Внезапные откровения

В одночасье рухнувшая жизнь Олега в приюте обретает новый фундамент, и этот фундамент — Сергей Разумовский. Странный рыжий мальчишка, больно умный для своих лет, больно правильный, за что и огребает регулярно. Изначально Олег ни с кем не планирует дружить. Он вообще ничего не планирует и не знает, как теперь жить дальше. Раньше константой были родители. Он ищет теперь хоть какой-то смысл к чему-то стремиться и что-то делать, но тщетно — не находит. Судьба находит и решает всё за него сама. Она сводит их в пустом спортзале, и Олег в первые минуты три общения просто осмысляет, чем же всем местным не угодил этот пацан. Не то чтобы выскочка, не то чтобы язва — он просто… Другой. Это не отталкивает Олега, а напротив, вызывает живой интерес. Разумовского хочется узнать получше, и Волков узнаёт — так упорно и с таким интересом, что не замечает, в какой именно момент приобретает новый смысл. Для Серёжи. Он теперь живёт для Серёжи. Потому что Разумовский хрупкий и лезущий на рожон, потому что Серёжа нуждается в поддержке и заботе, потому что Серёжа… Искренний? Потому что он — единственный человек на свете, которому на Олега не наплевать. Однажды он просто сидит на уроке математики, пишет очередную записку Серому на полях тетради, и понимает, что вот он — его смысл — рядом, с хрустом грызёт яблочный леденец, оставшийся из новогоднего подарка Олега, наматывает рыжую прядь волос на палец и не слушает учителя. Потому что умнее. Потому что он сам уже давно прочёл эту тему. И не только эту, и много других, не только по этому предмету. Потому он не слушает. Потому ему скучно. С местными ребятами скучно, и со старшаками было бы скучно. Все не дотягивают до его уровня. И Волков не понимает, почему же Сергей продолжает дружить с ним. Сам Олег от гениальности очень далёк. Серый пинает его ногой под партой, вырывает листок тетради, на котором, поверх графического изображения волчьей башки, темнеет пара строчек, выведенных тонким аккуратным почерком. Олег читает, прыскает в ладонь, почти ржёт, пишет рядом ответ так размашисто, что два слова занимают практически весь лист, и думает, что не хочет разбираться — почему. Серый выбрал его, вернее, не так — они выбрали друг друга — и этого достаточно. Это становится константой Олега на долгие годы. С Серым легко и весело. С Серым так правильно, будто он — продолжение самого Олега. Они совершенно разные, но отлично дополняют друг друга. Серёга иногда смотрит на Волкова так, что внутри крепнет и разрастается какое-то странное чувство вроде гордости. Олег восхищается им и хочет защищать. По возможности, от всех и всего на свете. Но Серый нередко лезет на рожон сам, будто даже искренне стремится огрести. Олег всерьёз, конечно, этого не допускает. Впервые обнаружив его со сбитыми костяшками, со счёсанными коленями, с сухой листвой в рыжих волосах, Волков звереет. Алая пелена застит глаза, и Олег перестаёт понимать, что, как и зачем делает. Он вылавливает пацанов Илюхи и прописывает ему самому в рыло от всех душевных щедрот. Естественно, завязывается драка, из которой Олег выходит с расквашенным носом и разбитыми казанками. Илюхе в этом плане везёт меньше. Волков думает, что вывих вправлять будет больно. К моменту, когда Разумовский, шмыгая носом, выходит из медпункта, и Олег, и Артур, и Илюха с Кабаном — все счастливые и нарядные у директора. Только это особо никого не останавливает. Серый периодически ехидничает и умничает, Артур или Илья периодически пытаются дать ему в табло, Олег периодически раскрашивает им носы, и всех их, вместе или порознь, периодически наказывают, что, как воспитательная мера, абсолютно не действует ни на кого. Волков ревностно защищает своё, потому что боль Серёги ему больнее собственной, потому что, кроме Серого, у него в этом мире вообще нет никого, и Олег всегда будет на его стороне, всегда будет защищать его — до последнего вздоха, до последней капли крови. Олегу больно смотреть, как Серёга плачет. Но они взрослеют, и