказала сделать все как нужно?! — Да я ведь вчера чуть не до первых петухов шила, мадам Руже, а кружева… их привезли только утром. — Молчать! — взвизгнула мадам и ударила ее по щеке. — Пошла вон! И объясняться с Раисой Мироновной сама будешь! А ты чего застыла, — теперь настала очередь Арины, — почему пыль кругом?! Чтобы через пять минут все блестело, иначе так отхожу, родная мать не узнает! — Если бы мне кого в помощь дали, — решилась на свою голову попросить мадам Арина, — то мы бы мигом все сделали. — Ты еще условия ставить мне станешь, неблагодарная дрянь! — следующая оплеуха, вполне предсказуемо, досталась Арине. — Закрой рот и работай, пока я не выгнала тебя на улицу, голую и босую, какая ты явилась сюда! Раиса Мироновна, голубушка моя! — тут же расплылась в улыбке мадам, заметив на пороге невысокую женщину в темно-сером платье. — А мы уж заждались вас, дорогая моя! Только вот, видите ли, в чем дело, поставщик, шельма этакая, запоздал с кружевами, и мы не успели… — Ах, мадам Руже, это, право, сущие пустяки! — махнула рукой Раиса Мироновна. Когда платье для мадам Листопадовой наконец-то было готово, Арину отправили отвезти заказ. Актриса жила в доходном доме в одном из самых дорогих кварталов города. Она одна снимала целый этаж, и, судя по обстановке, вовсе не бедствовала. — А, это вы, милая? — приветливо улыбнулась она Арине. — Проходите! — Вот ваш заказ, сударыня, — поклонилась Арина. — Изволите посмотреть, все ли в порядке? — Да я ведь была вчера на примерке, но, впрочем, вы правы, следует убедиться, что все в порядке. Поможете мне? — Коли на то ваша воля, с радостью, пани! — О, — рассмеялась Раиса Мироновна, — поверьте, звать меня пани совершенно ни к чему, достаточно просто имени. Что ж, идем! Платье сидело прекрасно, и мадам Листопадова, оставшись довольной, подарила Арине целых два рубля. — Тебя ведь Ариной зовут? — спросила она у Арины, когда та уже собралась уходить. Ты уж прости, что я на «ты», но ведь я могла быть твоей матерью. — Верно, сударыня, Ариной. — Ты давно служишь у мадам Руже? — продолжала расспрашивать Раиса Мироновна. — Да уж другой год пошел. — Ясно… Ты, прости за нескромность, ее крепостная? — Нет, я вольнонаемная, мне очень место нужно было, и мадам мне работу дала и крышу над головой. — Ну, что ж, так даже проще, — пробормотала мадам Листопадова. — Вот, что, Арина, в горничные пойдешь ко мне? Мне как раз нужна служанка, прежняя моя замуж вышла и вот-вот уже родит, так что они с мужем уехали к себе в деревню. Поверь, у меня тебе будет не хуже, чем у мадам Руже, а платить я стану больше. — Пани, — так и ахнула Арина, — бог вас наградит, пани! Конечно, я согласна. В тот же день Захар объявил ей, что тоже получил новое место: — Управляющим теперь буду в поместье пани Шефер. Это одна из самых богатых нежинских купчих, так что как сыр в масле буду. — Так ты в Нежин уедешь? — вздохнув, спросила Арина. — Да, — кивнул он, — и ты со мной. Пани Шефер горничная нужна, я договорюсь. Правда, у нее крепостных полно, но для тебя, думаю, исключение сделает. — Я не могу, — тихо проговорила Арина. — Во-первых, я тоже нашла себе новое место, а во-вторых… прости, Захар, но полюбовницей твоей быть больше не желаю. Тем более, что в поместье-то, чай, все друг у друга на виду, тебе никто и слова плохого не скажет, а вот в меня каждый плюнет. Не хочу я больше таких унижений, довольно уж с меня сраму-то! Захар крякнул, потом резко переменился в лице и грубо схватил ее локоть: — Кого побогаче нашла, потаскушка, отвечай! — Прекрати, ты совсем спятил?! — воскликнула Арина, отталкивая его. — Раньше всего: никого я не нашла, но ехать неизвестно куда и жить с тобой, не венчанной, не стану. Точка! — Ну-ну, — недобро усмехнулся Захар, — не раскайся! Решай сейчас: или ты идешь со мной, или ты меня больше не увидишь! — Прощай, Захар! — просто ответила