Внезапные откровения

Олег несколько опечален всем произошедшим. Вернее, даже не так. Он пиздецки зол, бля! До бешенства. До красной пелены перед глазами. До жажды вспарывать глотки и купаться в фонтанах крови. А до такого состояния довести Волкова очень сложно… Но некоторым, блядь, удаётся! Олег зол на Серого за весь тот пиздец, который учинил Разумовский. Олег зол на блядского психиатра, на злоебучего мудака майора, на несчастного его напарника, и на ёбаную журналистку он тоже зол! Олег зол, и не собирается подавлять в себе это чувство. Он намерен дать ему выход, потому что знает: в противном случае, всё закончится охуительно громадной бедой, в процессе наступления разрастающейся вширь и вглубь до пугающих масштабов. Олег злится, собирая группу, злится в самолёте, злится в вертушке, злится на водительском сидении джипа, и, разнося сраную больницу с проблядским доктором к хуям — он злится тоже! Но внешне остаётся поразительно, до ёбаной оскомины спокойным. Он пиздит дока ебальником об стол, методично ломает ему все пальцы и рёбра, слушая подробный рассказ о том, как и чем психиатр лечил его друга, разбавленный мольбами, скулежом и стонами. Не помогает. Волков выпускает ему в грудак обойму, гасит санитаров, одного за другим, и идёт по больничным коридорам тёмной смертоносной тенью, не вдумываясь в то, что делает сам и что творится за его спиной. Ни тоски, ни жалости. Он видит цель — и устранит любые препятствия на пути к ней. Любой ценой. Без вариантов. Кровавая пелена застит глаза. Олег внутренне кипит. Как ребёнок, блядь! Он отвернулся на секунду, ненадолго оставил Разумовского одного — и что в итоге?! Этот ебанашка разнёс Питер и угодил в дурку! А всё почему? Потому что, сука, жажда справедливости? Нет, блядь! Потому что недостаток внимания! Потому что детская психологическая травма. Потому что Сергея нельзя оставлять одного, иначе Разумовский такой хуйни наделает, последствия которой целая армия наёмников хрен разгребёт. Олег злится и вышибает с ноги дверь одиночной больничной палаты. И бурлящая, кипучая, едкая, горячая, как лава, злость, резко остывает. Всё внутри каменеет, когда он видит бледного, усталого, измученного, тощего Серого. От прежнего Разумовского, в лучшем случае, осталась половина. Олег, мягко говоря, охуевает, а заставить Волкова охуеть в этом мире может очень немногое. Дальше становится хуже. Серёжа не узнаёт его. Серёжа орёт матом, с дикой, дурной силой, отбиваясь. Серёжа несёт какой-то бред и пытается выцарапать ему глаза, но, объективно, Олег сильнее, и потому просто сгребает Разумовского, закидывая на плечо. Серёжа верещит, как резаный ворон, лупит Олега кулаками по спине и до хрипа орёт: — Пошёл вон!!! Сука! Падла! Оставь меня в покое! Я видеть тебя не желаю! Мразь!!! Поставь меня, уёбище крылатое!!! Отпусти! Пусти!!! Блядь! Санитары!!! У Олега сдают нервы, и он просто затыкает ему пасть своей чёрной косынкой. Но и это мало помогает. Около джипа Разумовский выплёвывает косынку и пытается съездить ему по морде. Олег тяжко выдыхает, глухо произносит: «Прости, Серый» — и вырубает его одним выверенным точным ударом. Волков увозит Разумовского прочь от всего того дерьма, в которое он ухитрился вляпаться, пока Олега не было рядом. Сначала вертушка, потом внедорожник. Обколотый Серый спит, как младенец, а в редкие минуты бодрствования хреново соображает, где он и кто. То ревмя ревёт, то орёт дурниной. Заповедная непуганая глушь встречает их щетинящимися кедрами и соснами, птичьими