Серёга как-то постепенно разучивается плакать, благополучно забывая, как это делается. Он больше не плачет. Обалденно красиво рисует жуткие картинки, делает пакости тупым, по его мнению, учителям, и, в ответ на оскорбления со стороны сверстников, ехидно шипит колкие гадости без единого матюка. Они всегда вместе. Постоянно. Олег не замечает, когда они врастают друг в друга настолько, что один без другого перестает чувствовать себя завершённым. Они всегда рядом. Тактильный контакт становится таким же необходимым, как воздух. Серого надо держать за руку, когда он просыпается посреди ночи, или накрыть плечо ладонью, когда Серёжа порывается дать в табло зарвавшемуся хаму, совершенно не умея этого. Простое прикосновение успокаивает их обоих. Втащить Илье — святое дело, но это Олег, как правило, берёт на себя. Надо заправить прядь рыжих волос за ухо, когда Разумовский склоняется над конспектами, надо сжать пальцы на его колене под партой, когда в глазах Серёги вспыхивает пламя, и он готов начать доказывать учителю, что тот городит откровенную херню, да ещё при всём классе. Это так просто, привычно и не требует дополнительных обоснований. Просто надо. Просто они — как единое целое. Олегу иногда даже кажется, что они способны физически чувствовать боль друг друга. На улице промозглый октябрь. Олег волнуется, долго ищет Серого по всем излюбленным местам в дальних углах библиотек, не находит, и понимает, что дело хреново пахнет. Опять Илья. Некому больше. Остальные с Волковым разумно стараются не ссориться. Вовремя подоспев, он выскакивает на задний двор, но до поры решает не вмешиваться. Слушает, стоя у берёзы, очередной ехидный Серёгин монолог и думает, что надо научить Серого драться. Одними словами свою правоту не отстоишь, особенно когда вокруг узколобые дебилы. А вот в пятак — это действенно, это отличный безотказный способ отстоять свои убеждения. И Олег учит его. Учит упрямо и безуспешно. Боец из Серого — как из Олега балерина — танцевать вроде умеет, но в пачке смотреться будет глупо и смешно. Серёжа просто другой — хрупкий, ломкий, утончённый. Красивый. Олег это понимает, играя с ним в баскетбол одним из осенних вечеров. Наблюдая, как Серёга, упирая ладони в колени, пытается отдышаться после очередного броска, Волков осознает, что тот прекрасен. Запыхавшийся, мокрый и румяный Серый будто светится изнутри каким-то завораживающим нечеловеческим мерцанием. И это настолько красиво, настолько непостижимо и восхитительно, что никакие картины эпохи Возрождения, никакие статуи и прочая лабуда, от которой так тащится Разумовский, и близко не стояли. Он сам — как произведение искусства. Волков думает, что хотеть слизнуть испарину с виска произведения искусства — это кощунство. А ещё думает, что никакие Алёнки и Насти никогда не сравнятся с Серёгой. Серый — живой, настоящий, такой понятный, что иногда не надо слов, и в то же время удивляющий каждый день, такой близкий, что к нему хочется прикасаться постоянно. Он пахнет леденцами и грозой, а не искусственной сладкой хернёй, как эти Насти и Алёнки. Серый ближе всех. Никакая Алёнка его не заменит. Он родной. Его хочется радовать. Хочется видеть, как он улыбается. Хочется слышать его смех. Олег не понимает, в какой момент его клинит окончательно. Он не осознаёт, когда двадцати четырёх часов в сутках становится до воя мало, потому что с Серёгой хочется говорить, говорить, говорить… А ещё Серёге хочется дарить цветы. Ободрать для него клумбу или две. И пусть за это накажут — похер всё. Когда Серый рядом, всё вообще похер. Они вместе, а значит, как-то всё будет. Справятся. Вместе. Со всем на свете. Олегу, который нихера не поэт, хочется писать стихи. Хочется творить такую несусветную херню, которую он никогда в жизни своей не творил. Просто, чтобы Серёжа улыбался. И это должно бы Олега напугать, но оно не пугает. Оно окрыляет. Оно дарит такой охеренный заряд энергии, от которого хочется летать. Пацаны поглядывают на них и глумливо усмехаются. Даже