Арина, почувствовав, что у нее будто камень с души свалился. Она стала служить у Раисы Мироновны, и очень быстро поняла: вытянула счастливый билет. Новая хозяйка была добра и щедра. Она никогда не повышала на Арину голос (даже когда та ненароком прожгла утюгом ее шелковую шаль) и платила превосходное жалованье. А еще Арина помогала ей переодеваться и в театре, а потом могла стоять за кулисами и смотреть спектакль. О таком она даже и мечтать не смела, ведь тетка с дядей говорили, что театр — это сплошной разврат, а когда Арина работала у мадам Руже, то ей и дышать-то было некогда, не то что по театрам ходить. Театр ее восхитил, и она прониклась к Раисе Мироновне еще большим уважением, поскольку надобно иметь невероятный талант, чтобы эдак превращаться то в королеву, то в крестьянку, быть благородной и честной или же творить невероятные подлости. А потом приехать домой, сесть в кресло, устало прикрыв глаза, и запросто спросить у Арины будет ли она пить чай. Кроме того, Раиса Мироновна давала ей читать книги, говоря, что это не лишнее, благовоспитанной барышне, дескать, надлежит быть образованной. — Да какая ж я барышня, Раиса Мироновна? — всплеснув руками, воскликнула как-то Арина. — Такая же, как и я, — грустно улыбнулась Раиса Мироновна. — А ежели начистоту, то ты, милая, по рождению даже выше, чем я. Ты дочь мещанина, тогда как я — всего лишь крепостная крестьянка. — Но… как же тогда вы?.. — Арина замолчала, не зная, что сказать, дабы Раиса Мироновна не обиделась. — Одна добрая женщина научила меня, что свобода — она для всех людей на свете. А кроме того, она, сжалившись надо мною, дала мне вольную, выучила грамоте и помогла сделаться актрисой. — Она правильно поступила, — улыбнулась Арина, — иначе никто так и не узал бы, какая вы замечательная актриса, и как вы добры. — Вот видишь, значит, теперь моя очередь платить по счетам и помогать тем, кто нуждается в помощи. Вскоре в доме Раисы Мироновны появилась Лариса Викторовна. Она также была актрисой, правда еще только начинала, и потому играла маленькие роли. Раиса Мироновна приютила ее, потому что «места в доме хватает, и незачем милой Ларочке переплачивать за жилье». Лариса Викторовна, как шептались у них в театре, была настоящей благородной барышней, а Раиса Мироновна когда-то прислуживала ей и ее тетке. Теперь же, когда Лариса Викторовна осталась совсем одна, мадам Листопадова решила заботиться о ней как о дочери. Вскоре после того, как Лариса перебралась к Раисе Мироновне, они обе уехали в путешествие. Лариса Викторовна была очень подавлена и грустна, как оказалось, ее бросил возлюбленный прямо накануне свадьбы. — Все они такие! — вздохнула про себя Арина, вспомнив Захара. После возвращения Раиса Мироновна с Ларисой Викторовной перебрались в Нежин, и Арина, разумеется, отправилась с ними. Она прислуживала им обеим, вела дом и считала своим долгом отваживать излишне настойчивых поклонников мадемуазель Яхонтовой. — Не принимают барышня! — говорила она, распахнув дверь и сурово глядя на незадачливого кавалера. — В театр наведайтесь, там, возможно, госпожа Яхонтова изволит уделить вам несколько минут своего времени, оно ей, знаете ли, дорого. — С таким стражем ты можешь быть спокойна, Ларочка, — смялась Раиса Мироновна. — Ты совершенно права, Арина, — кивнула ей Лариса, — именно так и стоит отвечать. — Вы не переживайте, барышня, я уж прослежу: нечего тут делать всяким там беспутникам! Слава богу, поклонников таких навязчивых было у Ларисы Викторовны не слишком много, но она отнюдь не переживала по этому поводу. Когда Раиса Мироновна заболела, Лариса вместе с Ариной ухаживали за ней, Лариса не поскупилась отдать свои сбережения и выписать названой матери доктора из столицы, но к несчастью, даже самые искушенные доктора не смогли помочь несчастной. В последний путь Раису Мироновну Листопадову