трелями и деревенским спокойствием русской глубинки. Олег окидывает взглядом двухэтажный бревенчатый дом в окружении фруктовых деревьев, поглубже вдыхает напитанный ароматами хвои и лесного разнотравья, сладкий воздух, и сначала заносит в дом багаж, а после подхватывает на руки лёгкого, как пушинка, Сергея. Он относит его в спальню на втором этаже, укладывает на огромную кровать, задёргивает шторы и решает, что с этой минуты места колёсам и ширке в их жизни не будет. Их. Хватит, нахуй! Он заебался бегать от судьбы, от Серёги и себя. Слишком долго бегал. Не одни сапоги истоптал, обагрил руки кровью, херову гору времени проебал на чужой земле — а толку? К Серому как тянуло с оглушительной непреодолимой силой, так и тянет, и никакие рыженькие девочки и мальчики, никакие командировки, никакая армия, никакое кровавое мочилово не выбьет эту придурь из башки и не вырвет Серёгу из сердца. Намертво врос. Свой. Единственный родной человек. Самый близкий на всём белом свете. Олег садится на пол у постели и решает, что теперь они заживут по-новому. Хватит. Отбегал. Надо посмотреть Серому в глаза и сказать всю правду. А там… Захочет — по харе пропишет. Захочет — выпрет к чертям, когда немного оклемается. Если прогонит — Олег уйдёт. Как побитая собака уползёт, поджав хвост, и больше не вернётся никогда. Снова отправится воевать, намеренно искать смерть свою, и будет надеяться, что найдёт. Но по собственному желанию он Серёгу больше не оставит. Только если велит уйти. Потому что лишь его слово для Олега — закон. Потому что он родной. Единственный. Свой. Осталось дождаться, когда свой начнёт хоть что-то соображать, вывалить на его рыжую обросшую башку всю правду — и пусть осмысляет. Волков накрывает худую кисть со сбитыми казанками, поглаживает разбитые костяшки и, переплетая пальцы, целует холодную ладонь. — Волче… — рвано выдыхает Разумовский сквозь сон, всхлипывает, отшатывается и начинает метаться по постели. Бледный лоб покрывается испариной, отросшие волосы липнут к коже. Серёга кусает губы и стонет, выгибаясь на простынях. Олегу больно на это смотреть. Олегу хочется зацеловать синяки от капельниц и губами собрать серебристые росинки слёз с бледных впалых щёк. А ещё Олег злится на самого себя. Просто неебически бесится. Его изнутри жрёт чувство вины, оттяпывая огромные куски души острыми когтями. Как он, сука, мог бросить Серого одного?! Как он мог?! Хочется завыть и побиться башкой о стену. Но, вместо этого, Волков разбирает вещи и готовит ужин, который точно не собирается жрать. Кусок в горло не лезет. Получается только курить и наматывать круги по кухне, поставив Серому капельницы. Детокс оказывается жёстким и на редкость паскудным. Серёжу ломает так, как не ломало никогда. Разумовский орёт и крушит всё в спальне к чертям. Он вопит не своим голосом: «Выпусти нас! Выпусти нас, сука! Волче! Иуда! Предатель! Мразь! Выпусти!!! Мы всё равно выйдем отсюда! Олег, сука! Олег!!!» — Волков не ведётся. Волков понимает и прощает, как прощают всё нерадивому, шкодливому, но до одури любимому ребёнку, как прощают младшему брату или единственному дорогому человеку. Олег прощает, стискивая зубы до скрежета и до хруста сжимая кулаки, потому что боль Серого ему в тысячу раз больнее собственной. Серёжу ломает. Серёжу полощет. Серёжа бесится. У Серёжи болят кости, и похуй, что в них нет нервных окончаний — расскажи мне, сука, а я тебе, тварь, расскажу, как они могут болеть! Серёжа выдёргивает иголки капельниц и