Кабан, которым можно пугать маленьких детей, вроде встречается с Люськой. — Педик, — как-то бросает в спину Разумовскому Илья в коридоре, и идущий мимо Олег молча перехватывает Илюху за затылок, впечатывая рожей в подоконник. Илья, конечно, в долгу не остаётся. У директора оба молчат. Серый ждёт Олега под дверью, нервно догрызая ногти на правой руке. Ждущий Илью Кабан тихо резюмирует, обращаясь к Люське: — «И». ПедикИ. Серый вытирает рукавом кровь под носом Олега, и только это останавливает Волкова и спасает Кабана, возможно, от перелома. Люся тоже встаёт между ними, поворачивается к Кабану лицом и что-то шепчет. А Олег всегда с Серым, и в сторону разных там Люсек даже не смотрит. Он их не понимает, и ему не нравится, как они пахнут. И нет у него времени на Люсек. Всё его время принадлежит Серёже. Олегу хочется, чтобы он улыбался. Серёжа улыбается, когда читает о своих статуях, говорит об искусстве или железе, или рисует. Олег решает, что о статуях Серёжа и так читает слишком много, с железом можно придумать что-то позже, а пока Волков зарабатывает на подарок Серому тем, что после занятий помогает продавщицам в небольшом гастрономе на окраине разгружать товар. На Новый год Олег дарит Серому цветные карандаши и альбом. Серёжа улыбается и увлечённо рисует, а Волков улыбается, глядя на него. Подработка в магазине входит в привычку. Тётки уже все свои, усталые и добрые, они иногда приплачивают сверх обещанного, а иногда угощают конфетами или газировкой. Олег всё сладкое тянет Серому. После сладкого Разумовский тоже улыбается и по ночам не дёргается от кошмаров. Кошмары Серому снятся с тех пор, как Волков знает его. Возможно, ещё раньше. Серёжа никогда подробно не рассказывает, о чём они. Просто орёт и вскакивает, а иногда мечется по постели. Тогда Олег тихонько сползает со своей кровати и, пока Разумовский не разбудил всех, расталкивает его, а затем забирается к нему под одеяло и обнимает. Рядом с ним Серый спит спокойно. Волков не спит вовсе, а перед рассветом бесшумно ускользает. По вечерам они смываются через дыру в заборе и долго сидят на пустыре. После таких побегов Серый тоже спит спокойнее. Под звёздным небом легче дышится. Они подолгу говорят, валяясь на бетонных плитах, прогретых за день солнцем. Серый рисует. Олег зубрит сраную химию, чтоб она, сука, сгорела! Иногда они просто валяются, без химии и альбома, смотрят в тёмное небо, усыпанное мириадами звёзд, и поют. Серёже нравится, как Олег поёт, а Олегу нравится, как Серый рисует. Волков по выходным начинает разгружать вагоны. Копит на акриловые краски и гитару. Хочет научиться играть, и в итоге своего добивается. Краски появляются через два месяца. Потом гитара. Обыкновенная кунгурская чёрная аккустика. Серый её немедленно конфискует, колотит свои краски и, пока они сидят на бетонной плите среди пустыря, расписывает берёзами и журавлями, а после гордо возвращает Волкову. Звучать она начинает хуже, зато глаз от неё не отвести. Они с Серым продолжают смываться вечерами на пустырь, чтобы попеть, или в спортзал, чтобы потренироваться. Никакого мастерства в рукопашном бою Серёжа, конечно, не достигает. Он не слышит или не слушает Олега, не хочет понимать, что эмоции нужно блокировать, он руководствуется, в основном, исключительно ими, не концентрируется, и в итоге всегда оказывается на лопатках. Они валяются на матах в спортзале. Серый смеётся сквозь сбитое дыхание: — Я сдаюсь! Слезь с меня! — О чём ты вообще думаешь? — без тени улыбки спрашивает Олег, продолжая удерживать его запястья одной ладонью. — Ты легко мог бы справиться со мной. Серёжа под ним хрупкий, тёплый, и так близко, что гулкое сердцебиение ощущается сквозь слои ткани. Олегу хочется уткнуться носом в рыжие волосы над виском, вдохнуть поглубже запах грозы и леденцов, мазнуть губами по коже… И от этого настолько жутко, что Волков вскакивает, как ошпаренный. — О сникерсе, — честно признаётся Серый и хмурится. — Ты чего? — Да поздно уже, — отмахивается Олег, протягивая ему руку и