провожали все актеры и директор нежинского театра. Почти все утирали слезы и говорили, что покойная была редкого дарования актриса и имела поистине золотое сердце. Лариса Викторовна была безутешна, словно потеряла родную мать, и Арина, как могла, утешала ее. Раиса Мироновна оставила все свои сбережения Ларисе Викторовне, на них та сняла себе небольшую квартиру недалеко от театра, и разумеется, оставила Арину при себе. — Правда, ты не взыщи уж, платить тебе столько же, сколько мама Раиса платила, я вряд ли смогу. Так что если ты решишь… — Барышня, — перебила ее Арина, — да господь с вами! Я вас не оставлю, если только вы сами меня не выставите, а что до жалованья, так ведь мне золотых гор и не надобно! — Ну и славно! А вскоре появился у Ларисы Викторовны самый преданный ее поклонник, который сделался, ко всему прочему, ее покровителем. Петр Иванович Червинский немало поспособствовал тому, чтобы Лариса Викторовна получила главную роль и место примы. Арина недоумевала: раньше Лариса и слышать не хотела о том, чтобы найти себе богатого покровителя и, что называется, пойти к нему на содержание. Арина даже попыталось было выставить его за дверь, когда он явился к Ларисе Викторовне с визитом в первый раз. — Не принимают барышня, — как обычно отрезала она, — в театре, быть может, примет вас, а сейчас — не взыщите. Она собралась было захлопнуть у него перед носом дверь, но Петр Иванович опередил ее, отстранил ее руку и шагнул на порог: — Да как ты смеешь?! — прикрикнул он на нее. — Живо позови свою хозяйку, Лариса Викторовна сама меня пригласила, так что — шевелись! — Что здесь за шум? — Лариса Викторовна вышла в переднюю и, увидев визитера, лишь снисходительно кивнула. — А, это вы! Здравствуйте, Петр Иванович! — она протянула ему руку для поцелуя. — А ты, Арина, ступай пока к себе! — приказала она. — Впредь, когда он явится с визитом, — распорядилась Лариса после того, как пан Червинский отбыл восвояси, — принимай его как и подобает, понятно? — Как прикажете, барышня, но… неужто ж вы и впрямь его покровительство примите? — Это, дорогая моя, касается только меня! — прищурившись, проговорила Лариса. — Не забывайся, Арина! — Да я ж исключительно о вашем покое пекусь, барышня, — покачала головой Арина. В самом-то деле, думала она, неужели Лариса Викторовна не могли бы выбрать кого получше? Ведь были у нее поклонники гораздо красивее и моложе. А этот мало того, что по годам в отцы хозяйке годится, так еще и женатый. Однако же, Лариса Викторовна точно ума лишилась: она теперь каждое утро начинала с вопроса, приедет ли вечером на спектакль Петр Иванович. Вечерами же она привозила домой роскошные букеты, и только и разговоров было о том, что Петр Иванович лично принес ей эдакую красоту в гримерную. — Сегодня вечером, — сказала в один прекрасный день Лариса, — в театр со мной ехать не нужно. Там есть, кому мне помочь переодеться. Приберись тут, а после — ступай к себе, переночуешь сегодня на первом этаже. Угловая квартира на первом этаже предназначалась как раз для прислуги, но Арина обычно ночевала в квартире Ларисы Викторовны, в комнатушке, расположенной в дальнем конце коридора, дабы, если барышне что понадобится, Арина быстро могла явиться на зов. — Вечером, — продолжила тем временем Лариса Викторовна, — ты мне сегодня не нужна, так что отдыхай. — Да ведь, барышня, а как же переодеться, ко сну приготовиться, — недоумевала Арина. — Я сама справлюсь! — в упор посмотрела на нее Лариса. Арина все же не утерпела, и поднялась вечерком на второй этаж. Что это, в самом деле, за новости, она всегда прислуживала хозяйке сама, неужели та решила заменить ее на кого-то еще. Едва ступив в переднюю, Арина услышала смех и мужской голос в гостиной, а после заметила на вешалке чужой плащ и шляпу и поспешила быстро убраться от греха, пока никто не заметил. С того дня Арине