орёт, что чувствует, как вены скручиваются в жгуты и как натягиваются сухожилия. По мере того, как его печень справляется со всей той дрянью, которой Разумовского накачивали в больнице, Сергей становится ещё невыносимее и истеричнее. Олег наблюдает за всем этим, и ему страшно. Ему, пару раз прошедшему через ад, страшно. А казалось бы, Волкова в этой жизни уже ничем не испугать. Ему страшно и больно. И желание побиться башкой о стену растёт в геометрической прогрессии. Сергей его не узнаёт. Сергей орёт: «Лжец! Дрянь крылатая! Прекрати, сука!!! Прекрати! Покажи мне своё истинное ебало, ты, пернатая мразь!» Сергей не ест. Сергей швыряет в Волкова подносы с едой, хреначит тарелками о захлопнувшуюся за Олегом дверь и сыплет проклятиями во все стороны, будто из рога изобилия. Они не разговаривают нормально. Разумовский ему не верит, и Олегу от этого хочется выть. И Серому хочется. И Разумовский, в отличие от Олега, ни в чем себе не отказывает. Они сидят ночами, прижимаясь спинами к лакированной поверхности по разные стороны двери спальни Серого, и тот глухо воет, небось, раскачиваясь из стороны в сторону и запуская длинные тощие пальцы в волосы. — Серёг, впусти меня, — хрипло от долгого молчания, просит Волков, прижимая ладонь к прохладной древесине. — Пошёл вон, — Сергей отзывается тоже хрипло, но по другой причине — орал, пока голос не сорвал. — Я тебя видеть не хочу, лжец. Я тебе, сука, больше не верю! — он всхлипывает, шмыгает носом и снова воет в полный голос. — Как ты мог?! Как ты, сука, мог?! Почему он?! Почему, Птица?! Ты же знаешь, как… Кому, если не тебе, знать, как я его люблю?! — Олегу кажется, что сердце замирает в груди, падает в пятки и, кувыркнувшись, скачет обратно, готовое проломить грудак. — Никогда не прощу! Никогда! Мы даже не похоронили его нормально, тварь ты! — опять срывается на ор Разумовский. — Птица, сука, прекрати маскарад! Прекрати!!! — Серёжа, это же я, Олег, — делает очередную попытку Волков. — Открой дверь, Серый. — Морду свою истинную покажи, уёбище — тогда открою! — злобно гаркает Сергей, снова завывая и гулко прикладываясь лопатками о дверь. — Не смей делать то, что ты делаешь! Манипулятор грёбаный! Мразь пернатая! Он был для меня всем! Всем моим миром! Всё, что я делал, я делал для… — Разумовский рвано выдыхает, глухо скулит и, набирая побольше воздуха в лёгкие, орёт: — Смени личину, тварь! Не смей порочить его память!!! Олег выдыхает, качает головой и обречённо утыкается лбом в колени. — Серёжа, это же я, Олег, — делает энную попытку он. — Пошёл вон! — орёт Серый. — Не смей! Не смей, сука! Я тебе больше не верю! Его нет! — Бля, — выдыхает Олег, выпрямляясь, и расплывается в улыбке от внезапно пришедшей идеи. — Я знаю, что делать! Серый! Никуда не уходи! Он мчится в кухню, находит бутылку водки, хватает стаканы, пачку сигарет со стола и, сигая через две ступеньки, возвращается к двери. Выдыхает, отпивает из горла, закуривает и плюхается жопой на пол. Один короткий стук и два длинных. — Ты здесь? Из-за двери слышатся два длинных стука и один короткий. — Откроешь? — делает попытку Волков. — Тебе — нет, — чеканит Сергей. Олег выдыхает дым, стряхивает пепел в пустой стакан и не поёт — говорит: «Мы кровью пишем нашу жизнь, не веря больше в миражи». Замок гулко щёлкает, дверь резко распахивается, и Волков, к стыду своему, не успевший среагировать, бухается лопатками на пол у ног Сергея. — Волче? — хрипло, неверяще выдыхает Разумовский, грохается на пол рядом, ощутимо