помогает подняться. — Идти пора, пока не хватились. А позже, лёжа в постели, представляет, как всё-таки мажет губами по правой скуле, как разжимает пальцы на запястьях Серёжи, и тот не отталкивает, а накрывает ладонью затылок и притягивает, как гулко бьётся его сердце, какие тёплые у него руки, как он сорвано дышит и зовёт по имени. Им по семнадцать, за окнами цветёт весна, и Олег ловит себя на мысли, что любуется Серым раз в сто чаще, чем это вообще позволительно. Хочется уткнуться носом в рыжие волосы, обнять Разумовского и просто дышать им, потому что выпускной совсем близко, и никто не знает, что там — дальше, а на всю жизнь не надышишься. Олег беспокоится, но старается не показывать этого, потому что Серый беспокоится ещё больше, а хоть кто-то из них должен оставаться спокойным. Хотя бы внешне. Серёга заставляет его сидеть за конспектами, объясняет алгебру и геометрию, подсовывает учебники, нервно грызёт ногти и безапелляционно заявляет, что в Москву они уедут вместе и поступят тоже вместе — он уже всё решил. Волков ненавидит математику, но любит Серёжу, потому не перечит и зубрит, не понимая примерно нихера. Олег дописывает очередной конспект, закрывает тетрадь и утыкается в неё лбом. По внутренней стороне прикрытых век плывут блядские формулы и уравнения. Второй час ночи. Волкову хочется курить и сдохнуть, и он затрудняется определить, чего, на данном этапе, хочется больше. Серёжа протягивает руку, запускает тёплые пальцы в волосы Олега и поглаживает по голове, перебирая пряди. — Леж, — зовёт он, и в голосе слышна улыбка. — Давай ещё одну тему. Последнюю. Для меня. Олег отлипает мордой от обложки, смотрит в искрящиеся бездонные глаза Серого и вымученно улыбается. — Серёж, можно я залезу под парту и тихо сдохну у твоих ног? — страдальчески вопрошает он. — Нет, — Серёга улыбается, поглаживает его по скуле и смотрит так, что у Волкова щемит в груди и хочется харей отереться о ласкающую ладонь, прикрыть глаза и замурчать. — Ты нужен мне живым, Волче. Олег думает, что если Серый сейчас потянется через парту, склонится и поцелует, он либо сдохнет, либо вызубрит ебучую алгебру от корки до корки. Но Сережа просто ерошит волосы и убирает руку. Им с Серым по восемнадцать, и они поступают, как тот и хотел, вместе. И уезжают в Москву в средине лета. Москва Олегу не нравится, но он сидит и не вякает. Видеть Серого таким воодушевлённым — это бесценно. Наблюдая за ним, Волков понимает, что тянет его назад, а Серому нужно двигаться вперёд. У него большое будущее. С такими идеями и знаниями Разумовский многого добьётся в жизни, а Олег только тормозит его, топчась на месте. Он как балласт. Серому лучше будет без него. Гениальному Серёже обычный Олег будет только мешать. Да ещё со своей любовью. Ляпнет, чего доброго, а Серый, ну, допустим, не пошлёт. Это же Серый. И что тогда? Вся возможная нормальная жизнь Разумовского полетит из-за Олега к херам. Нет. Сережа заслуживает лучшего. Заслуживает нормальную жизнь, которой хочется всем нормальным людям. Это Олег больной. А Сережа нормальный. Он выучится, многого добьётся, женится на какой-то охуенно красивой девчонке, которая родит ему десяток мелких веснушчатых сорванцов, и всё у Разумовского будет хорошо и правильно. И нормально. Без Олега. Осознавать это неприятно. Взрослеть, как оказывается, вообще малоприятно. Но Олег взрослеет. Потому что кто-то из них двоих должен повзрослеть. И Волков решает, что лучше этим кем-то будет он сам. А ещё Олегу страшно. Серый становится навязчивой идеей. Его хочется до одури, и проживание в одной комнате в общаге дурно сказывается на самоконтроле Волкова. Он находит себе девчонку, потому что надо хотя бы попытаться переключиться. Рыжую веснушчатую Ленку с зелёными глазами и звонким смехом. Лена откровенно тупая, и поговорить с ней не о чем. Зато трахается она, как пчёлка, и не исключено, что не только с Олегом. Рыжина Лены полностью компенсирует её тупизну. Где-то на второй неделе знакомства Олег думает, что если Лену