частенько приходилось ночевать на первом этаже. Утром же, едва экипаж Петра Ивановича отъезжал от подъезда, Арина спешила к хозяйке. Лариса Викторовна обычно либо еще нежилась в постели, либо уже заканчивала завтрак, который приходящая кухарка приносила и сервировала лично. Если же Петр Иванович не приезжал вечером, Лариса Викторовна была сама не своя. Вернувшись из театра, она, точно привидение, бродила по комнатам и взыдыхала украдкой. — Он сегодня занят очень, — грустно говорила она. — Не расстраивайтесь, — утешала ее Арина, — ну, если не сегодня, значит, завтра, может быть, придёт. — Завтра у него дома званый обед с родственниками невесты сына. — Барышня, — Арина погладила ее по плечу, — ну, не убивайтесь так! Ведь тут вы ничего изменить не можете, верно? — Хочешь сказать, — повернулась к ней Лариса, — я знала, на что шла? Да. Ты права: знала! Я все понимаю: он не может быть всегда со мной. Но я люблю его, вот и все. Люблю! И он меня любит, я это знаю. — Любовь — это прекрасно, барышня, лишь бы только она не приносила нам страданий. Лариса Викторовна лишь глубоко вздохнула в ответ. Спустя несколько дней после этого разговора Лариса Викторовна собралась, ни много ни мало, к Петру Ивановичу в поместье. Как раз женился его сын, и Ларису Викторовну пригласили выступить, и она любезно согласилась. Вернулась она вся в слезах, заперлась в спальне и отказывалась выходить. — Барышня, господи ты боже мой, — причитала над ней Арина, — что стряслось? Что он вам сделал?! Прогнал? Изменил? Не приведи господь, ударил?! Я ж так и знала, что он — такой же негодяй, как и все остальные! Лариса не ответила, разрыдалась еще громче: — Будет, барышня, — Арина погладила ее по спине и по вздрагивающим плечам, — не плачьте! Ну, пусть он только явится, — пригрозила она, — лично с лестницы спущу, мерзавца. Да полно, нужен-то вам этот, прости господи, черт старый! — Замолчи сейчас же! — резко вскинула голову Лариса. — И поди прочь, пока я окончательно не вышла из себя! Он больше никогда не придет, понимаешь, — прошептала она, — никогда! Это потом уже Арина узнала о скандале, который произошел на свадьбе Григория Петровича Червинского. И о чем только Петр Иванович с Ларисой Викторовной думали?.. Но он, стоит заметить, вернулся снова, а вскоре они с Ларисой Викторовной уехали в Париж. Что ж, решила Арина, раз такое дело: пусть будут счастливы. Тем более, что Петр Иванович, овдовев, пообещал повенчаться с Ларисой Викторовной. Арина не стала сдавать квартиру, как наказала ей хозяйка, и как в воду глядела. Ровно через год, погожим весенним вечером, открыв дверь, Арина с удивлением увидела на пороге свою хозяйку. — Господи, да может ли такое быть! — обрадовалась Арина. — Барышня, да как же я вам рада! — она пропустила ее в переднюю да так и ахнула. Лариса Викторовна была в положении, и свободное платье уже не могло скрыть этого. — Ты и представить себе не можешь, — сказала Лариса, снимая шляпку, — как я рада, что ты не сдала комнаты. Теперь мы сможем какое-то время пожить здесь. Все лучше, чем в гостинице. — Да ведь вы мне за год вперед заплатили жалованье, — объяснила Арина, — вот я и решила: подожду. Уж коли не вернулись бы вы, тогда бы сдала комнаты да принялась искать место. А… Петр Иванович-то где же? — Отправился по делам в банк. Да неужто ты не слышала, что произошло с его сыном, Григорием Петровичем? Разорился он подчистую, да еще и в ужасных делах замешан оказался. Из армии дезертировал… Бедный Петр Иванович сам не свой, так переживает! Арина, разумеется, читала в газетах о Григории Петровиче Червинском, поэтому она кивнула и сочувственно вздохнула в ответ: — Но вам, барышня, надобно постараться сохранять спокойствие. Поскольку волноваться в вашем состоянии крайне вредно. Лариса улыбнулась: — Петр Иванович говорит мне то же самое, — она чуть поморщилась и осторожно