прикладываясь коленями о паркет, сгребает Волкова, стискивает в удушающих объятиях, ржёт и плачет. — Ты! Это действительно ты! Олег обнимает его, поглаживает по волосам, утыкается носом в висок и улыбается. — Серый, курить будешь? — Я тебя убью, зараза! — Разумовский продолжает ржать, по бледным впалым щекам катятся слёзы, которые Олег стирает подушечками больших пальцев, в зародыше задавив порыв сцеловать. — Я… Ты в курсе, что ты погиб? — Ага, — Волков поглаживает его по волосам и всё-таки целует в макушку. — Ты в курсе, что здесь тоже можно залезть на подоконник и свесить ноги наружу? А ещё здесь есть гитара и швепс. Водку будешь? — Буду, — отзывается усталый, бледный, осунувшийся Серый, улыбаясь своей прежней улыбкой, но, выдохнув, заметно мрачнеет, по-птичьи склоняет голову набок и пристально смотрит на Олега. — А я ведь похоронил тебя, Волче, — качает головой он, и голос его как-то неуловимо меняется. — Значит, я долго проживу, — улыбается Волков в ответ. — Давай свою водку, — требует Разумовский. — Без швепса. Олег скептически изгибает бровь. — Почтим память Олега Волкова минутой молчания? — иронично предлагает он. — Сейчас въебу, — сощурившись, предупреждает Серый на полном серьёзе. — Ты знаешь, сколько ты мёртвый мне снился, пока я под галоперидолом и разной наркотой валялся в комнате с белым потолком? — уже мягче выдыхает он, утыкаясь лбом в плечо Волкова. — Прости, Серый, — шепчет тот, поглаживая Разумовского по затылку. — Прости, родной. — Ещё раз выкинешь такое, — недобро улыбается Сергей, выпрямляясь и глядя на него зарёваными глазами, — и я сам тебя найду и грохну. — Договорились, — покладисто соглашается Олег, и ему кажется, что на миг на дне глаз Серого вспыхивают жёлтые искры. Они пьют почти всю ночь так, будто не было горящего Питера, не было Сирии, горы трупов, психушки… Будто не было ничего. Будто им снова по восемнадцать, ещё месяц до первого сентября, и жизнь только начинается. А ещё они поют, сидя спиной к спине на полу тёмной разнесённой вдребезги спальни — как тогда, в последний год в приюте, как перед армией, как… Как они оказываются в одной постели — Волков не знает. Серёжа потрясающе тёплый, до щемящей нежности родной и такой близкий, что хочется лбом уткнуться в его колени и выть, выть, вымаливая прощение. Он пахнет водкой, табачным дымом и больницей. Крайний запах, вьевшийся под кожу, пропитавший волосы, Олегу не нравится. Раньше Серёжа пах яблочными леденцами, скошенной травой, дождём и солнцем, и Волкову это нравилось больше. Олег едва дышит, поглаживая растёкшегося по груди Серёгу по спутанным волосам, слушает тихое дыхание с редкими всхлипами и ловит себя на мысли, что Разумовского хочется целовать — всего, с головы до ног, просто осыпать хаотичными короткими поцелуями, бухнуться на колени, обнять и прижаться виском к животу, ощущая, как Серый запускает тонкие подрагивающие пальцы в волосы. — Леж, — выдыхает сонный Разумовский, ёрзает и тычется губами в шею там, где под кожей бьётся пульс, и кажется, если он поцелует сейчас, Волков просто сдохнет. Слушая размеренное, спокойное сердцебиение Сергея, Олег не может уснуть. Не может сомкнуть глаз. Собственное сердцебиение ему кажется настолько гулким, что способно разбудить Серого. Кажется, ещё совсем немного — и поедет крыша уже у него самого. Только здесь, в тихой деревушке на краю географии, только после того, как Разумовский немного приходит в себя, Волков осознаёт, как неебически, пиздецки, до воя он скучал по нему.