поставить раком… От себя делается гадко, перед Серым стыдно, и через месяц он расстаётся с Леной. Он понимает, что никакие Лены, Светы и Тани не помогут. Это не панацея. Он любит Серого — и это не лечится. Никак. Ничем. Вечером первого сентября на первом курсе Волков осознаёт, что единственный, от кого следует защищать Серёжу — это сам Олег. Он понимает, что надо валить — из общаги, из Москвы, из страны. Бухого в хлам Серого даже не приводят — приносят и передают Олегу из рук в руки. Волков честно пытается разозлиться или хотя бы возмутиться, но Разумовский виснет на нём, хрипло ржёт, обнимая за шею, тычется губами и шепчет: — Волче, отнеси меня в постель, — и Олега коротит от этой просьбы. Его мозг воспринимает её не так, как должен воспринимать. Олег за секунды мысленно и относит его в постель, и раздевает, и делает всё то, что уже очень давно хочет сделать. Он ловит себя на мысли, что если склонится ещё на пять миллиметров, обязательно поцелует Серёгу. Не сможет себя тормознуть. Не сможет потом остановить. И его пугает это. Самоконтроль идёт трещинами, а вместе с ним — здравый смысл и логика. Серого хочется — хоть убей. До воя, до скулежа хочется: трезвого, бухого, грустного, радостного, задумчивого, заёбаного учебой — любого. Всегда! Хоть башкой о стены бейся! И никакие тренировки до седьмого пота, никакие спарринги не помогают. Учёба не идёт на ум. Олег вкалывает до полусмерти, потому что им двоим, блядь, за что-то надо жить, а стипендии Серого на двоих катастрофически не хватает. Приползает вечерами, падает полутрупом, а Серёгу всё равно хочется! Волков понимает, что не выдержит долго. Он до дрожи боится сорваться. Боится, что после этого потеряет Серого навсегда. Что всепонимающий и всепрощающий Серёжа не поймет и не простит. Напряжение растёт с каждым днём, и повестка приходит, как избавление. Как единственно правильный выход. Как решение всех проблем. Чем дальше Олег от Серёжи, тем в большей Разумовский безопасности. Волков надеется, что его отправят в самые дальние ебеня, что там остынет башка, пахота вправит мозги, он хорошенько вымотается, и изводить себя мыслями о Сером перестанет. Как бы ни так. Служба в спецназе не вышибает придури из башки. Да, выматывает, да, Олег падает вечерами на простыню полуживой. И думает о Серёге. Снова. Всегда. И понимает, что надо пахать больше. До полусмерти. Наизнос. Чтобы вообще ни единой мысли в башке. По Серёге ломает так, что хочется выть и лезть на казарменные зелёные стены. Ощущение, что Олег тупым ржавым ножом сам отпанахал лучшую половину себя, не покидает ни на секунду. Больно. Больно, блядь! Фантомные боли. Ноет. Ноет та лучшая половина Олега, которая осталась в Москве. Во всех смыслах ноет. Разумовский пишет длинные подробные письма, от которых щемит в груди. Волков не отвечает подробно. Боится, что настрочит лишнего от переизбытка эмоций. Боится сорваться, вывалить всё и потерять Серёжу навсегда. Ему надо переключиться. Надо остудить голову, пока не наделал хуйни. Но смутная догадка, что уже наделал, не даёт Олегу покоя… Не думать — тупо выполнять приказы. Чтобы ничего лишнего. Чтобы только жизнь и смерть. Подворачивается контракт, и Волков решает рискнуть. Вдруг поможет. Умереть не страшно. Страшнее убивать, но и с этим можно справиться, если отключить человеческие чувства. Вот только не помогает. Адреналин не помогает, близость смерти не помогает, постоянная опасность и вынужденная концентрация не помогают тоже. Он думает о Сером в сто раз чаще, чем это вообще позволительно, и не забывает ни на секунду. Поймав первую пулю, он лежит в медсанбате и понимает, что рано. Возвращаться нельзя. Серый строит там свою новую жизнь. Молодой, успешный, процветающий… Если Олег объявится, велика вероятность, что новая успешная жизнь Разумовского полетит к хуям, а Волку этого не хочется. Он решает, что лечение надо продолжить. Надо выбить придурь из башки. Олег без устали прёт по горячим точкам, намеренно танцуя со смертью, играя с ней, и каждый