опустилась в кресло. — Что ты поделаешь, опять он принялся толкаться! Ах, Лев Петрович, — проговорила она, положив руку на живот, — какой вы, право, озорник, совсем измучили сегодня свою маменьку, разве ж это дело! — Лев Петрович, — медленно повторила Арина. — А что? Красиво! — Это я от Петра Ивановича научилась, он постоянно говорит, вот, мол, Лев Петрович у нас в скором времени появится, и будем мы — втроем… Ах, Арина, я уже жду не дождусь. — Скоро должно быть уже придет время, — Арина подложила ей под спину подушку, велела отдыхать, а сама направилась разбирать вещи хозяев. На старой той квартире хозяева прожили недолго, Петр Иванович снял дом попросторнее, а в скором времени они перебрались обратно в Червинку. Имение Петр Иванович вернул, а после распорядился обновить и отремонтировать там комнаты, дабы, как он выражался, начать новую жизнь со своей семьей. Лариса Викторовна к тому моменту родила близнецов: Льва Петровича и Ларису Петровну. От былой неприязни, стоит сказать, кою Арина питала прежде к ухажеру своей барышни, не осталось к тому моменту и следа. Арина видела, как он любит жену и детей, и как нежно к ним относится. Взять хотя бы тот день, когда родились дети. Арина с самого раннего утра хлопотала около Ларисы, которая жаловалась, что ей несколько нездоровится. Петру Ивановичу она ничего не сказала, поэтому он спокойно уехал на судебное заседание суда по поводу дезертирства Григория Петровича. К обеду стало окончательно понятно, что радостное во всех отношениях событие вот-вот не замедлит произойти, поэтому Арина, не мешкая, послала казачка за хозяином. Петр Иванович прибыл быстро, и пока Арина бегала за доктором, не отходил от супруги. Когда же наконец все разрешилось самым благополучным образом, Арина помогла врачу обтереть и запеленать младенцев и отправилась скорее вниз, в гостиную, дабы обрадовать истомившегося ожиданием Петра Ивановича. На нем буквально лица не было от беспокойства, рядом сидел Александр Васильевич Дорошенко, который заехал навестить пана и поддержать его. Когда Арина сообщила хозяину о рождении дочери и сына, он будто бы моментально помолодел. У Петра Ивановича мгновенно теплел взгляд и менялся голос, когда он разговаривал с Ларисой Викторовной и детьми. Арина была рада за свою хозяйку, ведь это, вне всяких сомнений, огромная удача: быть любимой столь же крепко, как любишь сама. Ах, думала она временами, кабы встретилась и ей такая же любовь. Но видимо, господь бог не ко всем так щедр.

***

Савелия Филипповича Арина встретила на своем жизненном пути как раз тогда, когда окончательно уже отчаялась найти свое счастье и смирилась с судьбой. Собственно, в Червинке Савелий появился потому, что Петр Иванович решил нанять для своего сына дядьку, который ухаживал бы за юным панычом, учил его грамоте и тому подобное. Льву Петровичу тогда сравнялось уже четыре года, а Марфе, бывшей кормилице, исполнявшей теперь обязанности няни и наставницы, стало тяжеловато управляться с двумя сорванцами. Кроме того, таков был и заведенный порядок, чтобы за сыном и наследником ходил гувернер. Через год, к слову, хозяева наняли гувернантку и для Ларисы Петровны, правда, Вера Михайловна прослужила в доме всего пять лет, а потом попросила рассчитать ее к вящей радости Арины. Именно в тот период времени и расцвела, если так можно выразиться, любовь Арины к Савелию Филипповичу. Что же касается Веры Михайловны, то и она как раз стала оказывать воспитателю паныча недвусмысленные знаки внимания. Правда, он, к чести его, сторонился излишне назойливой дамочки, но… разве ж это преграда для ревности? Арина и сама от себя такого не ожидала: в конце концов, они ведь уже немало лет провели под одной крышей, а тут вдруг в один прекрасный день, когда она отдыхала, стоя на балконе и глядя на фонтан в саду, услышала позади себя знакомый голос: — И