раз выходит живым. И эта пляска нихуя не вышибает ни придурь из башки, ни Разумовского из сердца. К двадцати четырём годам Волков понимает, что самый сложный и изнуряющий бой — это бой с самим собой. И он проигрывает. Давно проиграл. Изначально. Когда ещё сам не знал об этом. Когда впервые заглянул в васильковые глаза Серёги. Олегу хочется вернуться. Хочется упасть перед Серым на колени, обнять за поясницу и вымаливать прощение. Только он не знает, как возвращаться. Как теперь смотреть Серёге в глаза. Прошло столько времени. Сможет ли Серый простить?.. Олег смалодушничал, и теперь ему стыдно возвращаться, а скитаться осточертело. Хочется к родным берёзам, питерским дождям и белым ночам. Но сильнее, чем по Питеру, он тоскует по Разумовскому. И помнит, как тот запрокидывает голову, когда искренне смеётся, как блестят его глаза. Олег помнит, что Серый пахнет грозой и солнцем, пахнет яблочными леденцами и спрайтом. Он помнит, какой Серёга тёплый, и от этого хочется выть. Тактильного контакта не хватает до дрожи. Правильного тактильного контакта. Не хватает ощущения доверия. Не хватает тепла. Все случайные девочки и мальчики сливаются в его памяти в бесформенное пятно, не оставляя следа в сердце. Нужно другое лекарство. Позабористей. Вадим подворачивается случайно и вроде на какое-то время отвлекает, но лишь до тех пор, пока Волков не осознаёт, кто перед ним. Вадик — не панацея. Он не помогает тоже, хоть и выделяется из общей массы. Слишком отбитый, слишком дурной адреналиновый наркуша. Олега бесят его замашки на любовь к прекрасному, его конское ржание и неуёмная тяга к попсятине. Но Дракон отличный боец и надёжный товарищ. Он не друг. Нет того тепла. Но хороший напарник. Они валяются в постели в сраном боливийском зажопье, солнечные лучи пробиваются сквозь жалюзи, Олег смотрит на Вадьку в полосках неровного рыжеватого света и думает, что пора завязывать с Драконом. Или однажды всё закончится тем, что один другого грохнет. И не исключено, что этим другим будет сам Олег. Вад лениво растекается по постели и улыбается. — Волк, дай тягу. — На, — Олег плюхается на край кровати, и Дракон, перехватывая его за запястье, тянет руку с зажатой меж пальцами сигаретой к губам. Мажет по коже, затягивается и улыбается, ослабляя хватку. Олег руку не высвобождает сам. — Поварёшкин, хер знает, как жизнь повернётся. Если однажды придётся, как это будет? — Вадим выдыхает дым и перекатывается на спину, разжимая пальцы на запястье; Волков скептически изгибает бровь. — Как ты вальнёшь меня? — Не знаю, — Олег падает на спину и выдыхает дым в потолок. — Одна пуля. В голову. Ничего личного. А ты? — Перережу горло, — ведёт плечом Дракон, улыбаясь, и глаза его вспыхивают нездоровым блеском. — Быстро. — Слишком много крови, — замечает Олег и думает, что захлебнуться ему хочется меньше всего. — Когда ты научишься работать чище? — А ты когда научишься не душнить? — кривится Вадим. Волков смотрит на него и прекрасно осознаёт, что с Вадиком надо завязывать. И завязывает через неделю. Их пути расходятся, к счастью Олега, но Волков не оставляет попытки переключиться. Абсолютно тщетные, кстати говоря. Никакие рыженькие девочки и мальчики не производят ожидаемого эффекта и сливаются в один размытый образ без пола, имени, лица и возраста. Не то. Всё не то и все не те. Нет искренности. Серого заменить невозможно. До воя хочется к нему и до дрожи жутко возвращаться. Волков внимательно следит за успехами Разумовского, искренне радуется и прекрасно видит, что теперь-то у него всё хорошо. Всеми непонятый, гениальный хрупкий мальчик вырос и превратился в красивого успешного мужчину. Он больше не нуждается в защите и поддержке Олега. Теперь Волков ему не нужен. Там и без Олега всё в огнях. Думая так, Волков даже не предполагает, насколько всё в огнях в самом хуёвом понимании этого выражения. Олег отчаянно ищет повод вернуться и до поры не находит. Не находит, пока благополучная, успешная жизнь Серёги не накрывается пиздой в один миг.