мне по душе любоваться отсюда закатом, — проговорил Савелий, подойдя к ней. — Ох, вы меня напугали, Савелий Филиппович! — чуть вздрогнув, проговорила Арина. — Простите, — смутился он, — я не хотел. — Что Лев Петрович, — спросила Арина, чтобы поддержать разговор, — изволили наконец выпить микстуру? — мальчик тогда как раз простудился и лежал в постели. А чтобы заставить его принять лекарство требовалось приложить ой, как много сил. — Лариса Викторовна пригрозили даже высечь бедолагу, как только он поправится. Окончательно же Лев Петрович сдались лишь тогда, когда Петр Иванович пообещали ему прогулку верхом, а Лариса Петровна принесла, если так можно выразиться, себя в жертву и тоже выпила глоток той микстуры. Дабы братцу не обидно было. Кроме того, она ведь тоже начала покашливать, так что ей оно на пользу. — Они даже тут неразлучны, — улыбнулась Арина, — все делают вместе: и озорничают, и грустят и даже вон, болеют. — Дай бог, чтобы они всю жизнь вот так же друг за дружку стояли, — задумчиво проговорил Савелий. — Дай бог! — кивнула Арина. — Вы знаете, — тихо проговорил он, — когда-то я думал, что у меня тоже есть братья и сестры. Пусть они мне родные только наполовину, но ведь кровь-то одна у нас! Я даже и не знал поначалу, что молодой хозяин, при котором я состоял (ну, это в той семье, где я прежде служил), мой брат. По отцу. Но я любил его, как родного брата, клянусь! Потом-то я, конечно, догадался обо всем. Да и отец, родной мой отец, все подтвердил. И в завещании даже указал — признал меня. Но после его смерти все они заявили, что не надобен я им более в их доме. Я им никто! Так и сказали. — И даже тот, о ком вы заботились? — с болью глядя на него спросила Арина. Савелий грустно покачал головой: — Нет, он-то как раз пожалел меня, уговаривал остаться, но старший брат ему не позволил. Так что с тех пор у меня никого на этом свете не осталось. Ну, разве что теперь вот, молодой хозяин. Я ж за ним, сами видите, как за родным. — У вас золотое сердце, Савелий Филиппович! — воскликнула Арина, повернувшись к нему и, не отрываясь, глядя прямо в глаза. — Вы простили тех, кто по сути предал вас. И вы столь смиренно несете свой крест, что… — Так другого-то попросту и не остается, — просто ответил он. — А вот вы, — еще тише прибавил он, — вы, Ирина Григорьевна, удивительная! Вы ведь даже не представляете, как вы чисты, благородны и добры. — Будет уж вам! — махнула она рукой. — Я говорю серьезно, Ирина Григорьевна, вашей преданности также впору позавидовать. Вы столько лет верой и правдой служите пани, любите ее, как сестру. Сам пан это признает, так что, без ложной скромности вы могли бы собой гордиться. — Это мой долг, — пожала плечами Арина. — А в сущности, у меня ведь тоже никого больше и нет. Да и жизнь, можно сказать, уже прошла. — Не говорите так, — он взял ее за руку и бережно, точно хрустальную, поднес ее к губам, — ваша жизнь, ваше счастье — впереди! — Если только, — придвинулась она к нему, — рядом будете вы! — Ирина Григорьевна, — прошептал он, но Арина ничего не ответила. Осмелев окончательно, она сама, первая, поцеловала его. Она помнила, как Лариса Викторовна давно, еще на заре ее романа с Петром Ивановичем, обмолвилась, что «ждать у моря погоды — это дело гиблое». А после сама написала своему милому письмо с просьбой о встрече, и уже на следующий день как раз и велела Арине отправляться ночевать на первый этаж. Выходит, решила она, хозяйка абсолютно права. Свое счастье, образно выражаясь, надо ковать самой. С той поры они с Савелием не разлучались до того самого дня, когда он уехал вместе со Львом Петровичем в Петербург. Савелий, стоит сказать, несколько раз предлагал ей повенчаться, правда, всякий раз неимоверно робел, и это было неимоверно трогательно. — Мне нечего вам предложить, Ирина Григорьевна, кроме души своей, — вздыхал он. — Я ведь… простой человек. Незаконнорожденный к тому же. Да и лет мне уже, сами знаете, достаточно. — Я тоже давно уже не девочка, — улыбаясь, Арина гладила его по волосам, — и у меня, кроме сердца и души моей, ничего нет. Но они — ваши, и вам это прекрасно известно. Заканчивалось все обычно тем, что они клялись в очередной раз друг другу в любви, обещали не расставаться, и сходились на том, что следует покуда оставить все как есть. К чему смешить людей, ведь правда же? Петр Иванович, царствие ему небесное, еще когда жив был, несколько раз намекал Савелию, что они с Ларисой Викторовной ни в коей мере не станут препятствовать браку Савелия и Арины. Вовсе даже напротив: они готовы помочь им, заплатить жалованье за год вперед и сверх того выделить определенную сумму в качестве свадебного подарка. Тех денег вполне хватило бы, чтобы зажить своим домом, буде новобрачные того захотели. Но Савелий с Ариной, поблагодарив, решили все же отложить торжество до тех пор, пока юные господа, их милые воспитанники, не пойдут в гимназию. А потом не стало Петра Ивановича, и Арина уже попросту не могла бросить Ларису Викторовну. Та, бедняжка, была вне себя от горя, да и после — ей бы тяжко пришлось совсем одной. А так — все родная, живая душа рядом. Если вдуматься, она и впрямь привязана к ней, как к сестре. Да и Савелий был с ней согласен, ему также невмоготу было бросить Льва Петровича, тем более, что мальчик тоже любил его, доверял и, без сомнения, страдал бы, ежели им пришлось расстаться. Словом, время шло, каждый день находились новые обязанности, а потом они с Савелием вдруг поняли, что ни к чему ждать какого-то особого дня. Они ведь по сути-то давно уже вместе, им так хорошо вдвоем, они совершенно счастливы. Так что сельский священник отец Илларион обвенчал их безо всяких разговоров, а что до свадебного торжества — так оно и впрямь, лишнее. В Червинке, кроме хозяйки да вездесущей кухарки Павлины, пожалуй, никто и не знал, что они женаты. А то, что любовь промеж ними, оно уже ни для не было новостью, и сплетнями теми давным-давно пресытились.

***

— Ну, вот, — доложила Павлина, — с обедом, значит, все. Пирог поставила, так что, как приедут, так он как раз и поспеет! Что, Аринушка, — подмигнула ей Павлина, — заждалась, поди, милого дружка-то? — Ой, да будет, Павлина Йосиповна, что вы меня конфузите? — Арина почувствовала, как запылали щеки, точно у юной барышни при виде кавалера. — Да я ж вижу, что ты, точно роза майская, цветешь да от счастья светишься! Чего уж тут конфузиться! — Ведь так давно не виделись, — кивнула Арина, — стосковалась, конечно, сил нет. — Ну, вот, давно бы так! — Ирина Григорьевна, тетка Павла, — в кухю заглянула сияющая, как новенький червонец, Настасья, — коляска паныча уже на подъезде к Червинке. Казачок прибежал, говорит, вот, с минуты на минуту будут тут! — Ты бы лучше пошла да поглядела, что там в комнатах, — напустила на себя излишне строгий вид Арина. — Все в порядке, я только что оттуда! — отмахнулась от нее Настасья. — Пани надобно сказать, она просила сразу же сообщить! — Я сама, — отозвалась Арина и прибавила, переглянувшись с Павлиной, — прямо к ней и отправлюсь. А ты, Настасья, ступай уж на крыльцо встречать Льва Петровича. Настасья не заставила себя ждать и мигом умчалась, а Арина лишь укоризненно покачала головой: вот же бестолковая девчонка, кажется, всерьез вбила себе в голову, что может заинтересовать собою молодого пана. — Ладно, — кивнула она Павлине, — не буду мешать, у вас ведь еще столько дел. — И то верно, а то этих глупышек ведь не допросишься! — проворчала Павлина. — Я пришлю вам Глашу, — сказала Арина, — а для начала выдам ей на орехи, чтобы не прохлаждалась почем зря. После этого она оставила Павлину одну и поспешила к Ларисе Викторовне с радостным известием. Она ведь и впрямь уже заждалась приезда любимого сына.